Перевёрнутый мир Сазанович Елена

Любаша вдруг вцепилась в мои плечи и умоляюще, почти плача попросила.

– Можно к тебе, Ростя? Ну пожалуйста, можно?…

Я знал, она цепляется за любую соломинку. Она хочет выжить. И как всегда, неверно выбирает способ выживания. Потому что видит его только в мужчинах.

– Ведь мы так когда-то любили друг друга, Росточек. Нам так хорошо было вместе. Мы все, все, все, все можем начать сначала. Я ведь теперь многое поняла… Или начинаю понимать.

Отказать нужно было решительно, резко, бесповоротно, иначе я вновь влипну в любовь, которая мне не нужна.

– Нет, Любаша. Я очень ценю наше прошлое, правда, ценю. Но ты не знаешь… Ко мне вернулась Вика.

Любаша расцепила руки, обмякла и устало прикрыла глаза.

– Тогда едем ко мне, ко мне никто не вернулся. – Она назвала адрес.

И минут через двадцать мы были у нее дома. Я мало знал Любашу. Пожалуй, только то, что она всегда казалась очень легкой, веселой, немножко нелепой. Вокруг нее всегда вертелись мужчины, потому что она не умела жить одна. Я не смел ее упрекать за это. Я знал, что у нее мало вкуса и был на все сто уверен, что ее квартира забита дорогими, ненужными и безвкусными вещами. И был искренне ошарашен ее домом – крохотной комнатушкой на последнем этаже. Старый круглый стол, железная кровать, допотопный буфетик с дешевой посудой. Я не мог даже предположить, что она так бедно живет. Единственное, что украшало, делало живым, почти одухотворенным дом – это уйма цветов. Растения были повсюду – на полу, на подоконнике, на столе. Комната сделалась похожей на маленький палисадник, на уютный ботанический садик, на благоухающий розарий. Я вдохнул запахи растений. Мне стало легче. Это не был луг, а модель луга. Но это напомнило мне родину. Захотелось лечь на пол, осторожно дотронуться до нежных лепестков, почувствовать на лице прикосновение сочных зеленых листьев. И попытаться на протекающем потолке разглядеть солнце. Модель родины не могла быть родиной. И все равно на душе стало легче.

– Не ожидал, что так все бедно? – Любаша рассмеялась.

Она вновь становилась прежней беспечной девчонкой.

– Ты первый гость в моем доме. Сам понимаешь, я жила всегда у своих покровителей. И всегда делала вид, что очень богата. Этому я научилась. А когда покровители кончались, прибегала сюда. Ну, как на родину возвращалась. Только зелень, цветы и запахи. Вот такая моя родина.

– У тебя очень хорошая родина. И она так похожа на мою…

Любаша остановила на мне свой пристальный взгляд.

– Ты о чем, Росточек?…

Я вздрогнул. Во мне вновь, именно в этой комнатушке, просыпался забытый Даник.

– Это я так. У меня в квартире тоже много цветов.

– Тоже мне, сравнил. И потом… Они же не твои… Ты даже понятия не имеешь, как какой цветок называется. Ты всегда сторонился природы. Или боялся ее. Почему?

Я приблизился к лантане – кустарнику с нежными цветочками самого разного цвета – желтые, розовые, красные, белые, они удивительно дополняли друг друга и создавали многоцветную гамму.

– Это лантана камара, – пояснила Любаша.

Я это прекрасно знал. Не зря проработал в Ботаническом саду. А вот в Сосновке таких цветов не было. Но были не хуже. Но об этом я не мог рассказать Любаше.

– У нас в поселке таких цветов не было, – вздохнула Любаша. – Но были не хуже. Просто я всегда очень увлекалась ботаникой. А стала артисткой. Потому что лучше всех пела в доме культуры. И танцевала тоже лучше всех. А ты проходи, раздевайся. Я сейчас чай сделаю. Его мама научила готовить. А рецепт еще от прапрабабушки. Но я могу тебе его открыть, хочешь? – Любаша говорила без умолку, суетливо. Словно боялась, что я вот так возьму и уйду. И она вновь останется одна. Она не умела жить одна.

– Любаша, ты извини, – сказал я то, что она боялась больше всего услышать. – Но мне и впрямь нужно идти…

– Ростик, миленький, я что-то хотела сказать… Погоди… Не припомню. Имя какое у тебя замечательное, тоже звучит, как природа. Ростик, Росток, Росточек…

– Любаша, пожалуйста… Мне и впрямь нужно. Я к тебе завтра обязательно загляну.

– Знаешь, я же одна с нашего поселка поступила в театральный, за всю его историю. Представляешь, какой был фурор! Все так в меня поверили! Все так мной гордились! А как ждали моих ролей! А один раз меня даже показали в клубе на большом экране – так ерунда, эпизодик. Но весь поселок аплодировал! И мне целую бочку меда привезли, представляешь! Словно я медведь. Вся студия его ела…

– Любаша, милая. У тебя все еще получится. Все еще будет, поверь мне, вот увидишь…

– Знаешь, я так давно не была дома. Я не могу… Ну как я туда появлюсь?… Я все хотела честно делать, честно поступила, честно ждала ролей. Но мне нужно было приехать домой победителем, понимаешь, как же иначе? А победы все не было и не было. И ты, помнишь, нам с тобой трудно пришлось. Ты хоть снимался в рекламах. Тебе повезло. А меня даже туда не звали. По-моему, ты этого не хотел.

Еще одна заслуга Ростика. Держал Любашу при себе, как куклу, забавлялся, даже в какие-то жалкие рекламы ее не захотел пристроить.

– А я… Вот я и подумала… Я ведь многим нравилась. Я веселая. Вы любите веселых. Потому что вам всегда плохо. Вот я и подумала… Ты меня поймешь, милый, ты сам в кино… В кино любви нет. Вернее, она есть только в кино, но не в кругу тех, кто кино делает. Кто сочиняет любовь, тот любить не умеет. Ты помнишь, как я настрадалась из-за одного парня… А потом тебя полюбила. Все готова была вынести. Но ведь это кино… Нет, я не жалуюсь, просто у меня не получилось. У меня ничего не получилось. Ни в любви, ни в кино… Ведь я хотела и того, и другого. Наверно, я слишком много хотела…

– Зря ты так, девочка. Ты еще так молода.

– Это ты так считаешь. Я уже так не думаю. Здесь быстро стареют, быстрее, чем в другой профессии. Я знаю другое…

– Любаша, милая, выпей что-нибудь успокоительное и ложись спать. Меня ждет Вика…

Любаша расхохоталась. Она была похожа на Белоснежку. Беленькая, кудрявая, голубоглазая.

– Успокоительное? А это мысль. Знаешь, когда я была маленькой, когда меня обижали и я плакала, я прислушивалась… Знаешь к чему? К скрипу калитки. Она так смешно скрипела, когда открывалась и задевала сирень. У нас чудесная сирень цвела под окном. Вот они вместе и скрипели. И я так ждала… Мне казалось… Если они скрипнут. Обязательно кто-то придет. Придет, и все, все в моей маленькой жизни исправит. Как ни странно, так оно и было. То доктор приходил, такой смешной очкарик, он все время заставлял открывать рот и говорить: «А-а-а…» А я пела. Звонко и громко, на всю округу: «А-а-а-а!..» Я тебе говорила, я ведь хорошо пою… А еще скрипела калитка, и приходил лесник. Такой большой бородатый медведь. Я садилась к нему на колени, дергала за бороду, а он мне рассказывал невероятные истории, как спас всех на свете зверей. Потому что они единственные, кто достоин спасения. Люди… Он говорил, что люди этого не достойны. Они сами выкарабкаются. Как ты думаешь, он был прав?

– Пойду, Любаша. Я обязательно завтра вернусь к тебе утром. И мы обо всем поговорим.

Я не мог больше этого выдержать. Нет, наверное, мог, просто не знал, что делать. Я просто не знал. И решительно направился к выходу.

– Росточек! Миленький! Еще чуть-чуть…

Я оглянулся. Это была ошибка. Любаша вдруг начала танцевать. Наверно, именно этот танец она исполняла в клубе. Она действительно великолепно танцевала. Кружила между цветов, как бабочка, взмахивала руками, как крылышками, легко, грациозно, ее головка подвижно склонялась то к одному, то к другому цветочку. Она была в том же нелепом наряде, с облезлым зеленым воротничком. Но он уже ее не портил. Он был даже кстати. Я вспомнил, как кружились бабочки на лесной поляне, и Чижик звонко лаял на них и высоко прыгал, пытаясь их запугать. Но у него ничего не получалось. Бабочки львов не боятся. Тогда чего боялась Любаша? И я вдруг подумал, что она очень талантливая комедийная актриса. И сам поразился этой мысли.

Любаша перевела дух.

– Ты, как бабочка, Любаша.

– А это и есть танец бабочки, я его танцевала в клубе, потом с ним поступила в театральный. И мой мастер сказал, что я стану великой комедийной актрисой.

– Он не ошибся. Настоящие мастера не ошибаются.

– Правда? Но по ночам я все жду этого скрипа калитки. Я жду, что кто-то придет и спасет меня. Только сама не знаю, от чего.

– Знаешь, девочка. – Я приблизился к ней и крепко обнял, как самого дорогого и маленького друга. – Если бы я не видел этот танец, я бы посоветовал тебе вернуться домой. Чтобы вновь услышать скрип калитки, увидеть свою сирень. Потому что я думаю, я почти уверен, что хуже кино ничего нет. Эту твою калитку можно снять на пленку, можно снять слезы девочки. Но никогда, никогда эти съемки не будут стоить настоящей, истинной жизни. Потому что хуже кино ничего нет.

– И лучше тоже, Ростя. – Любаша потерлась о мой небритый подбородок. – И лучше, и хуже есть только кино.

– Знаешь, девочка, завтра будет новый день. Он обязательно принесет новое. Может, вновь скрипнет калитка… И кто-то постучит в твою дверь. Не унывай.

– Завтра… Конечно, Ростя. Завтра обязательно наступит завтра. Это так просто! – Любаша рассмеялась. Ее белые зубы сверкнули в полумраке. У нее была обаятельная улыбка. – А ты иди. Тебя ведь ждет Вика.

– С тобой все в порядке?

– Абсолютно все! Ты знаешь, сегодня – самый долгий день в моей жизни, когда я так долго грустила и так долго плакала. Но все прошло. Даже такое проходит, правда?

Я облегченно вздохнул и потрепал Любашу по румяной щечке.

– Все проходит. Абсолютно все. Может именно поэтому нужно просто смириться с жизнью. И станет не так страшно жить. До завтра, девочка.

– Ростя. – Любаша взяла меня за руку. Но мне вдруг показалось, что она уже не хочет меня удержать. – А ты так плохо танцевал сегодня.

Моя рука в ее ладони слегка дрогнула. Я не понимал, что она имеет в виду.

– А ведь ты был превосходный танцор, Ростя. И вряд ли ты делал это специально. Специально плохо танцевать не получится. Даже у актера. Я это знаю, ведь сама актриса.

Я минуту просто смотрел на нее. Словно подыскивал нужные слова, веские оправдания, а может, мне просто нравилось, что меня наконец-то разоблачают. Мне нравилось, что хоть один человек вспомнил Даника. Этого неуклюжего бородатого лесника. Но я сказал совсем другое. И потом очень пожалел.

– Ты же знаешь… Я один раз умирал. Ничего не получилось из моей смерти. Но я многое разучился делать в этой жизни хорошо. Зато хорошо научился думать.

Она еще крепче сжала мою руку.

– Знаешь, научиться гораздо легче, чем разучиться. А ты многому разучился. Даже твоя несостоявшаяся смерть… Впрочем, неважно. Просто мне кажется, что разучиться вообще нельзя. Люди, бывает, забывают свое имя, своих родных, свою родину, вообще все забывают. Но, как ни странно, их физическая память отлична. Они делают то же, что и делали. Это голова забывает, а тело помнит все.

– Что ты этим хочешь сказать? – Мои руки похолодели. И Любаша это почувствовала. Она стала тереть их в своих ладонях.

– Совсем замерз. Холодная квартира, конечно. Что я хочу сказать? Я бы хотела узнать твое настоящее имя.

Я отшатнулся от нее и одернул руки.

– Ты о чем?

Любаша вновь рассмеялась. И ее белые кудряшки весело прыгали на плечах.

– Чего ты так испугался? Имя дают родители. У тебя прекрасное имя. Ростя, Ростик, Росточек. Но оно тебе не подходит. А я думаю, что есть еще имя для человека, которое дает природа, многие говорят – Бог, я не знаю, я не настолько верующая. Не успела. Так что… Мне бы хотелось узнать твое настоящее имя…

– Ну, я же не бог. Я его знать не могу. Наверно, настоящее имя можно узнать только после смерти. Как и свою настоящую судьбу. Которая могла быть, но не получилась по нашей вине.

Любаша со всей силы обняла меня, она была такая теплая и мягкая. И ее облезлый зеленый воротничок коснулся моей холодной шеи.

– Я обязательно узнаю твое имя, Ростя.

Я не выдержал и горячо поцеловал Любашу в губы. Они были сладкими и липкими от помады. И пахли сиренью, которая когда-то росла и под моим окном.

– Ты выпей что-нибудь успокоительное. А я обязательно приду завтра. Обязательно. И мы обо всем поговорим. Это нужно завтра.

Я сказал это искренне, от всего сердца. И вдруг почувствовал, что в этом мире есть человек, очень похожий на меня. И мне даже захотелось раскрыть ему свое настоящее имя. Я поклялся это сделать не позднее чем завтра утром. Ведь завтра все будет по-другому. Я не ошибся.

Завтра все было по-другому. С утра мне позвонил Лютик и просто сказал:

– Любаша умерла.

Она очень хотела успокоиться. И я ей это советовал. Но не мог знать, что она выпьет столько таблеток, чтобы успокоиться навсегда.

Я не умер вместе с ней. Умер Даник. Ростик остался жить. Он хоронил свою бывшую возлюбленную, как и подобает. Отдал на организацию ее похорон весь свой гонорар. Правда, ее муж Лютик тоже не поскупился. Ростик не сопротивлялся. Он уже понял, что с жизнью нужно смириться, как и со всеми Лютиками и Эдиками, вместе взятыми.

Ростик, такой же красивый, бритый наголо, высокий и широкоплечий, в строгом черном костюме стоял у гроба и смиренно слушал проникновенную речь Лютика. Говорить тот умел. Правда, зрителей было очень и очень мало. Даже в этом случае Любаше с почитателями не повезло. И все же Лютик, покорно сложив руки на животе и опустив голову, долго и почтенно говорил, насколько Любаша была талантливой актрисой, прекрасной женой и верным другом. Жаль только, что жизнь ее так безвременно и нелепо оборвалась, когда впереди светило такое блестящее будущее. Ведь съемки Горлеева-Подлеева только начинаются. И она, несомненно, смогла бы получить «Оскара» за образ самой обаятельной и трогательной актрисы.

Обаятельная и трогательная актриса покоилась в красном гробу. Ей «Оскары» были уже ни к чему. Ей вырыли глубокую яму и закопали. Получился маленький песочный бугорок, на который мы торжественно возложили цветы, скромные цветы, которые могли расти и в ее поселке, названия которого я так и не узнал. Вскоре немногочисленные скорбящие покинули сцену. Я еще немного постоял перед песчаным холмиком, словно чего-то ждал. Словно чувствовал, что Любаша подаст мне знак и простит. Она подала и простила. Над холмиком закружилась бабочка. Нелепая, пестрая и очень смешная, с зеленым общипанным воротничком. Поздняя бабочка. Потому что уже было поздно для лета.

Казнь все-таки свершилась. Правда, не через повешение. И не палачи набрасывали на шею девушки петлю. Любаша избавила их от этого неприятного обязательства. Простояв долго на лобном месте с протянутой рукой, казнь над собой свершила сама Любаша, так и не получив индульгенцию.

У соседней могилы скрипнул калитка. Я резко обернулся. Кого-то еще ждали… Кто-то еще мог прийти…

А я, скорее повинуясь воли моей бывшей подружки-совести, побрел к дому Любаши. Где она жила очень одиноко, имея тысячи друзей и поклонников. Которые даже не появились на похоронах. Они умели себя беречь. Я пока щадить себя не научился и поэтому оказался возле ее подъезда. «Что сделано не так? И почему не остался вчера у нее?» – спрашивала меня совесть. А мне нечего было ответить. Ничего такого предугадать я не мог… Хотя, впрочем, наверное, я уже учился себя щадить.

Из подъезда выносили цветы. Домашние, в глиняных обшарпанных горшках. Цветы, с любовью выращенные Любашей. Какой-то полупьяный мужик, остановив на мне свой мутный взгляд, сказал:

– Тебе, вижу, плохо. Да, всем не так уж и хорошо, поверь. Люди умирают, это всегда неприятно. Особенно когда молодые… Вот когда рождаются – всем, по-моему, наплевать, кроме родных. Вот так. Смерть, она дороже стоит. И ей, похоже, почтения отдается побольше.

Он держал перед собой распустивший куст желтой бегонии.

– Хочешь, отдам? – предложил он.

Я отрицательно покачал головой. Мимо пробежала пронырливая бабушка с кустиком каллы.

– Обожаю эти цветы. Белые, тонкие, как свечи, хотя растение само мощное… А девушка она была хорошая, хоть и поговаривали, что гулящая. Ну да разве теперь за это судят?

– Все мы – гулящие, – мрачно добавил мужик с бегонией. – А как еще жить? Все мы торгуемся с чужими и торгуем собой.

– Там еще остались цветы, – встряла в разговор старушка интеллигентного вида с очками и палочкой. – Вы можете себе взять. На память. О Любаше. Она была… Все-таки она была хорошей девушкой, такой веселой. И мне собак всегда выгуливала. Кто теперь о них позаботится? Ну как, возьмете цветы? В память… Вы, наверно, любили девушку?

Я пожал плечами.

– Не люблю природу, – ляпнул я кощунственную фразу, посвященную Ростику. – Я люблю людей.

Я вспомнил Любашу. И память о ней оправдала мой ответ. Я подумал, как парадоксальна моя жизнь. Ростику принадлежала живая Любаша, мне она принадлежит мертвая. Ростик наслаждался правом на ее любовь. Я получил все права на ее память. И ни разу об этом не пожалел.

Этим же вечером, отвергнув все поводы и приглашения для поминания, я помянул самого дорогого мне человека. За долгое время мне действительно было кого вспомнить добрым словом. И было так жаль, что теперь уже не узнать: поняла ли Любаша, кто я на самом деле? Впрочем, она сама сказала. Что когда-нибудь, где-нибудь, где непознанные миры и осуществимые желания, мы все поймем, как нас зовут…

Утром меня позвали по имени. Я еле приоткрыл слипшиеся глаза. И увидел Вику. Она стояла передо мной такая красивая, как все женщины Ростика. И такая чужая, как все женщины Ростика.

– Я пришла, – сухо констатировала она, словно на деловом приеме.

Наверное, нужно было ответить, что я очень рад, счастлив или что-то в этом роде. Но я закрыл глаза. Я не мог говорить.

Вика сняла свой дорогой костюм, надела халат и фартук. Засучив рукава, она с энтузиазмом принялась за приведение моего убежища в божеский вид. Она пылесосила ковры, выгребала пустые бутылки, выбрасывала пепел и чистила пол. Я не мог понять, у меня не было сил угадывать, зачем она это делает. Возле меня раздавалось назойливое жужжание пылесоса, громкий стук тарелок, навязчивый скрип дверей. Наконец она своего добилась, и я открыл глаза. Даже приподнялся на локтях. И увидел Вику. Она была хороша даже в резиновых перчатках и цветной косынке.

– Ну и что? – резко спросила она.

– Что? – как робкое эхо, вторил я.

– Мы будем жить вместе. В конце концов, мы – муж и жена.

Я еще ничего не понимал. Но отлично помнил, что Ростик и Вика женаты.

Передо мной, на разукрашенном китайском блюде, тут же возникли чашка горячего кофе со сливками и дольки лимона, сдобренные сахаром. Я вдруг впервые почувствовал себя женатым. И не скажу, что мне эта мысль не понравилась.

Вика сняла резиновые перчатки и вытерла руки о безукоризненно белоснежное полотенце.

– Вот и все, – заключила деловым тоном она.

– А я думал, – вяло промычал я, потягивая горький кофе, – что мы все же разведены.

– Развода нет и пока не будет! – торжественно объявила она. – В конце концов, это еще мой дом, мои вещи и даже мой муж!

Я устало вздохнул. Во всяком случае, после похорон Любаши присутствие Вики скрашивало обстановку.

Она примостилась на краешек дивана и небрежно бросила пачку цветных газет в мою сторону.

– Ты, конечно, еще не читал?

– Конечно, – покорно согласился я. Я газеты вообще читать не любил.

– Ну тогда… В общем-то, я в это не верю… Но все обвинили тебя в смерти Любаши.

Я вскочил с места, как ужаленный. Хмель как рукой сняло. От перевозбуждения я даже стал расчесываться. Потом бросил расческу в угол. Она попала в фиалку. Фиалка наклонила головку. Мне стало ее так жаль, что я схватился за голову руками. Я готов был расплакаться.

Вика приблизилась ко мне. Медленно, по-деловому, как к неудачливому клерку. Она не бросилась к моим ногам, как могла это сделать Любаша, не стала слезно умолять, как Лида. Она тихо, с достоинством сказала:

– Я ничему не верю в этих статьях. Ты можешь их не читать. Но они говорят, что Люба погибла по твоей вине.

Я поднял на нее свое осунувшееся, небритое лицо. Я ничего не понимал.

– Именно. Они говорят, что ты последний видел Любу живой и явился виновником ее смерти. Но не волнуйся, все это подано намеками, с элементом легкой иронии и даже сочувствия к твоей заблудшей личности.

Я сидел, тупо уставившись на стол, заставленный соками, кофе и фруктами. Жена Вика постаралась.

– Ты поэтому вернулась, Вика? – Я поднял на нее тяжелый взгляд.

– Успокойся. И не делай из меня героиню. Я вернулась просто потому, что мне негде в данный момент жить. Вот и все.

– Все так просто?

– Да, все так просто. Я вообще люблю ясность. К тому же преуспевающему актеру нужен надежный дом, хорошая жена, чтобы никто больше не посмел посягнуть на его благополучие.

– Я все понял, Вика.

Вика, моя нелюбимая Вика. Которая всего лишь была женой Ростика, пыталась меня спасти. С ее помощью обвинения в смерти Любаши разбивались в пух и прах. Ко всему прочему, у меня появилось столько поклонниц, которые несли за мной шлейф сплошных неприятностей, что приход Вики был просто даром небес. Но единственное чего я не мог понять – зачем ей это нужно?

– Зачем тебе это нужно, Вика? – спросил я тихо и покорно, как в кабинете директора школы. – У тебя преуспевающий банк, ты входишь в совет его директоров, у тебя наверняка рядом есть достойные мужчины.

– Действительно, зачем? – Вика пожала равнодушно плечами. – Я подумаю над этим вопросом.

Тогда я еще не понимал, что Вика просто любила. И пыталась спасти. Потому что любила. У Ростика было много женщин, готовых его любить и спасать.

– Я приму ванну, – сказал я и босиком зашаркал по паркетному полу.

– Странно, – невзначай заметила Вика. – Ты без тапочек вообще не мог ходить. Тебя так раздражало, когда люди ходят босиком.

Я громко зевнул, растягивая время на ответ.

– Меня и теперь раздражает. Просто хочу привыкнуть к своему раздражению. Ты не против?

Вика недоуменно пожала плечам и стала поливать цветы, точнее – спасать от высыхания. Похоже, она мало знала своего мужа. И похоже, он ее не так уж и любил.

Из ванной комнаты я вышел бодрый и свежий, старательно вытираясь махровым полотенцем. И заметил на себе пристальный взгляд Вики. Я смутился.

– Как ты собираешься жить, Вика? В этом доме, в одной квартире со мной? – решительно спросил я.

Я уже знал женщин и поэтому решил предостеречь Вику, если она посягнет на мою независимость.

Вика была женщиной деловой и очень умной. Поэтому все выглядело довольно просто.

– Как жить? – Она ехидно усмехнулась. – Как живут муж и жена. Как в основном живут.

Я не знал, как живут муж и жена, поскольку ни разу не был женат.

– И как они в основном живут? – с тревогой поинтересовался я.

– Они просто живут в одном доме. Жить в одном доме – не обязательно любить, вот доверять – желательно, еще лучше – научиться понимать друг друга. Но главное… Это жить в одном доме.

Мы стали жить в одном доме. И я еще не знал, насколько Вика полна решимости меня спасти…

А в это время справедливые коллеги поспешили бросить мне в лицо свое праведное презрение. Кто-то перестал со мной здороваться, кто-то прятал глаза при вынужденной беседе. А кто-то даже находил смелость высказаться типа:

– Как жаль бедную девушку. Совсем молоденькая была. А как талантлива! И как тебя любила…

В этом месте повисала многозначительная пауза, и новоявленный поклонник Любаши, с которой он в жизни и словом не перемолвился, спешил смыться. Наверняка будучи уверенным, что нанес мне рану прямо в сердце. Мое сердце молчало. И не корчилось от раны. Оно отлично усвоило, что теперь пришел его черед расплачиваться за славу. Моему сердцу нужно было выдержать.

Я ни строчки не прочитал из той липкой грязи, что вдруг обрушилась на меня. Но охотников пересказать статьи в мельчайших подробностях оказалось предостаточно. Конечно, мне в лицо не бросали обвинения, что это я схватил Любашу и затолкал ей в рот пригоршню сильных транквилизаторов. Но выяснилось, что я, ее самый близкий (как оказалось) человек, бросил девушку в труднейший период жизни. И не просто бросил… Тот, которого она, как оказалось, любила всю жизнь… В общем, все вдруг запричитали о безвременно закончившейся жизни, о безнадежно загубленном таланте – и все по вине какого-то сомнительного донжуана.

И я вспомнил, как Лютик меня предупредил: не связывайся с отверженными, вскоре сам окажешься в их рядах. Лютик имел большой опыт в инквизиторском деле. Хотя наверняка состоял там на должности мелкого интригана. Тем не менее его прогнозы оправдывались.

Но я не страдал от ран, нанесенных предательскими ударами. Мое сердце тихо и молча жалело Любашу. Я ничем не мог ей помочь. Единственным достойным поступком в ее память стать визит к Лютику. Чтобы откровенно плюнуть в его сытую рожу. Нет, не просто плюнуть, а врезать по морде так, чтобы он долго не смог очухаться. Раны в сердце, подлые, исподтишка, я наносить не умел. Может быть, еще просто не научился.

Первым делом я позвонил Люциану и тоном, не терпящим возражения, заявил, что категорически отказываюсь с ним работать.

– Может быть, Ростя, стоит поговорить об этом с глазу на глаз? – приторно-ласково прошипел в трубку Лютик.

– Стоит, с глазу на глаз, еще как стоит.

Вика молча слушала наш телефонный краткий разговор. И дружески положила руку на мое плечо в знак поддержки.

– Это давно нужно было сделать, Слава, – как всегда нравоучительно заметила она. – Я всегда говорила, что кино погубит тебя. Как не раз уже губило. И единственный выход – уйти оттуда.

– И куда, если не секрет? – Я поднял на нее уставший побитый взгляд.

Вика развела руками.

– Столько кругом жизни. А ты все цепляешься за иллюзию. Ты должен повзрослеть, Слава.

Я вдруг отчетливо понял, что для настоящего Ростика она была не столько женой, сколько матерью. И ее это устраивало, чего нельзя было сказать о Неглинове.

– Послушай моего совета, Слава. Я еще никогда плохого совета не давала и всегда попадала в точку. Тебе это отлично известно. Уходи из кино.

– А не проще ли уйти к другому режиссеру?

Вика невесело усмехнулась и провела ладонью по длинным смоляным волосам. И сощурила узкие восточные глаза. Она была красавица, Вика. Но Ростик, видимо, предпочитал славянский тип.

– К другому режиссеру… Проще, наверное, но разве это выход? Так ли мало среди режиссеров тех же Лютиков? А где гарантия, что другие будут другими?

– Гарантии ни в чем нет, Вика. Даже в твоем преуспевающем банке. Но всегда есть шанс. И я им воспользуюсь.

Вика села на плюшевый диван, забросила ногу за ногу и закурила, не отводя от меня своих черных восточных глаз.

– Как все же мы с тобой долго не жили вместе. Я уже стала тебя забывать.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю, но в одном я ошиблась – ты взрослеешь, Слава. Раньше бы ты побежал к Лютику на поклон. И вряд ли смерть Любаши тебя остановила. Теперь ты хотя бы пытаешься отыскать более честный выход.

– А еще я однажды умирал, если ты не забыла. И уже только поэтому поступать так, как раньше, – невозможно.

Вика аккуратно затушила окурок в черной фарфоровой пепельнице. Встала, отряхнула костюм, словно на плюшевом диване было много пыли, и взяла дипломат.

– Ну что ж. Поступай как знаешь. Но в итоге ты вернешься. К моему решению. Но, конечно, не ко мне. – Она вызывающе встряхнула черными блестящими волосами.

И мне на миг показалось, что она больше всего в жизни хотела, чтобы я ответил: «А почему бы и не к тебе, Вика?» Но я промолчал.

А потом в течение первой половины дня я обзванивал всех знакомых и полузнакомых режиссеров и продюсеров, даже вспомнил о Песочном. Разъяснял, насколько позволяло красноречие, какой я великий актер и как меня уважает заграничная пресса. И везде слышал вежливый и сухой отказ: в таких, как я, типажах, не нуждаются. А кто-то даже не преминул ехидно заметить, что читали обо мне совсем другие отзывы. Позже, в течение второй половины дня, я настойчиво обивал пороги киностудий, даже приходил со своими плакатами, с которых супермен Ростик с сигарой в зубах, в широкополой черной шляпе, белом костюме и серебряном галстуке, улыбался голливудской улыбкой. Наступив на горло собственной песне, я захватил все хвалебные статьи, которые взахлеб кричали, что я гениальный актер и мой дебют обязательно положит начало золотой эры отечественного кинематографа. Мне разве что хватило совести не заявить, что я красивее Алена Делона и происхожу не иначе как из рода Романовых.

На порогах студий, в кабинетах и павильонах при моем появлении воцарялось молчание. Никто не бросался к гениальному артисту с распростертыми объятиями, никто не забрасывал меня цветами и комплиментами, не жаждал автографа и не умолял удостоить чести сыграть в том или ином кинофильме. Я окончательно проиграл. Сердце все же заныло от нанесенной раны. И уже меньше плакало по Любаше.

Мимо меня пролетела Бина. Как всегда, бесцветное и серое ее личико выглядело проигрышно на фоне ярких тряпок, в которые она была разодета. И все же она не выдержала, остановилась. Она не могла упустить возможность дать оплеуху своему бывшему возлюбленному.

– Ну что, Неглинов, говорила тебе, что любить нужно только одну женщину. Только одна была способна показать тебе рай. И тебе ее даже не пришлось искать. Она была перед твоими близорукими глазами. Остальные были способны лишь затянуть тебя в ад. А там пустота, одиночество и боль. Бесконечная, бесконечная боль… Ты мне ноги должен был целовать за то, что тебе сделали одолжение и дали роль в нашем фильме.

– Ты знаешь, Бина, если бы мне пришлось выбирать… Я бы, наверное, и теперь предпочел ад. Если рай такой, каким ты его видишь. А насчет ног… Ноги пусть тебе целует Песочный. Пока не рассыплется окончательно. Хотя… По идее, это ты должна ему кланяться и молиться за его здравие. Без него тебе не видать ни ада, ни рая. Жаль, что ты до сих пор это не поняла…

Я резко развернулся и пошел прочь, все быстрее, быстрее. Мне хотелось оказаться на свежем воздухе. Сердце мое тарахтело. Оно уже плохо справлялось с работой. Оно рвалось на улицу, на свежий воздух. И там, прямо у двери я столкнулся с Лидой. Похоже, все женщины мира сегодня сговорились доконать меня. Это не удалось ни режиссерам, ни продюсерам, ни директорам, зато было под силу им.

Стандартная топ-модель стояла напротив меня, уперев одну руку в бок, а другой держа сигарету. Где-то вдалеке крутился Подлеев, не решаясь ко мне подойти. Я вдруг заметил, насколько он похож на Эдика. Удивительно, но участь Лиды, похоже, предрешена. Ей выпал такой крест – всю свою жизнь проводить с Эдиками, которые липли к ней, как мухи на мед. И она этот крест несла достойно. Впрочем, я был уверен, что в прошлом Подлеев был таким же мальчиком из рекламы. Лида вновь сделала свой выбор. Правда, теперь он дорого стоил. Фильма еще не существовало в природе, но о нем уже столько писали и говорили, что казалось, все «Оскары» мира дерутся за право принадлежать Подлееву.

– Н-да, Ростик, – Лида дыхнула мне в лицо сладковатым сигаретным дымом. – Хорошая была девушка Люба. Правда, слегка простовата. Но у каждого свой вкус. У Горлеева вкус подороже.

Я смотрел на эту холодную разукрашенную куклу бессмысленным взглядом, и мне казалось, что мое сердце уже просто не бьется. Боже мой, что же это происходит? Мертва хорошая девушка, и никому нет до этого дела. Более того, они ни капли не чувствуют ни чужого горя, ни своей вины. Ведь эта топ-моделька безжалостно отпихнула Любашу, заняв ее место не без помощи Лютика, а потом они вместе с Подлеевым устроили публичную казнь. Которую Любаша уже не смогла пережить… Я смотрел бессмысленным взглядом на этот топ-стандарт и думал – такие, как она (или как Бина), выдержали бы все. Но с ними подобное не могло случиться. Они не ведут откровенную войну, какую вела Любаша, пусть неправильную, пусть наивную, пусть некрасивую, пытаясь ошибочными импульсивными поступками добиться цели. Нет, эти никогда себя не казнят. Потому что это они стреляют в спину и уже раненых добивают на месте.

И неужели это – я, вернее, тот парень по имени Даник, сильный и здоровый, всю свою жизнь живущий среди птиц и зверей, среди лугов и могучих деревьев, под порывами ветра и солнечными лучами, в один день смог предать свой свободный, мужественный мир, где был так счастлив?! Где цвела под окном сирень, и громко лаял Чижик под скрип открывающейся калитки. Вдруг кто-то придет? Я уже давно никого не жду. Ко мне уже никто не придет. Все мои друзья, все мое солнце, весь мой лес, весь мой ветер остались там. Вспоминают ли они обо мне? Вряд ли. Предателей долго не помнят. Их имена вычеркивают из списка памяти. Их имена разносит ветер по миру, как прах неизвестных погибших. У меня другое теперь имя. Имя, которое я невзлюбил сразу. Но с которым жил, которое мне дало много денег и славы. Много ударов и боли. И главное – бесконечное, бесконечное одиночество. В чем-то Бина оказалась права. Я жил в аду.

Я плохо слышал, что так долго и торопливо доказывала мне Лида, небрежно пуская сигаретный дым в лицо. Это ради нее когда-то я оказался в большом городе. Но как ни странно, ее не винил. Потому что не мог винить любовь. Ведь я любил тогда по-настоящему.

Все дело было во мне. Просто захотелось испытать другой жизни. И теперь я испытываю ее сполна. Лида не виновата. К тому же она внучка Марианны Кирилловны, моей дорогой костюмерши, тело которой похоронено здесь, а душа… Душа там, где похоронил ее я и где у могилы растет молоденький кустик сирени. Прости меня, Марианна Кирилловна. Я даже не могу поговорить с тобой, пожаловаться тебе. Ты так далеко от меня. Ты на моей родине, куда мне уже нет возврата. И не вини свою внучку. Она не хуже и не лучше людей этой профессии. Она просто такая. И мне ее даже жаль. Вряд ли ее участь станет счастливой. Ведь ее всегда будут окружать Эдики.

– Глупый ты, Ростя, – наконец услышал я отчетливо голос Лиды. – И зачем ты связался с Любашей? Сразу было видно, что она опасна. Слишком уж беспечно и легко жила. Такие, как она, так же беспечно и легко накладывают на себя руки. Просто у них отсутствует адекватное отношение к жизни. Им все кажется понарошку. И кино они путают с жизнью… Вот она все и перепутала. А ты оказался в это втянут по уши. Мне тебя даже жаль.

Мне хотелось ответить, что это мне жаль ее, потому что за ее спиной маячил Подлеев, близнец всех Эдиков, вместе взятых. Эдики «Оскаров» не получают. Но я вновь вспомнил Марианну Кирилловну, мне не хотелось обижать ее внучку.

– Помнишь, Лида, тот портрет в золотой раме, у тебя на столе?

– Бабульки моей, что ли? Все тебе покойники не дают покоя. Одну уже на тот свет отправил. Вторую хочешь вызвать оттуда?

Я невольно сжал кулаки. И мои ногти до крови впились в ладони.

– Это жестокая шутка, Лида. Но я не о том. В общем, если будешь у нее на кладбище, положи за меня букетик сирени.

Лида замерла, сигарета выпала из ее тоненьких пальчиков. Она как-то странно на меня посмотрела.

– А откуда ты знаешь, что это ее любимые цветы?

– Да так. Умею читать по лицам. Женщина с таким лицом обязательно любила сирень.

Я развернулся и пошел прочь.

– Ростик, – окликнула меня Лида. И нагнала, схватив за рукав куртки.

Я обернулся. Ее лицо было настолько близко к моему, что у меня невольно закружилась голова. Все-таки прошлая любовь долго не отпускает. Мне вдруг показалось, что она почувствовала то же самое. И слегка от меня отшатнулась. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, словно что-то хотела понять или вспомнить. Она морщила узенький лобик. Но ничего не поняла и не приняла из воспоминаний.

– Скажи, Ростик… А ты всегда так плохо танцевал? Всегда-всегда? Ну, помнишь, когда вы с Любашей в тот вечер кружили в танце? Но ведь актеров учат мастерству танца… А ты словно… словно в первый, нет, во второй раз…

– Признаюсь тебе, что я – плохой актер. И совсем не пластичный. В кино всего лишь используют мои внешние данные. Не более.

– И все же…

За спиной нервно потирал руки и громко кашлял Подлеев.

– А ты иди, Лида, – я слегка ее оттолкнул от себя. – Иди, тебя ждут. Не хватало, чтобы ты из-за меня роль потеряла. Я бы этого себе никогда не простил.

Напоминание о роли окончательно отрезвило Лиду и вернуло на землю.

– Ну, пока, мне и впрямь нужно бежать! – Она засуетилась и старалась не смотреть мне в глаза. – Я попробую что-нибудь для тебя сделать.

– Не будь дурой, – я резко одернул ее, поймав на себе полный ненависти взгляд Подлеева. – Мне уже роли не получить, а ты держись за свою. Послушай мой добрый совет. И будь подобрее с Горлеевым. Твоя бабушка еще будет тобой гордиться.

Лида бросила на меня подозрительный взгляд. Не иначе, решила, что я тронулся. И побежала прямо в объятия Подлеева. Она так страстно целовала и обнимала его, что тот даже заподозрил неладное. И на всякий случай погрозил мне кулаком. А я на всякий случай поскорее смылся. Конечно, не от кулака Подлеева. Я уверен, он и драться-то не умеет. Меньше всего я хотел подставить Лиду.