Перевёрнутый мир Сазанович Елена

В маленьких глазках Лютика промелькнуло подобие уважения.

– Онака га сукимасита, – не унимался я, небрежно развалившись в кресле. – Как сказал бы мой друг японец: я очень проголодался.

– Ну ты даешь! Как бросил бухать, сразу японский выучил! Молоток! Ты это… В общем, прибереги эти фразы для этого жирного индюка. Он будет в отпаде, усек?

– Чай, и мы не в лесу родились, не пеньку молились, – некстати ляпнул я.

Лютик хрюкнул от удивления и во все свои поросячьи глазки уставился на меня.

– Ну, Ростя, не узнаю тебя! От японской лексики бросаешься к русской народной. Сильно же ты изменился после своей смерти, Ростик, ох как сильно. Но мне нравится. Раньше ты слишком бахвалился своей начитанностью. Слава богу, это ушло. Книжки хорошему не научат. От книжек одни неприятности, верно?

Я промолчал. И подумал, что если японский язык может еще пригодиться, то русский фольклор нужно на время забыть.

– И главное – не забудь главное! – продолжал хрюкать Лютик. – Ты снимаешься только с одним условием, что режиссер я – единственный и неповторимый! И лучше меня, и умнее, и профессиональнее нет никого на свете. И быть не может!

Глядя на Лютика, я все больше в этом сомневался. Впрочем, я не знал других режиссеров. Но достаточно того, что я имел глупость посмотреть некоторые последние фильмы. Поэтому мне было все равно. Лютик так Лютик. Не думаю, что он снял бы хуже. Хуже снять нужно еще уметь.

Продюсер, как и положено, опоздал минут на сорок. Мне он не понравился с первого взгляда. Хотя Лютик ошибся в корне. Он не был никаким жирным индюком. Скорее, на такового походил сам Лютик. А продюсер Залетов оказался довольно приятным мужчиной, но приятным настолько, насколько может быть приятен очень-очень старый человек. Я допускал, что в молодости он был красавцем. Но теперь, казалось, он вылеплен весь из песка. И к нему даже боязно прикоснуться пальцем – вот-вот рассыплется на глазах. Я его тут же окрестил Песочным. Он был не просто худым, а дряхлым. Глубоко впалые глаза в обрамлении синих кругов только подчеркивали его почтенный возраст. Хотя, если бы он был седым, для своих лет выглядел бы нормально. Но он красил волосы в рыжий цвет. А крашеной рыжей бородкой пытался скрыть морщинистое сухонькое личико. И я подумал, насколько должен человек подходить своему возрасту и достойно переживать старость. Залетов ничего переживать не собирался. И ни за что не хотел мириться со своей старостью. Напротив, по сведениям Лютика, женился на девчонке, собираясь, наверное, жить долго и счастливо за счет ее молодости. Он мне напомнил мох, облепивший молоденькое деревце и пожирающий его соки, хотя мху самое место на торфяных болотах. Причем мне постоянно хотелось встать и уступить место очень старому человеку. Как в трамвае. Одно радовало – он был без молодой жены, которая, опять же по словам Лютика, на меня положила свой хищный взгляд.

– Ну-с, коллеги, мы собрались по весьма важному делу, которое к тому же может обойтись мне не дешево и кое в чем является достаточно проблематичным, – начал он вычурно свою речь, как на благородном собрании. И мне показалось, что он к тому же не слишком умен, что пытается скрыть за высокопарными фразами.

– Да-с, мы-с во внимании, – дрожащим голосом пролепетал Лютик и подобострастно уставился на Залетова.

Тот бросил взгляд на огромные золотые часы.

– Что-то Альбина задерживается. Извините, господа, она приводит себя в порядок в туалетной комнате. А мы пока закажем ужин. – Залетов щелкнул небрежно пальцами, и перед нами в одну секунду возникла официантка в синем атласном кимоно. Ее круглая, румяная и очень русская физиономия сияла. Она протянул нам два меню.

Право изучать его я предоставил Лютику. Перечень блюд шокировал моего приятеля. Он долго чесал лысину, крутил бумажку в руках, даже понюхал, словно по запаху собирался определить качество описанных блюд, но, похоже, ни одного слова не понял, словно там были выведены только замысловатые иероглифы. Наконец он выкрутился.

– Георгий Павлович, – пролепетал Лютик, обращаясь к продюсеру, и даже слегка почтительно поклонился, – мы целиком и полностью доверяем вашему вкусу.

Надо отдать должное, вкус у Залетова оказался отменный. Это я оценил позднее. А пока с некоторым удивлением смотрел на его жену, которая подошла к нашему столику. От хищницы там не было и следа, равно как и от цветущего невинного деревца. Скорее уж серый воробышек, которого не выделишь среди ему подобных. Слегка общипанный и даже немного жалкий. Не знаю, что она там приводила в порядок, но ей явно это не помогло. Не скажу, что она была некрасивой. Она была просто никакой. Я, во всяком случае, не запомнил ее ни с первого взгляда, ни со второго, ни с третьего. Только когда не один месяц бок о бок пришлось с ней поработать на съемочной площадке, я с трудом научился распознавать ее в толпе. И искренне жалел зрителя, который запомнит ее разве что к концу сериала. Единственным ее достоинством была молодость и дорогие шмотки, на которые не скупился Залетов. А так – серые жиденькие волосики, разбросанные по узким плечам, серенькие глазки, которые она пыталась безуспешно выделить краской, впалые бледные щеки с толстым слоем румян – вот, пожалуй, и все. Оставалось надеяться, что она хотя бы не серенькая актриса.

Она сразу же умудрилась впиться в меня жадненьким бесцветным взглядом. И я со страхом посмотрел на Лютика, умоляя о поддержке. Он мне ободряюще подмигнул.

Нам подали суши с лососем и авокадо, к которым прилагался соевый соус и очень острый хрен. Залетов профессионально орудовал палочками «хаси», а мы с Лютиком беспомощно вертели головой в поисках обычных вилок, но безуспешно. У меня журчал живот от голода, и я незамедлительно отомстил Залетову.

– Тоирэ ва доко дэска! – уверенно изрек я по-японски последнее, чем располагал мой японско-русский словарь.

Залетов слегка поперхнулся, вытер жирные губы специальной горячей салфеткой, и с уважением посмотрел на меня.

– Вы прекрасно говорите по-японски. К сожалению, я не знаю этого сложного, интересного языка.

– Я пожелал вам приятного аппетита, – не моргнув, солгал я. Хотя на самом деле спросил, где находится туалет.

Залетов поблагодарил меня, а мой авторитет значительно вырос. И продюсер приступил к деловому разговору, в котором я ничего не понимал. Но Лютик на этом съел собаку. Недаром Залетов принял его за моего агента, не подозревая, что тот собирается ни больше ни меньше – снимать. Они что-то говорили о смете, месте съемок, об условиях контракта. А я тупо поглощал пищу, неуклюже орудуя дурацкими палочками, уставившись в тарелку и всячески избегая назойливого взгляда Альбины. В общем, выглядел типичным неумным, но красивым артистом, которого продавали, покупали, сдавали в аренду. И в которого была влюблена жена богача. В этот миг я позавидовал Ростику: ему не пришлось присутствовать на этом светском рауте. И искренне пожалел себя. Но когда я краем уха услышал сумму, которую получу за сериал, то успокоился. И уже себя не жалел.

– Ну что ж, – заключил Залетов, промокнув губы салфеткой. – Практически дело решенное. Завтра подпишем договор, и вы почитаете сценарий.

Я, конечно, ничего не понимал в кино, но мне все же казалось, что вначале нужно прочитать сценарий. Насколько я помнил, вначале всегда было слово. И мне хотелось, чтобы это слово я имел тоже.

– Я понимаю, – начал я, приняв серьезный вид, чтобы не подумали, что я законченный тупой артист. – Я все понимаю, и премного благодарен за доверие, но сценарий… Мне бы хотелось его прочитать сегодня же. Возможно, я не подхожу для этой роли. Или роль не подходит мне.

Лютик незаметно для всех крутил пальцем у виска и делал отчаянные жесты. А Залетов просто непонимающе уставился на меня. Он так и не смог вспомнить высокопарные слова, которые говорятся в подобных случаях. Поскольку с такой дерзостью начинающего артиста сталкивался впервые.

– Вообще-то, многие мне руки были готовы целовать за подобное предложение.

Я с брезгливостью взглянул на его сухонькие, выцвевшие ручонки, унизанные золотыми кольцами. Лютик с готовностью вскочил со стула, и мне вдруг показалось, что он и впрямь готов целовать руки этому проходимцу. Но у него хватило ума лишь их горячо пожать. Я испугался, что Песочный сейчас рассыплется от крепкого рукопожатия. И от всей души ему этого пожелал. А Лютик что-то лепетал извиняющимся тоном, пот градом стекал с его лысой головы на золотистый пиджак. Вообще, я сегодня увидел перед собой совсем другого Лютика. Он походил на лакея и вполне смог бы работать в этом ресторане, подобострастно обслуживая залетовых.

Наконец ему удалось убедить Песочного не обижаться. И тот даже соизволил произнести речь:

– О, как я понимаю артистов. Народ неуравновешенный, зачастую не дающий отчета своим действиям и поступкам. Народ богемный и непредсказуемый. Ну что ж, значит, мы договорились.

Лютик закашлялся, поправил салфеточку у тарелки Залетова и даже сдул с нее пыль.

– Георгий Павлович, – Лютик начал таким сладеньким тоном, что казалось, он вот-вот растает. – Миленький Георгий Павлович, а что вы решили, так сказать, с основным тружеником нашего славного кинематографа, то бишь с режиссером?

– С режиссером? – искренне удивился Песочный, словно до него только теперь дошло, что в кино должен быть еще и режиссер. – Ах да. У меня есть на примете один, безусловно, талантливый, бесспорно одаренный режиссер, к тому же с большим опытом и не меньшим вкусом.

Лютик закашлялся, при этом бросая на меня свирепые взгляды. Лютик не принимал конкуренции. Мне пришлось подточить голос, и я откашлялся.

– Георгий Павлович, – замурлыкал я, – в общем, не хочу показаться вам до конца дерзким, но я согласен работать с вами лишь при условии, что режиссером будет Люциан.

Лицо Залетова буквально побагровело, как небо перед дождем.

– Вы мне смеете ставить условия?

Я вспомнил слова Лютика – нужно идти до конца, и дело выгорит. И я заговорил в тоне Песочного, но достаточно категорично. Я торговаться не собирался. Меня вообще все это мало трогало. Но Лютика стало жаль. Он так хотел быть режиссером.

– Как я могу?! Но дело в том, что я не последнее лицо в кинематографе. И смею вас уверить, ваше предложение является не единственным. Я тоже, как и вы, могу выбирать. Да, кстати, это мое последнее слово.

Залетов глубоко набрал в рот воздух. И выдохнул. Вновь набрал, видимо сочиняя достойный ответ. И пока он занимался сочинительством, вдруг совершенно неожиданно что-то возле меня запищало. Я недоуменно повернул голову на писк. Это была серенькая Альбина.

– Что вы, Ростик. Нас вполне устраивает Люциан. А я согласна сниматься только с вами, – она слегка прикоснулась ладошкой к костлявой руке продюсера.

Ее слова прозвучали достаточно откровенно, видимо, по недомыслию. Я с ужасом уставился на Залетова. В подобном случае он должен, по меньшей мере, запустить в меня бонсаем. Но реакция Песочного была столь неожиданной, что я несколько растерялся.

– Договорились, – просто и с достоинством ответил он. – Я уверен, что Люциан оправдает мои ожидания, как, кстати, и вы.

И он как-то загадочно на меня посмотрел. Что ж, он вполне демократично ведет себя по отношению к своей молодой жене, подумал я. Впрочем, возможно, его даже устраивает, что она флиртует с другими. Мне стало так гадко, что я залпом выпил горячее рисовое сакэ, даже не поморщившись. Жар мгновенно разнесся по всему телу. И мне вдруг захотелось начистоту высказать этой отвратительной парочке все, что я о них думаю. Так, наверно, и поступил бы Ростик. Но Лютик на лету ухватил мои подсознательные желания, поспешив откланяться. Схватив под руку, он потащил меня мимо японского садика, пару раз споткнувшись о замшелые валуны. Уже на улице, отдышавшись, Лютик обнял меня и звонко поцеловал в щеку.

– Ты настоящий друг! Правда, чуть не запорол дело, но ладно. Главное – этот жирный индюк у нас в кармане вместе с его карманом, – радостно захихикал Лютик, довольный своим каламбуром.

Я попытался возразить насчет индюка, но понял, что Лютика не переубедить. Для него продюсер навсегда будет ассоциироваться с этой упитанной птицей. Лютик тут же потребовал продолжения банкета, поскольку появился весомый повод. Я не возражал, оправдываясь тем, что Ростик поступил бы так же.

Утром, проснувшись с больной головой, в отвратительном настроении, потный и взлохмаченный, я первым делом пожалел Ростика, уже начиная понимать его. И впервые начиная понимать, что такое депрессия. Мне вдруг так захотелось от всего отказаться. Это не моя жизнь. Такая продажная, мучительная жизнь с дурным душком. Я ведь по-прежнему любил запах леса, запах скошенной травы на лугу, запах моего пса Чижика. Если бы у меня были силы, я бы, пожалуй, тотчас уехал, послав к черту всех лютиков и залетовых.

Но после душа и бутылки холодного пива, которую предусмотрительно оставил Лютик, стало гораздо легче. Мир не выглядел таким уж отвратительным. К тому же под окном расцветала сирень, так похожая на ту, которую любила Марианна Кирилловна. И вскоре я смогу так же наслаждаться ароматом цветов и искать пять заветных лепестков.

Я долго стоял на балконе босиком и пытался вдоволь наглотаться утреннего воздуха. И все же костюмерша была не права. Счастливым можно быть где угодно. Ведь все в мире имеет свой аналог. И сирень точно такая же, и запах весны, и даже я так похож на кого-то. Чтобы увидеть японский садик, не обязательно ехать в Японию. Наверняка японец был прав – модель мира лучше, чем сам мир. Во всяком случае – безопаснее. Я ведь тоже – всего лишь модель Ростика. И мне тоже безопаснее. Я свободен. И могу делать с жизнью Ростика все, что угодно. В своей жизни я бы опасался совершать многие поступки, а теперь бояться нечего. Я могу шагать без оглядки. И делать практически все. Я могу усовершенствовать жизнь или ее упростить. Я могу ее идеализировать или пустить под откос. В любом случае она не моя.

Телефонный звонок окончательно меня разбудил. Как я забыл! Лютик кричал в трубку, что срочно нужно ехать подписывать договор. Что ж. Почему бы и не подписать. Тем более что я уже научился подделывать подпись Ростика. Как ни странно, довольно быстро. Подпись Ростика оказалась не более сложной, чем его жизнь.

Мы подписали договор на солидную сумму. Вечером я принялся за читку сценария. Поскольку я был новичком в кино, сценарий для меня стал не просто открытием. Оказывается, можно писать и так. Я не блистал особой начитанностью, но то, что проходил в школе и техникуме, было настоящей литературой. И если бы мне, в бытность мою лесником, кто-то подсунул эту дребедень, я бы решил, что это дурная шутка. Потому что такие вещи вообще не пригодны для чтения.

Я долго возмущался трубке, которую на другом конце города держал Лютик. Я кричал, что такое сочинительство вообще невозможно, и я завтра же разрываю договор, и мне плевать на все деньги, вместе взятые.

– Ты что, совсем рехнулся! – заорал на меня Лютик. Его крик подействовал отрезвляюще. – Ты что, впервые читаешь подобную чушь?!

– Не впервые, – мне пришлось согласиться и унять свой пыл.

– Ну и заткнись! Раньше бы ты за этот сценарий душу продал! А теперь тебе даже ничего продавать не приходится! К тому же это не самое худшее, что могут предложить! Вот и радуйся! Видишь, как бросил пить – удача сама тебе в руки прет! Смотри, не расплескай!

Я налил себе полный стакан бренди, оно слегка расплескалось на стол. Я залпом выпил и подумал, что пить только начинаю. Впрочем, я все только начинал. Моя жизнь в один миг встала с ног на голову. И я смотрел на нее в перевернутом виде, механически жонглируя людьми, как кольцами, и не боясь их уронить.

Так в один миг я стал артистом. И надо сказать, мне это далось легко. Впрочем, кто умеет достоверно играть в жизни, тот с легкостью станет актером. У меня в жизни игры было предостаточно. К тому же я сделал неутешительный вывод, что сегодня актером может стать кто угодно. Вот из артиста врач или лесник вряд ли получится. И дело даже не в моем собственном опыте. Почти вся наша группа представляла собой сборище непрофессионалов. Что поначалу меня шокировало. Но лишь поначалу. Потом я успокоился. Хотя меня до конца не покидало ощущение, что каждый из них занимает не свое место под солнцем. Словно кто-то шутки ради перетасовал карты и, перечеркнув настоящие правила игры, сочинил новые, лишенные логики и смысла. Иногда, в минуты отдыха, я подолгу наблюдал за своими коллегами, развлекаясь угадыванием, какое они должны занимать место при правильном раскладе карт.

Лютик, к примеру, был вылитым продавцом в мясном отделе. Толстый, красный, кривоногий, он разделывал бы мясные туши и выставлял их на витрине. Хотя наверняка, имея ранимую душу, он бы вскоре отказался от подобной работы, не раз представляя себе предсмертные хрипы животных, но дальше мясного отдела все равно не ушел бы. Где-нибудь выбил бы деньги, став владельцем мясного магазинчика, этаким респектабельным лавочником, правда, пьющим по ночам за безвременно погибших меньших братьев. Но при чем тут режиссер?

На Залетова много фантазии не требовалось, чтобы определить его место под солнцем. Он, в прошлом какой-нибудь мелкий чиновник, теперь – типичный пенсионер, сухонький, седенький. Я легко мог представить его на лавочке в парке, с газетой в руках, с роговыми очками на переносице, в окружении любящих внуков. И при чем тут продюсер и молодая жена?

А вот Альбина… Этакая серенькая мышка должна быть домохозяйкой с кучей румяных ребятишек, скучающая по вечерам дома в ожидании мужа-пройдохи. И при чем тут актриса на главной роли?…

Впрочем, будучи неискушенным в кино, я поначалу подумал, что за серой внешностью вполне может скрываться талант. Человек способен менять свое лицо, свой темперамент на съемочной площадке. Но я слишком хорошо думал о кино. Когда Лютик с заговорщицким видом мне сообщил, что Альбина даже не имеет мало-мальского театрального образования, и даже ни разу не играла, я был сражен наповал. Окончив десятилетку, она занялась поисками обеспеченного мужа, и ей это более чем удалось. Она специально устраивалась домработницей у нуворишей, пока один из них не клюнул на ее молодость. А потом, как старуха из сказки о золотой рыбке, она стала требовать все больше и больше. И вот теперь ни много ни мало – захотела стать звездой экрана.

После этой истории я окончательно перестал мучиться, что занимаю чужое место в жизни. Ничьего места я не занимал и попросту не мог занять. Поскольку каждый был не на своем. И мне казалось, что не только кино, вся наша жизнь ужасно непрофессиональна. Словно мир был придуман для того, чтобы не пытаться найти свое место, а вовремя занять чужое. При этом профессиональной оставалась только природа. Поскольку медведь никогда не будет летать – ему это не нужно. А соловей не станет жить в берлоге. И береза вряд ли позарится на цветочный горшок… Я подумал, может, было бы правильнее, если при рождении каждый уже знал, по какой дороге идти. Неплохо бы изобрести прибор, указывающий на определенные способности и таланты. Впрочем, и этот номер с людьми бы не прошел. Наверняка они тут же придумали бы механизмы, заставляющие играть этот аппарат под их дудку. Какой честности можно требовать от бездушной машины, если люди ее игнорируют?! И почему-то стремятся к противоестественному для живого существа чувству дисгармонии. Впрочем, разве я – не один из них? Я разве сознаю, что принял на себя чужое лицо и судьбу? И понимаю это, в отличие от других. Но разве от такого знания я стал лучше?…

Я очнулся от визгливого голоса Лютика.

– Ты что, уснул, придурок?! – На меня посыпался шквал нецензурных слов, с помощью которых Лютик утверждался как режиссер. На этом утверждение и заканчивалось. – Так, повторим сцену первой встречи этого идиота с Альбиной! Биночка, лапочка, сосредоточь свое внимание на этом уроде!

Лютик бесцеремонно ткнул в меня толстым пальцем. Все начиналось по-новому.

Вообще это было удивительно. Там, в другой жизни, я был довольно скованным человеком. При встрече даже со знакомыми людьми мои жесты становились неловкими, а слова – нескладными. Здесь же, среди толпы, я чувствовал себя очень свободно. Можно даже сказать, свободнее других актеров. Возможно потому что я окончательно уничтожал в себе Даника и становился другим человеком – далеким Ростиком, мне нечего было стесняться.

Я смело приблизился к Альбине. Она зарделась от счастья, ей это удалось, поскольку она в этот момент не играла.

– Так, изобразите поцелуй! – по-прежнему орал Лютик. – Страстный поцелуй! Ты что, Неглинов, целоваться совсем разучился?! С каких это пор?!

Да, сценарист, похоже, ни разу не встречался с девушкой, если решил, что при первой встрече вот так лихо можно ее поцеловать. Но Альбина была мне так безразлична, что я поцеловал ее искренне, легко, почти страстно. За Ростика.

Лютик не унимался, он бегал взад-вперед, размахивал руками и что-то пытался доказать благим матом, правда, никто не понимал что. Лютик во всю прыть изображал из себя режиссера. Я ему не противоречил, помня, как он хорошо смотрелся бы в мясной лавке. Вдруг визг Лютика резко оборвался. Я в недоумении оглянулся. И без того маленький Лютик, сгорбившись, стоял перед продюсером Залетовым, и меня не покидало чувство, что он все же мечтает поцеловать ему руки.

Залетов отозвал Лютика в сторону и долго ему что-то объяснял. Тот беспрерывно кланялся, прижав к груди пухлые ручки.

– Так! – наконец громко выкрикнул в рупор Лютик. Но уже голосом не хозяина, а приказчика. – Посторонних прошу удалиться. Будет сниматься интимная сцена.

– Что значит интимная? – опешил я.

– Что?! Как – что!!! Ты не учился в киношном альма-матер?!

– Учился, но нас там интимным сценам не учили, – наугад отрезал я.

Лютик на секунду смешался. Видимо, я попал в точку. Хотя, возможно, Лютик понятия не имел, чему учат в кинематографических вузах.

– Интимные сцены можно назвать и проще, – ответил Песочный, и при этом его глазки заблестели, словно в них капнули подсолнечного масла. – Можно назвать – сцены любви.

Я оттащил Лютика в сторону.

– Слушай, ты! – я схватил его за ворот спортивной куртки и слегка приподнял. – Ты порнуху снимать собираешься?! Так вот, поди объясни этому жирному индюку, что или я сейчас же уйду, и он меня больше никогда не увидит, или пусть отменяет свою пошлость. Можешь добавить, что он мне должен платить дополнительно, что я с его чучелом вообще целуюсь!

– Все! Понял! – Лютик испуганно поднял толстые лапки вверх, словно сдаваясь. – Только о чучеле я не заикнусь, и не проси.

После переговоров мы пришли к компромиссу. Альбина расстегнет кофточку, и на этом интимная сцена закончится.

Надо сказать, эта серая мышка с удовольствием позировала и перед камерой, и передо мной, и перед всей съемочной группой. Но более омерзительной была реакция Песочного, который почти дрожал, глядя на свою бесцветную, облезлую жену.

Лютику все же досталось от Песочного. За меня. Он не иначе как требовал обнаженного «крупняка» своей жены, причем вместе со мной. Но поскольку я этому категорически противился, Песочный от души поносил Лютика, разве что не хлестал плетью, как верного холопа.

Вообще, Лютик мгновенно понял, кто хозяин на съемочной площадке, и старательно выполнял все его указания. Он набрал группу, целиком и полностью следуя указаниям Залетова. Все друзья Песочного, родственники и знакомые. И лишь я не вписывался в этот круг. Я вдруг почувствовал силу, поскольку Песочный меня выгнать не мог из-за влюбленной в меня жены. Ситуация была до того абсурдной, что иногда мне казалось, будто действительность – просто кино, все кругом сплошное кино. Если бы я воспринимал это как реальную жизнь, то, пожалуй, свихнулся бы. Но я еще помнил, что жизнь совсем другая. Она там, где сторожка утопает в зеленых соснах, где шумит и бьется в ставни ветер, где соловьи поют по ночам, и радостно лает собака, где девчонка в цветном сарафане и с зеленкой на острых коленках лазает по деревьям, а сельский доктор со старомодным чемоданчиком посещает больных… Если бы я этого не помнил, то, пожалуй, возненавидел бы жизнь. Но это было всего лишь кино. А я – всего лишь Ростик в этом кино. Которое я тихо ненавидел.

Кое-как эта сцена была снята. И если бы я хоть на грамм был искушенней в любви, то с самого начала понял, что эта сцена для меня не интимна, а опасна. Но я мало знал женщин. Раньше я думал, что они такие же добрые и преданные, как собаки (это Валька). Потом – что коварные и лживые, как змеи (это Лида). Но то, что серенькая мышка может быть опасна, я и не подозревал.

Альбина отловила меня на выходе. Ничего не подозревая, я поджидал Лютика, который, как всегда, где-то бегал, улаживая дела и посекундно благодаря Бога в лице Песочного, что тот сделал его кинорежиссером. Впрочем, Лютик уже начинал путать Бога и Песочного, молясь то одному, то второму попеременно.

Я уже докуривал вторую сигарету «Парламента» (помня о вкусах Ростика), как чьи-то влажные руки закрыли мои глаза.

– Ты что, спятил, Лютик, я тебе не девушка, – попытался я вырваться, наивно думая, что такие влажные ручонки могут принадлежать только моему другу.

– А это не Лютик. И хорошо, что ты не девушка, – услышал я жалобный писк. И обернулся.

Передо мной стояла Альбина. В темных очках, зеленой косынке, повязанной под подбородок, длинном ярко-красном дорогом плаще и желтых туфлях на высоких каблуках, она представляла собой настоящий светофор. Словно на маскараде, где легко удается сотворить себе яркий образ.

– Тебя подвезти? – Она кивнула на красный «ягуар» с зеленым откидным верхом, который был под стать ее наряду.

Я пожал плечами.

– Спасибо, конечно. Но нам с Лютиком нужно еще обсудить важное дело. – Я инстинктивно почувствовал, что нужно смываться.

– Все важные дела здесь решаю я, – твердо пропищала она, да так, что мне стало не по себе. Показалось, если бы она сняла с себя маскарадный костюм, мне было бы безопаснее.

– Так что мы обсудим… Важного? – повторила она еще более твердым голосом.

– Есть вещи, которые решают только мужчины. Наедине! – довольно резко отрезал я.

– Но есть и другие вещи. Которые решают мужчина и женщина. Наедине! – не менее резко отрезала она. И это был вызов.

Если бы я видел ее глаза, мне было бы проще. А так я словно разговаривал через затемненную витрину. И даже не знал, слышат ли меня.

Она меня слышать не хотела. Вообще я впервые сталкивался с таким перевоплощением и уже начинал понимать, почему Песочный на ней женился.

– И все же, боюсь, нам не по пути, – не сдавался я. – Хотя если ты хочешь подвезти нас с Лютиком…

– А ты не хочешь обсудить важные дела с моим мужем вместо Лютика? – Она пыталась поставить меня на место. – Съемки только начались, и у моего мужа хватит денег, чтобы переключиться на новый фильм, а этот заморозить. С новым героем. Бесхозных сценариев и артистов по горло, – она резко провела ладонью по шее.

– Ты мне угрожаешь? – Я неожиданно расхохотался. – Но, милая Бина, ты одного не поняла – мне абсолютно все равно, в каком кино сниматься.

– Но, очевидно, не все равно – будешь ли ты сниматься вообще?

Из студии выскочил взмыленный Лютик. Я так обрадовался его появлению, что готов был броситься ему на шею. Но Альбина резко потянула меня за рукав.

– А твоему другу и подавно не все равно – будет ли он вообще режиссером.

Я подумал, что это, возможно, самое лучшее, чтобы Лютик никогда больше не снимал, а я не снимался. Но Альбине объяснить этого не мог. И уж тем более Лютику. Она расценила мое молчание как слабость.

– Советую тебе быть сегодня вечером дома. И тем более советую поднимать трубку.

Альбина резко развернулась на каблуках, как солдат, и быстрым шагом направилась к своему красно-зеленому «ягуару».

– Что-нибудь случилось? – не на шутку встревожился Лютик.

– Знаешь, друг, – хлопнул я его по плечу. – Как там у вас говорят, лучшее кино – вино.

– Вот это верно! – обрадовался Лютик, даже забыв про Альбину. – Тем более, ты же бросил пить, так что можно по этому поводу спокойно напиться.

А я подумал, что как только Ростик пить бросил, я тут же начал. А может, просто продолжил – за него. Какой же он хитрый, чертяка.

– Так куда держим путь? – спросил нас лохматый таксист, едва мы бухнулись на заднее сиденье машины.

Лютик повернулся ко мне и хитро сощурился.

– Что, Ростя, а завалимся мы в твое излюбленное местечко. Ты этого заслужил!

У меня все в груди похолодело. Я понятия не имел об излюбленном местечке Ростика.

– В конце концов, ты с него всегда начинал перед съемками. И хотя клипы получались не самыми удачными, с деньжатами все было в ажуре. Во всяком случае, никто нас не обманул. А это много на сегодняшний день значит!

– Отправимся, – вздохнул обречено я.

Лохматый таксист нетерпеливо поерзал на сиденье.

– Ну же, мужики, куда держим путь в конце-то концов?!

– В «Дубравку», – сказал Лютик и назвал адрес.

Я похолодел. Это было именно то кафе, в котором я впервые увидел Ростика и где он забыл пальто с деньгами и документами. Я прикрыл глаза. Конечно, можно сейчас наотрез отказаться. Не думаю, что Лютик был таким уж апологетом примет, и, пожалуй, ему все равно, где пить. И все же я решил испытать судьбу, заметив, что мне это даже нравится. И хотя нервишки пошаливали, я надеялся, что фортуна вновь приветливо подмигнет мне.

Безусловно, я не рассчитывал, что в кафе увижу сидящего на том же месте Ростика. И все же, когда мы с Лютиком переступили порог «Дубравки», мои ноги слегка подкосились. Я бросил быстрый взгляд на столик, за которым когда-то сидел мой двойник. Столик был пуст. А вдруг меня запомнили официанты? Тем более, если Ростик разыскивал свои вещи, они наверняка сейчас расскажут все… И все же я решил идти ва-банк. И даже предложил сесть за тот же столик. Это был в некотором роде вызов судьбе.

В кафе было многолюдно. Здесь ничего не изменилось. Обшарпанные столики, круглые окошки, на стене плохая картина, изображающая осень. Даже публика та же, в основном состоящая из студентов и обедневшей интеллигенции. И хотя я не помнил ни одного официанта в лицо, подозревал, что и они остались теми же.

Я тщательно изучал неприхотливое меню, стараясь не поднимать взгляд. И когда Лютик силой вырвал его у меня из рук, уже знал наизусть весь перечень блюд.

– И все же, Ростя, я никогда тебя не понимал. – Лютик почесал лысый затылок. – И чего ты торчал тут целыми вечерами? Хотя да, подозреваю, здесь легче напиться, чем в японском ресторане.

Лютик обвел взглядом неуютное, мрачное кафе с маленькими круглыми окнами в решетке.

– Как в тюрьме. И контингент подходящий.

– Контингент, к твоему сведению, гораздо лучший, чем на съемочной площадке, – огрызнулся я. – Ты ведь тоже, подозреваю, не из графьев.

Лютик тоненько захихикал, и его круглые маленькие глазки, похожие на окошки кафе, забегали по моему лицу. Я же старался по-прежнему не поднимать головы, таким образом надеясь укрыться от официантов. И все же чувствовал на себе их пытливые взгляды. А раз не выдержал и мельком взглянул на стойку бара. И тут же заметил, как они о чем-то шушукаются, откровенно указывая на меня. Все, конец, подумал я. Впрочем, успокоил себя тем, что в разоблачении есть и положительный момент – я избавлюсь от Альбины и всех так называемых коллег. Правда, небо в клетку стало теперь гораздо реальнее, чем решетчатые окошки в кафе… Очнулся я от нерадужных мыслей, когда Лютик со всей силы хлопнул меня по плечу.

– Ты чего, парень! Где витаешь, возвращайся на землю, космонавт! Уже приехали!

Я вдруг резко поднял голову вверх и посмотрел мимо Лютика. Официанты, не отрываясь, продолжали пялиться на меня.

– Так вот, – Лютик продолжал свою мысль. – Может, я и не из графьев, но об этом не обязательно знать. И тебе советую, когда у нас будут брать интервью, молотить что угодно. Только не про свое рабоче-крестьянское происхождение. Придумай себе прадедушку – владельца заводов, газет, пароходов или еще чего-нибудь… Я лично уже все про себя выучил. Моя прабабка была фрейлиной императорского двора, усек? И кто докажет? Я вообще понял, что все проглатывается, абсолютно все. Даже если я завтра объявлю всему миру, что красивее Алена Делона, поверят! Вот ей-богу, поверят! А если к этому присовокупить еще парочку статеек о моей неотразимости и графском происхождении, то…

Я внимательно посмотрел на Лютика, словно увидел его впервые. Маленькие круглые глазки с каким-то бурым отливом, как у кролика. Красная толстая морда, пухлые, маленькие, вечно потные ручонки… А ведь и впрямь могут поверить, что Лютик красивее Алена Делона, неожиданно подумал я. Раньше бы мне такое в голову не пришло. Но раньше я был совсем другим и слишком хорошо думал о человечестве.

Прямиком к нашему столику направлялся худой и очень прямой официант, словно его спина была стянута корсетом. Все, конец, в очередной раз подумал я. И даже не заметил, как пробубнил себе под нос:

– Конец фильму.

– Чего? – не понял Лютик. – Какому фильму? Сплюнь три раза! Фильм еще только начинается.

Я уже не смотрел на официанта, а только слушал, как он приближался к нам. И мне показалось, что сейчас раздастся милицейский свисток. Я почувствовал себя по меньшей мере Гришкой Отрепьевым, претендующим на царский престол.

Наконец я поднял голову и наткнулся взглядом на улыбку до ушей, которой светился официант.

– Чрезмерно рады вас здесь видеть, Ростислав Евгеньевич, – запыхавшись от волнения, начал он. – А мы уж переживали, куда вы пропали, боялись, вдруг чего случилось. Но, слава богу, увидели вас в замечательной рекламе кофе, и отлегло от сердца. Вы знаете, Ростислав Евгеньевич, мы даже заказали эту марку кофе для нашего ресторана. Это наверняка ваш любимый сорт, вы с таким удовольствием его пили!

У меня отлегло от сердца, словно после мощного удара форварда мяч прошел мимо ворот, которые я защищал. И краем глаза заметил, что при упоминании о кофе Лютик поморщился, словно от зубной боли. И назло этому новоявленному графу сделал заказ.

– Так, замечательно, пожалуйста, две порции рубленых зраз с грибной начинкой, тушеный картофель… И, безусловно, кофе! – торжественно заключил я. – По две, нет, пожалуй, по три чашки для начала. А там посмотрим.

– И ничего крепкого? – искренне удивился официант, видимо, вспоминая мое сомнительное прошлое.

– Завязал! А у моего друга – язва, – я указал на Лютика. – К тому же не позволяет социальное положение. Он из графьев.

Официант с благоговением посмотрел на Лютика и даже слегка ему поклонился. Он поверил с первого слова. Лютик за его спиной показал мне кулак.

– Но для такого почетного гостя и такого из ряда вон выходящего случая у нас есть прекрасное розовое «мартини».

Лютик за спиной официанта показал большой палец в знак одобрения.

– Ну что ж, – вздохнул я, – «мартини» так «мартини». Оно, я слышал, лечит язву. Правда, не знаю, пьют ли его графья.

– Пьют, пьют! – обрадовался официант. – Давеча сам потомок графа Волконского заказывал, он тоже артист, вы, наверняка, знакомы.

– Ну, если потомок графа Волконского… – Я развел руками и на секунду представил этого потомка. Если он похож на Лютика…

Лютик тем временем не отрывал взгляд от меню. Что-то его покорило.

– А что такое «картофельные поросята»? – с благоговением спросил он.

– О, это очень вкусно! Наше фирменное блюдо. Кусочки поджаренной свинины обертывают в картофельное пюре, смазывают яйцом и выпекают в духовке. Воистину графское блюдо! Любимое блюдо графа Волконского!

Лютик громко проглотил слюну.

– Мне, пожалуйста, вместо зраз пару – тройку «поросят», – попросил граф Лютик, воздев руки к обшарпанному потолку.

Официант побежал исполнять заказ. А Лютик довольно потирал руки в предвкушении праздника.

– Эх, вспомни рожу этого Волконского! И его настоящую фамилию! – Он расхохотался во весь голос.

Ничего вспомнить я не мог, поскольку просто не знал. Но на всякий случай расхохотался вслед за Лютиком. Видимо, я оказался прав: граф Волконский мало чем отличался от моего приятеля графа Лютика.

После третьего бокала «мартини» и «картофельных поросят», Лютик сам стал походить на поросенка. Вдруг он вспомнил про Альбину, и в его свинячьих глазках появился испуг.

– Слушай, дружище, а о чем ты все же спорил с Биной? Что-то мне не понравилось выражение ее лица, – с тревогой спросил он.

Я подробно изложил наш разговор. Лютик встревожился еще больше и заерзал на стуле.

– Ну и… – начал он, заикаясь и подобострастно заглядывая в мои глаза, прямо как в глаза Песочного. – И что теперь собираешься делать?

– Как – что? – Для меня это было очевидным. – Послать ее подальше.

Лютик от возмущения подпрыгнул на месте и задел локтем початую бутылку «мартини». Та перевернулась и свалилась прямо на колени моему приятелю, залив его штаны. Но Лютик этого не заметил. Он машинально взял бутылку и так же машинально разлил вермут по рюмкам.

– Ты сумасшедший, – он залпом выпил бокал. – Ты определенно сумасшедший. Нет, я тебя не узнаю. Более того, я тебя не понимаю и не принимаю. Отказываюсь понимать! Все, что ты тут болтаешь, это полный бред. Бред сумасшедшего. Послать подальше! Нет, вы такое слышали! – Лютик обернулся и вновь, театрально воздев руки к протекающему потолку, громко повторил: – Нет, вы слышали!

На нас удивленно обернулись соседи. Они так хотели услышать, что же такого поведает удивительно маленький толстенький человечек со свинячьим взглядом.

– Прекрати, Лютик, – процедил я сквозь зубы. – Или я пошлю тебя тоже. Всех, черт побери, пошлю!

– Все-все-все, – прошептал мой друг, перегнувшись через столик ко мне и дыша перегаром. – Только ты скажи, чудище, ну, чтобы я понял. Ну хотя бы немножко, ну хотя бы вот столечко. – Лютик показал толстый мизинец. – Тебе же раньше все равно было. Ты же за любой юбкой гонялся. А помнишь, чтобы получить какую-то зачуханную ничтожную рольку, ну просто мерзенький эпизодик, ты готов был соблазнить ту страшную продюсершу, которая тебе в бабки годилась. Но, главное, таки соблазнил! И ничего! Жив остался! Эпизодик получил! А от продюсерши отделался легким испугом! Что? Забыл?! Или ты себя теперь звездой возомнил? Так опустись на землю, придурок! Чтобы на звездный олимп залесть, нужно, по меньшей мере, кучу грязи на грешной земле сожрать! Так вот и жри! А потом водворяйся на небо, сколько тебе захочется. К тому же эта серенькая мышка по сравнению с той продюсершей просто Мона Лиза! Ты ей ноги целовать должен! И запомни, чтобы самому диктовать правила, нужно поначалу этим правилам подчиниться. Усек, моя лапочка? – Лютик легонько потрепал меня по щеке, да так приторно-ласково, что это ударило сильнее любой пощечины.

Да, Ростик был еще тот жук. Похоже, безо всяких принципов. Хотя какие в кино могут быть принципы? Это же всего лишь кино.

– Да, но… Лютик! – Я отрицательно помотал головой. Язык мой слегка заплетался. И с каких это пор я стал так быстро пьянеть? Раньше у меня от такого вина ум только прояснился бы. – Нет, Лютик… Но пойми… То было раньше. Ну не нравится мне эта серая крыса. И у нее к тому же муж, тоже тип еще тот. Ты хочешь, чтобы он меня пристрелил?

Лютик захихикал в ладошку.

– Да он, может, тебе только спасибо скажет.

Это было выше моих сил. Я тяжело поднялся и направился к выходу. Но маленький Лютик силой вернул меня на место. И вновь зашипел мне в лицо:

– Ты, сволочь, меня хочешь подставить, да? Ну же, говори, ты хочешь перечеркнуть мне всю музыку? У меня, может, только настоящая жизнь начинается. Я тебя по этим тупым рекламам таскал, ты на моем горбу, можно сказать, квартиру купил, а теперь – старые друзья пошли к черту, да? Так понимать?

Я схватился за голову. Лютик никогда не был мне другом и никогда им не станет. Это друг Ростика. И Ростик, похоже, от Альбины бы не отказался.

– Да она от меня потом никогда не отцепится.

– Нет, я определенно тебя не узнаю. Ты как пить бросил, слегка тронулся. Уж что-что, а ловко сбегать от неинтересных женщин ты всегда умел. Тем более тут и сбегать не нужно. Да тебя после этого сериала на руках носить будут, даю слово! Ты же сам об этом так мечтал! Сколько ради этого крови у других высосал, скольких подставил! А тут – все само в руки течет. Главное, чтобы не утекло сквозь пальцы. Вот ты и постарайся. Попотей, попыхти. И не играй в совесть. У тебя ее никогда не было! А после этого кина начнется наше с тобой, настоящее. И мы сможем уже выбирать. И ты наплюешь на всех продюсерских жен, вместе взятых. А теперь уж, изволь, играй по всем правилам. Тем более тебе это не впервой.

– И ты серьезно веришь, что на такой гадости можно сделать настоящее искусство?

– Не на такой, так на другой, – хихикнул Лютик и посмотрел на часы. – Но все равно на гадости. И не строй из себя святошу. Ты это знаешь лучше меня. Или почти как я.

Я подумал, каким должен быть Ростик, если Лютик его лучший друг. И все же мне было странно, что Лютик его так и не узнал. Они, похоже, не один год знакомы. Правда, не с детства и не со студенческой скамьи, что упрощало дело. Они познакомились на киностудии. И их дружба ограничивалась съемками клипов и пьяными загулами. Разве за это время можно научиться распознать человека и тем более стать настоящими друзьями? Поэтому для Лютика я ничем не отличался от Ростика. А мои разговоры насчет совести он принимал за пьяную прихоть зарвавшегося артиста, и не более. Так что для большей достоверности я принял уставший от славы вид. И театрально провел ладонью по вспотевшему лбу. Ну почему я не оказался близнецом какого-нибудь простого честного работяги? Я готов был разгружать мешки или добывать уголь, только бы не торчать в этой пропитой и прокуренной забегаловке, которую официант почему-то именовал рестораном. Вместе с этим толстомордым типом, жующим «картофельным поросят» и называющим себя моим другом.

Лютик вновь взглянул на часы.

– Так что вали домой, дружище, она скоро будет звонить. И смотри, без фокусов. Иначе и впрямь наступит конец фильма.

Мы подозвали официанта. Такой же прямой, он важно поставил на столик поднос с шестью чашечками рекламного кофе. Лютик протестующие поднял лапки вверх.

– Это вам за наш счет, – важно сказал граф Лютик и многозначительно посмотрел на меня. – Пейте на здоровье.

Тяжело вздохнув, я вытащил свой бумажник. Одно утешало, что Ростик, при всей его продажной душонке, не слыл скупердяем. Тоненький официант подобострастно посмотрел на Лютика и, заикаясь, вымолвил:

– А вы знаете… В вас сразу видно графское происхождение. Этакий благородный взгляд, осанка…

Я смотрел на свинячьи налитые глазки Лютика, на его жирную тушу, еле уместившуюся в кресло, и готов был расхохотаться.

– А вы знаете, – еле сдерживая себя, обратился я к официанту. – Международная академия киноискусства признала его более красивым, чем Алена Делона.

– Ну, это не удивительно, – официант развел недоуменно руками, словно поражался, кто еще в этом может сомневаться. Я уже ничему не удивлялся.

И мы покинули кафе. Лютик важно шагал впереди меня, снисходительно оглядываясь и небрежно бросая реплики в мою сторону:

– Впрочем, чему здесь удивляться? Кто, в конце концов, этот Ален Делон? Так, смазливая рожа и не более. Я вот подумываю о роли Ромео. Да, да! Новая интерпретация. Кто сказал, что Ромео должен быть безусым хорошеньким мальчиком? А не зрелым интересным мужчиной! Шекспир бы мне пожал руку! За оригинальное осмысление великого произведения!

– А на роль Джульетты можно пригласить столетнюю старуху с внешностью Бабы-Яги, – съязвил я.

Лютик приостановился и почесал лысый затылок.

– Это мысль! В конце концов, любви все возрасты покорны. И кто сказал, что в Бабу-Ягу нельзя влюбиться!..

Едва переступив порог дома, я услышал непрерывный звонок. Я долго сидел, крепко вцепившись в трубку, так и не решаясь ее поднять. Наконец, после некоторых раздумий, я признал себя проигравшим. И нисколечко не удивился этому писку серенькой мышки. Зажмурив глаза, я пытался вникнуть в смысл ее слов.

– Так, я сейчас же приеду. Ты назови адрес и по какой дороге лучше ехать, чтобы не застрять в пробках!

Если бы я разбирался в маршруте, я бы наверняка подсказал тот путь, на котором она застрянет на всю ночь. Но я плохо знал географию города. Поэтому покорился и указал лишь адрес.

– Кати по той дороге, которая тебе удобна. Я тебя встречу у подъезда.