Правдивые байки воинов ПВО Дроздов Сергей

Наши предшественники, учившиеся под Жориным руководством 4-мя годами раньше, благоговейно хранят в памяти ещё одно знаменитое Жорино изречение. Устав бороться с самовольщиками, бегавшими по ночам к гореловским девушкам, Жора поразил курсантов знанием мужской физиологии: «Мужчине на всю жизнь природа дает только два ведра сперматозоидов!» – поведал он перед строем взвода. «А некоторые курсанты хотят их полностью расплескать за четыре года учёбы!»

Однажды Жора серьезно повздорил с Изюминкой. Дело было на новогоднем вечере. Мы справляли его в курсантской столовой. Особого веселья не было: трезвый стол, первый курс, мороз и недостаток дам не способствовали «искрометному» состоянию души.

Жора числился ответственным, и времени даром не терял. Несколько раз он исчезал из столовой и возвращался во всё более приподнятом настроении.

У нас была довольно симпатичная официантка Наташа, которой многие курсанты пытались оказывать знаки внимания. Но она была постарше нас и никому не отвечала взаимностью.

Жора в новогодний вечер с лихвой восполнил этот пробел. Оперативно вскружив девушке голову, он уединился с ней в одном из помещений для хранения уборочного инвентаря. Народ, еще не развращенный грядущей сексуальной революцией, столпился у двери, пытаясь угадать по звукам, что происходит за закрытой дверью. В это время в столовую прибыл Изюминка, для контроля за ходом праздника. Увидев толпу у двери в шваберное хранилище, он мгновенно решил, что там распивают спиртное, и попытался «накрыть» нарушителей с поличным.

Этому выводу способствовало и то, что на его вопрос: «Что тут происходит?!» группа любопытных, пытавшихся подслушать у двери, бросилась врассыпную. На стук Изюминки с требованием открыть дверь ответа не было, и он всей тушей вынес косяк двери, вломившись в «храм любви».

Через мгновение он вылетел оттуда красный, как рак, и исчез на улице.

Жора появился чуть позже, морда пылала у него ярче обычного.

«Где этот мудак?!» – спросил он у курсантов. Все поняли, о ком он, и показали на дверь.

После праздников Жору вызвали к себе Комдивка с Изюминкой… Содержание их беседы осталось в тайне. Самое удивительное, что на Наташе на 4-м курсе женился один из наших сержантов. Любовь зла…

Спорить с Жорой, когда он был не в духе, бывало опасно. Однажды Веня Грабар решил воспитать его за какую-то провинность.

Рома, рисовавший очередную стенгазету, рассказывал нам потом о «битве гигантов».

Из канцелярии долго доносились вопли, проклятия и угрозы. Периодически доносился примиряющий голос Хиля: «Жора, только без рук! Только без рук!!!»

Потом, с возгласом: «Да пошел ты на хер!!!» – Жора покинул помещение, оглушительно хлопнув дверью.

За ним вылетел взбешенный Грабар: «Черноус, стой! Смирно!!!» – заорал Веня не своим голосом.

Жора схватил двухпудовую «машку», которой мы натирали полы, и с разворота через голову хряпнул ее об пол так, что затряслись все окна в казарме. Грабар мгновенно скрылся в канцелярии и не выходил из нее до прихода батареи с занятий. Жора, проорав комбату несколько непечатных эпитетов, тоже покинул помещение.

Однажды, будучи «ответственным» по дивизиону, Жора неожиданно сводил нас в культпоход в Красное Село.

Дело было на 2-м курсе летом, Жора успел к этому времени жениться. Он прибыл в батарею с молодой женой, был весел и слегка пьян.

Приказав построить тех, кто не был отпущен в увольнении и скучал в казарме, Жора обратился к нам с пламенной речью: «Та-а-а-ак, не понял…

Кто хочет пойти со мной в культпоход на англо-франко-итальянский фильм «Сто грамм для храбрости?!»

Вызвались все поголовно. Жора отвёз нас в Красное Село в какой-то затрапезный Дом Культуры. Там мы посмотрели кино, которое оказалось весёлым и смешным, несмотря на советское, а не импортное происхождение.

Потом Жора с молодой женой уехал домой, а мы весело добрались до казармы.

«Англо-франко-итальянский» фильм запомнился нам надолго. В нём прекрасно играли Вицин, Куравлёв и Крамаров.

Жора, вскоре после женитьбы, «ушел» на повышение комбатом в соседнюю казарму.

Последний подвиг для нашей группы Жора совершил, уже будучи майором и комбатом в соседнем дивизионе.

Мы сдавали спецкурс №2 (техника ЗРВ, комплекс «Волхов»). Вел курс и принимал экзамены у нас полковник Кучминский, Кучма в просторечии.

(Вот уж гримаса истории, его однофамилец Кучма станет через пятнадцать лет президентом «Нэзалэжной…)

Кучма был строг, и экзамен шел нервно. После того, как Кучма «зарезал» кого-то из отличников, поставив «тройку», наш замкомвзвода Шура Керогаз кинулся к Жоре за подмогой.

Жора вник в ситуацию и пришёл на помощь, согласившись «подсветить» несколько билетов. Заявившись на экзамен, он пожал руку Кучме и уселся за экзаменационный стол. Нашего нового взводного Валеру Сынулина, ранее пытавшегося «просто поприсутствовать», Кучма безжалостно выставил за дверь без всяких проволочек.

Жорина красная рожа была известна в училище всем, и его Кучма допустил «поболеть за своих бывших подчиненных».

Жора блестяще справился с задачей. Спустя полчаса, подсветив с десяток билетов, он вышел к нам, якобы покурить. Экзамен шел к концу, нас осталось как раз столько человек, сколько Жора подсветил билетов. Раз десять мы спрашивали Жору, где и в каком порядке лежат билеты, пока он не нашел выход. Нарисовав мелом на доске стол, лежащие на нем билеты и пронумеровав их, во главе стола он изобразил профиль головы человека. Ткнув мелом в глаз рисунка, Жора начал инструктаж: «Вот тут это чучело сидит. Вот справа от него билеты, вот слева, подходите отсюда. Што непонятно?!» Теперь было все понятно, наглядность сыграла свою роль.

Шура Керогаз отобрал себе самый легкий билет, мы разобрали остальные и начали их лихорадочно учить. У меня до входа в аудиторию было минут пять. Быстро пробежав содержание вопросов, я вошёл в класс. Взял билет, убедился, что Жора не подвел, и приступил к подготовке. После меня еще пара человек вошло и, судя по их довольным физиономиям, они тоже взяли «свои» билеты. Все шло как по маслу.

Настал черед Вовы Колосова. Войдя жутким строевым шагом, Вова дрожащей рукой взял билет и застыл.

Кучма: «Ну, товарищ курсант, докладывайте».

И Колосов «доложил», от волнения «булькая» скороговоркой больше обычного: «Товарищ полковник, я взял не свой билет. Разрешите взять второй билет?»

Кучма смерил Жору уничтожающим взглядом, перемешал все оставшиеся билеты, добавил новых и сказал: «Разрешаю!»

Вова трясущимися руками взял билет.

«Ну, теперь – свой?!» – ядовито поинтересовался Кучма.

Колосов, выпучив глаза, сумел кивнуть.

«Садитесь, готовьтесь».

Кучма пресек попытку пунцового Жоры покинуть экзаменационный класс: «Посидите пока, товарищ майор!». После этого он сам вышел в коридор и приказал Керогазу: «Заходите все оставшиеся вместе!»

Оставшиеся курсанты, не подозревая ни о чём, дружно вошли. Выражение их лиц, когда они брали билеты и читали их номера, не поддается никакому описанию. Все эмоции в диапазоне от предвкушения удачи до «это песец!!!» отражались на них. Каждый, после того, как обнаруживал, что номер – не его, с ужасом и мольбой глядел на Жору. Тот, с кирпичного цвета мордой, ненавидяще смотрел на Колосова.

Когда Керогаз увидел номер доставшегося ему билета, он скривился так, что я стал опасаться, что его парализует.

Рассадив всех, Кучма выставил за дверь Жору: «Идите, товарищ майор, вам тут больше делать нечего!» и приступил к экзекуции.

Итогом было: куча незапланированных «троек», в том числе Керогазу. Колосов исписал мелом две доски и «булькал» минут пятнадцать. Кучма подвел итог: «Очень слабо, товарищ курсант, «два!»

Колосов обратился к нему с просьбой взять третий билет!

Кучма, не без яду напомнив, что для того, чтобы получить хотя бы «тройку», Колосов должен ответить на «пять», разрешил.

Вова взял третий билет и исписал ещё две доски. Кучма, выслушав его ответ, сообщил: «Могу вам поставить только „неуд“!»

В результате Колосов загремел вместо отпуска в «дурбат», а оставшиеся два года учёбы на все экзамены (включая государственные) ходил только первым. За этим лично следил возненавидевший его Шура Керогаз.

Рис.3 Правдивые байки воинов ПВО

Хиль

Нас ждёт нелёгкий труд,

Нас комары – сожрут,

Вы дома не увидите отныне…

Но спросишь у ребят:

«Комар, или комбат?!» —

И комары – покажутся родными…

Старший лейтенант Нахилюк командовал первым взводом нашей батареи. Это была – ФИГУРА!

Хиль начинал свою службу в училище лейтенантом, с бесславной прапорщицкой должности начальника гауптвахты, но быстро «вырос» до взводного, а затем сменил Грабара на должности нашего комбата, к великой радости всех курсантов.

На первом курсе мы частенько слышали, как старшекурсники приветствовали Хиля, ведущего наш строй, репликами: «О, начальник гауптвахты Нахилюк идёт!»

Хиль тоже носил значок «Внук Ученого» и был ярким выразителем лучших качеств украинского народа в армии. Умный, хитрый, любящий поучить других уму-разуму, говоривший с мягким южным «гэ», он на фоне мрачного Грабара смотрелся «лучом света в темном царстве». Будучи взводным, он докладывал комбату, немного «глотая», обычно, своё воинское звание: «Батарея на развод построена! Старший Нахилюк!» Так его сначала и звали, но потом к нему прижилась кличка «Хиль», созвучная его «щирой» фамилии.

Тем более что голос наш Хиль имел такой силы, о которой его знаменитый в те годы сценический прототип мог только мечтать.

Когда что-нибудь случалось во взводе или батарее, Хиль имел привычку построить нас и учинить словесный разнос, различной силы и интенсивности. Одним из самых любимых выражений его было «Вакханалия!!!». Мы и именовали эти соло Хиля «вакханалиями». Со временем они получили градации «Вакханалий 3-й, 2-й и 1-й степени, в зависимости от продолжительности, громкости хилевских воплей и образности используемых метафор, эпитетов и определений. В ходе исполнения «Вакханалии» Хиль краснел, как помидор, шея его раздувалась порою шире головы, и голос приобретал силу иерихонских труб. Нам казалось, что его рулады были слышны даже на гореловской платформе электричек. Пару раз за 4 года обучения мы слышали незабываемые «вакханалии экстра – класса» в его исполнении. О них стоит упомянуть.

Первая случилась по трагическому случаю. В конце первого курса в 21-й группе хилевского взвода повесился курсант Попов. Дело было так: группа сдавала рядовой зачет по английскому языку, несколько человек его с первого раза не сдало, что было обычным случаем и не грозило никакими неприятностями. Отдельные индивидуумы умудрялись сдавать зачеты по 10 – 15 раз, не теряя оптимизма и бодрости духа.

Среди не сдавших в этот раз зачёт оказался и Попов. Время было предобеденное, они опаздывали, и замкомвзвода Цыпа, наскоро построив группу, бегом отправил ее на обед.

Когда мы, пообедав, возвращались в казарму, посреди плаца батарею поджидал Хиль. Его вид не предвещал ничего доброго: багровое лицо и раздувшаяся шея говорили, что впереди нешуточная «вакханалия».

«Анциферов! – гаркнул Хиль. – Где у вас Попов?!»

«В строю!!!» – бодро ответил Цыпа.

И тут грянула буря: «Он у тебя в сортире 2-го учебного корпуса висит!!!» Дальше минут пятнадцать Хиль бушевал с неимоверной силой. Из того, что он сказал Цыпе, печатными были только предлоги.

Это была первая «вакханалия экстра – класса» в исполнении Хиля…

Выяснилось, что Цыпа не стал «считать» всех курсантов перед отправкой в батарею, а в это время Попов пошел в уборную учебного корпуса и повесился на своем брючном ремне.

Причин такому трагическому шагу не было ровным счетом никаких. Он был членом сборной училища по бегу, вел довольно свободную по сравнению с нами жизнь, частенько бывая на сборах и соревнованиях. За самых тупых «спортсменов», при крайней необходимости, «сдавали» зачеты и экзамены комбаты, договариваясь с преподавателями. Опасности для Попова от несдачи этого зачета не было вовсе. Про то, что у нас вовсе не было никаких «неуставных отношений», и говорить не приходится. Тот случай остался для всех нас загадкой человеческой психики.

Другая «экстренная вакханалия» случилась на 4-м курсе и по более веселому поводу.

Слегка «оборзев» за годы учебы, четверокурсники не ходили, обычно, на вечерние прогулки, а смотрели телевизор в казарме.

Однажды во время прогулки в казарму прибыл уже «взведенный» какой-то неприятностью Хиль. Набросившись на старшину и дежурного, он погнал нас на плац на «прогулку», нарушая неписанные традиции. Народ ворчал, но видя настрой Хиля, нехотя вышел «гулять». Построив батарею, Хиль решил, видимо, «воспитать» нас, подав команду «Запевай!». Это было уже слишком. Мы молча шагали строем вокруг плаца. Выждав два круга, Хиль остановил строй и сообщил, что «молча» мы будем гулять до самого утра. Ситуация накалялась.

«С места, с песней, шагом МАРШ!» скомандовал Хиль.

И Женя Кацер запел популярную у нас тогда песню:

«В жизни давно я понял: кроется гибель где:

В пиве никто не тонет, тонут всегда в воде!

Реки, моря, проливы – сколько от вас вреда

Губит людей не пиво, губит людей вода!!!» – грянули мы за ним в 120 глоток.

«Скажем, в работе нашей, друг незабвенный мой

Пиво всего однажды взял и развел водой.

И, улыбнувшись криво, крикнул в день суда:

«Губит людей не пиво, губит людей вода!» – снова «рявкнул» строй.

«Если душевно ранен, если с тобой беда,

Ты ведь пойдёшь не в баню, ты ведь придёшь сюда.

Здесь ты вздохнёшь счастливо, крякнешь и скажешь: «Да!»

Губит людей не пиво, губит людей вода!» – дважды самозабвенно проорали мы озорной рефрен.

Самое интересное, было то, что Хиль внимательно прослушал в нашем исполнении все три куплета, хотя мог остановить пение «неуставной» песни сразу.

Закончив петь, мы подмаршировали к Хилю. Судя по цвету его физиономии и раздувшейся шее, он оценил песню.

«Я вам всем бл..ям, партвзыскание въе. у!!!» – издал Хиль вступительный вопль отчаяния, несколько нарушая партийную этику и демократию. И понеслось…

Раскаты его громового голоса разносились по всей округе. Минут 20 Хиль бушевал, как вулкан, осыпая нас проклятиями и коря себя за любовь к нам и мягкотелось, за которую он получил черную неблагодарность в виде этой бл… ской песни.

Потом потихоньку стал остывать.

«Научились за три года: водку жрать, в отпуск рвать и деньги воровать!!!» – срифмовал он итог своей воспитательной деятельности и наших успехов в учебе за означенный период.

(Если первых два упрека были, в общем справедливы, то воровства у нас вовсе не было, это Хиль добавил для «красного словца». Единственный случай воровства денег был в первой батарее каптерщиком Лищенко. И то он был быстро вычислен своими же товарищами и безжалостно выгнан из училища «в солдаты», несмотря на 3-й курс. Простить могли пьянки, самоволки и многие другие грехи, но не кражу.)

Впечатления от этой «вакханалии экстра-класса» остались у нас ярчайшие, а хилевское обещание «въе. ать партвзыскание» навсегда украсило наш лексикон.

Хиль вообще любил образные выражения и умел говорить с курсантами и в строю, и в неформальной обстановке.

«Папуасы!!!» – с искренним ужасом восклицал он при виде длинных, на его взгляд, причесок.

«Жизнь есть жизнь!», «Не ищите пятый угол!» – этими присказками он сдабривал свои, всегда образные, спичи.

«Не можете пить вино – мочу пейте!!!» – грозно втолковывал Хиль «залетевшим» любителям горячительных напитков.

«Кому шишки, кому пишки, а кому и пирожки», вручал Хиль нам при «разборах полетов».

«Будем теперь считать баллы и хераллы!» – с горечью заявил он как-то, после неудачной сдачи экзамена своим взводом.

«Добросовестного курсанта – я всегда пофалю!» – как и каждому «щирому хохлу», произнести звук «хв» в середине слова ему не удавалось в принципе.

Так он нас и «фалил», а мы – не обижались за это.

Во взводе Хиля учился Сурен Маркарян. Парень он был колоритный и свободолюбивый. Обладая живым восточным характером, он частенько спорил со своими командирами и попадал «под раздачу», в результате.

На втором курсе Сурен начал ухаживать за дочкой Делегата. Впрочем, «ухаживать» – громко сказано. Проводил несколько раз дочку от клуба до КПП после «танцев». Но это, разумеется, не прошло незамеченным для командования, и Сурена вдруг зауважали начальники. Помнится, сам Веня Грабар ни с того ни с сего перед строем объявил Маркаряну благодарность за какой-то пустяк. Однако долго «роман» не продлился и ни к каким результатам не привёл.

Отчего там у них вышла размолвка – неизвестно, только «драть» Сурена стали, как и раньше.

Другой случай произошёл из-за смены фамилии Сурена. На 3-м курсе он подошел к Хилю и попросил заменить свою фамилию на Галустян, по семейным обстоятельствам.

Сама по себе просьба была довольно необычная, но Хиль «проникся» его семейной ситуацией и довольно долго хлопотал по этому вопросу в штабе училища. Изменить курсанту фамилию было не так просто: надо было поменять его военный билет, права, зачетную книжку, карточку кандидата в члены КПСС и т. д. На все документы надо было фотографироваться, и Сурен довольно активно ездил для этого в Красное Село. Наконец, после 2-х месяцев мытарств, везде, включая нашу «книгу вечерней поверки» Сурен оказался записан Галустяном. Хиль был очень доволен тем, что помог ему сменить фамилию и пару раз приводил нам себя в пример, как заботливого комбата.

На подведении итогов он красочно живописал, чего ему стоили эти хлопоты, и сколько сил и нервов он потратил, чтобы сделать Сурена – Галустяном.

«Теперь ты доволен, Галустян?!» – вопрошал он Сурена, и тот кивал, милостиво улыбаясь.

Сразу же после летнего отпуска, в начале 4-го года обучения, Сурен зашел к Хилю в канцелярию. Через некоторое время оттуда начали раздаваться всё более громкие хилевские гневные вопли.

Потом Хиль выскочил из канцелярии и дал команду «Строиться!» батарее. Было видно, что он на грани «вакханалии 1-й степени». И она грянула незамедлительно. Их хилевских проклятий нам стало ясно, что Сурен в отпуске, по какой-то неназванной нам причине, передумал быть Галустяном, а захотел стать снова Маркаряном, о чем и написал в рапорте, которым потрясал Хиль перед строем.

Но не тут-то было:

«Закончишь училище – и сам переименовывайся хоть в Маркаряна, хоть в Петросяна, хоть в Бабаяна!!!» – бушевал Хиль. «Комбат целых два месяца бегал, чтобы его Галустяном сделать по его же просьбе!!! Больше – бегать не будет, хватит, останешься Галустяном!!!» Повыступав в таком духе минут пять, Хиль дал команду отправить батарею на обед, а сам остался вести дальше беседу с Суреном, который был на удивление мрачен и неразговорчив.

Что там произошло дальше – остались только смутные легенды. Наряд, который был свидетелем дальнейшей душераздирающей сцены, хранил гробовое молчание о её деталях.

Было известно только, что после недолгого продолжения их беседы в канцелярии взбесился уже Сурен. Видимо, Хиль задел, по неосторожности, его «за живое», и горячая восточная кровь вскипела. Он начал с дикими воплями носиться за Хилем по казарме, размахивая бритвой!!! Правда, электрической, а не стальной.

Потом они помирились, а историю замяли. Только Сурена периодически «подкалывали» намёками на эту электробритву…

В середине первого курса преподаватель майор Курбыко изловил на своем занятии курсанта Веремчука за сочинением поэмы о многотрудной курсантской жизни.

Курбыко отдал конфискованную поэму Гиббону, а тот – Хилю с рекомендацией выполнить народные чаяния, изложенные в стихах.

Хиль, взбодрённый беседой с Гиббоном, изучил содержание дурацкой поэмы.

На подведении итогов месяца он поднял «народного поэта» Веремчука и вслух прочел все его вирши.

Рефреном жалостливой поэмы повторялась строка типа: «В «уволь» – не пускают, на работу – сколько хошь!» («уволь – увольнение в город на тогдашнем жаргоне).

Эта строка и взбесила Хиля: «В „уволь“ его видишь ли не пускают», – путая ударение процитировал Хиль. «А на работу, значит – больше всех!!!». Далее он провел блестящий анализ книги увольнений, а также журнала нарядов и работ, из которого выходило, что как раз «народный поэт» Веремчук больше всех ходил в «уволь» и меньше других был на работах и в нарядах.

«Я вам поправлю это соотношение, чтобы Вы писали правду в своих стишках», – зловеще пообещал Хиль бедному поэту.

Месяца три после этого на все работы Хиль в первоочередном порядке назначал «народного поэта». Больше Веремчук в стихоплетстве замечен никогда не был.

Надо сказать пару слов и про самого майора Курбыку. Он вел у нас семинары по радиотехнике, был мужиком въедливым и остроумным. В конце семинара он всегда проводил пятиминутку – коллоквиум, мгновенно оглашая результаты наших трудов. «Двойки» сыпались, как из ведра. Учитывая то, что курбыкин семинар был у нас в субботу, а с «парами» в «уволь» не пускали, его коллоквиумов боялись, как огня.

Оглашая итоги своих «коллоквиумов», Курбыко обычно еще и шутил: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день – „двойка!“, – сообщил он как-то результат Ефрейтору Юрьеву. – До встречи в эфире!!!»

Юрьев почернел лицом и возненавидел Курбыку «всеми фибрами души».

Вернёмся, однако, к Хилю. Он был любитель в часы нашей самоподготовки, проверяя группы, поговорить «за жизнь». Обычно эти беседы были полезными и наполненными жизненными примерами, каких мы не слышали на официальных занятиях.

«У офицера в году – три отпуска!» — просвещал нас Хиль. «Первый – когда начальник в отпуске, второй – когда жена в отпуске, ну а третий – когда самого в отпуск отпустят!»

Он мастерски объяснил нам смысл модной в то время фразы «опоры на актив». Это считалось обязательным при организации работы с подчинёнными, и данное указание мы часто слышали на лекциях.

«Обопрешься – тонет, вытянешь руку – воняет!» – делая красноречивый жест рукой, будто стряхивая с нее чего-то, обрисовал суть этой опоры Хиль (и жизнь многократно, впоследствии, подтвердила его правоту).

Имея среднее военное образование, Хиль заочно обучался в нашем училище. Он использовал все возможности своего комбатства, связи и знакомства среди преподавателей и, будучи сам достаточно подготовленным офицером, «шел» на золотую медаль. (Обычно «давали» одну медаль на выпуск заочников, и он был первый кандидат.)

«Хлопцы, вот для чего нужен красный диплом или медаль вам?», – любил рассуждать на эту тему Хиль, придя к нам на самоподготовку. «Во-первых, ваши начальники увидят, что выпускник – не дурак! Во-вторых, будет лучшая перспектива „роста“ по служебной лестнице. В-третьих, при поступлении в академию всего один экзамен сдавать будете. А все остальное – приложится. Диплом – первое дело, его начальники всегда смотрят. Как ты учился, такое к тебе и отношение будет».

Он заочно учился курсом старше нас, и обо всех своих успехах непременно сообщал народу, говоря о себе в третьем лице: «Сегодня комбат сдавал тактику ЗРВ! Оценка – отлично!» Приближались госэкзамены и желанная медаль, к которой Хиль шёл просто церемониальным маршем.

Но жизнь порой вносит свои коррективы в самые радужные планы…

Сдав два госэкзамена на «отлично», перед последним «госом» Хиль прибыл к нам на самоподготовку.

«Ну, хлопцы, завтра последний экзамен», – радостно поведал он. Мы выразили уверенность в хилевских силах и знаниях.

«Да и не в этом дело», – продолжил Хиль. «Экзамен-то будет принимать мой друг, я его со своего училища знаю. Он мне „пятёрку“ вообще ни за что поставил бы! Иду сейчас на встречу с ним!» – хитро подмигнул нам

Хиль и убыл готовиться к последнему «госу».

Мы позавидовали его умению жить и «решать вопросы».

Госэкзамены – закончились, а Хиль вдруг пропал, не похваставшись нам своей последней «пятеркой». Вместо него неделю батареей командовал взводный Витя Скр. Ни на какие вопросы о судьбе Хиля он не отвечал.

Постепенно, окольными путями, мы уточнили картину произошедшего.

Хиль пришел на госэкзамен и начал бодро отвечать своему другу. Все бы было по плану, но на его беду, Хиля (как без пяти минут медалиста) решили поддержать Делегат с Председателем госкомиссии и припёрлись на экзамен.

Друг, при виде двух генералов, дал слабину и захотел показать себя высоко подготовленным преподавателем, начав задавать Хилю многочисленные дополнительные вопросы. Тут уж занервничал и «поплыл» Хиль, став путаться в ответах. Генералы захотели ему помочь (не зря же пришли!) и назадавали еще вопросов, окончательно запутав бедного Хиля.

Перепуганный друг вкатил Хилю «тройку» сразу в ведомость и в зачетку…

Хиль с горя на неделю запил.

Он появился опухший и мрачный. Никто про его фиаско не спрашивал: «в доме повешенного о веревке не говорят»…

Спустя еще неделю Хиль пришел к нам на самоподготовку.

«Ну, что хлопцы… Что самое главное для офицера?!» – начал он обычную беседу. «Цвет диплома никакой роли не играет. На него и смотреть-то никто не будет. Главное – это опыт, умение работать с людьми, решать вопросы. А дипломы и медали никому не нужны!!!»

Мы поняли, что Хиль сумел оправиться от удара судьбы. (И, действительно, он впоследствии заочно окончил академию тыла и транспорта, стал комдивом, и зампотылу училища).

Во взводе Хиля учился курсант Самашный, с которым было связано несколько забавных происшествий.

На первом курсе нас как-то взбудоражило происшествие: чем-то отравился Самашный. Его ночью отнесли в лазарет на носилках, в бессознательном состоянии.

«Несло его со всех щелей, как волка», – прокомментировал обстановку дежурный по батарее, чьи дневальные убирали следы ночного кошмара. Мы не знали, что и думать, опасаясь эпидемии чуть ли не чумы.

Хиль, прибыв на службу и узнав про «ЧП», сохранил олимпийское спокойствие. Не побрезговав заглянуть под заблеванную кровать Самашного, он дал команду построить батарею.

Затем, толкнув речь про «дружбу и войсковое товарищество» и против жлобства и скупердяйства, он продемонстрировал нам обглоданный скелет курицы. Оказывается, накануне Самашному пришла посылка, которую он и сожрал после отбоя в темноте и одиночестве под одеялом. Курица, видимо, протухла, и он ей «траванулся». «Жадность фраера сгубила!» – закончил Хиль свою речь точной блатной присказкой.

В другой раз Самашный отличился в увольнении. Он пошел в баню около Балтийского вокзала, и у него там спёрли черные армейские ботинки!!! Сконфуженный необычным происшествием банщик выдал Самашному свои белые тапочки в качестве компенсации ущерба. До электрички в училище было рукой подать, но Самашный решил купить форменные ботинки в военторге на Невском проспекте.

Стояла морозная зима, и комендантский патруль был немало поражен видом курсанта, следовавшего по главной улице города в шинели, шапке, полной парадной форме и … белых банных тапочках.

«Доставать» Самашного с легендарной ленинградской гауптвахты на Садовой улице отправился Хиль. Выполнив задачу, он привез Самашного в батарею, вывел его перед нашим строем и минут 15 «разорялся» на тему того, что большего дурака в подчинении у него не было.

Но самую знаменитую историю про себя Самашный рассказывал сам.

Он долго ухаживал за какой-то девушкой и, наконец, решил на ней жениться (дело шло к выпуску, и у нас многие тогда срочно женились).

Купив цветочки и торт, он прибыл домой к любимой. Та (видимо, догадываясь о грядущей торжественной минуте) спровадила куда-то родителей и хлопотала на кухне. Самашный, вручив ей торт и цветы, отправился пока что в комнату, где был накрыт роскошный стол.

И тут – «случилось страшное»…

«Захотелось мне в этот момент со страшной силой пёрнуть», – рассказывал Самашный. «Но где? Хрущевка, сортир рядом с кухней, если в нем – звук будет слышен на кухне, неудобно же!». Он мгновенно нашел выход. Из комнаты вела еще одна дверь, в смежную комнату. От кухни она была уже далеко…

Заглянув в комнату и увидев, что в ней темно, Самашный от души пёрнул несколько раз. Потом, сняв китель, помахал им в разные стороны, чтобы развеять полученный запах и вернулся в первую комнату к столу, с чувством выполненного долга.

Невеста, закончив накрывать на стол, села рядом. Стол был накрыт на четыре персоны. «Родителей ждем!» – догадался Самашный.

«Что-то ребят долго нет», – сказала невеста. «Таня, Вова, идите к нам!» – позвала она.

К ужасу Самашного, из смежной комнаты вышла подруга невесты со своим «бойфрендом», сгибавшиеся от приступов хохота. (Они, видимо целовались в темноте, не ожидая столь оригинального знакомства с перспективным женихом.)

«Я схватил фуражку и ботинки подмышку и убежал…» – печально заканчивал свой рассказ Самашный.

Поразительно то, что он несколько раз рассказывал эту историю нам, ища сочувствия и приговаривая: «Вот невезуха-то!» К невесте он больше не ездил. После выпуска Самашный загремел на Балхаш, и следы его затерялись.

Много лет спустя, уже учась в академии, я рассказывал эту историю товарищам на самоподготовке. Только все отсмеялись, как дверь аудитории открылась, и в комнату заглянул… сам Самашный, которого я не видел десять лет!!! (Как впоследствии выяснилось, он поступил в академию на заочное отделение и искал «своих».)

Вот и не верь после этого в случайные совпадения…

Рис.4 Правдивые байки воинов ПВО

Комдивка

Наш командир дивизиона был тезкой Жукова – тоже Георгий Константинович. Он закончил Оренбургское зенитно-артиллерийское училище, и обещание «Будете у меня пушку чистить!!!» наши разгильдяи слышали регулярно, когда Комдивка был в хорошем настроении. Когда в плохом – он выражался проще: «Кому не нравится – пишите рапорт!» или «Отправлю служить, туда, где будете петь «Дальневосточная – опора прочная».

День его рождения совпадал с днем Октябрьской революции – 7 ноября. Это запомнилось по легендарной «общеполковой вечерней поверке».

7 ноября 1977 года было знаменательным днем: 60 лет Советской власти.

Кроме того, в этот день парадный расчет нашего дивизиона участвовал в параде на Дворцовой площади Ленинграда, в честь этого юбилея. Нас готовили целых два месяца к этому очень интенсивно. По решению руководства страны, С. Михалков подредактировал свой старый Гимн, и вся Армия должна была его впервые исполнить на «общеполковых вечерних поверках». К этому нас тоже готовили и по вечерам мы дружно завывали в строю «Слаааавьсяяяя Отееечество…».

И в этот же день Комдивке исполнилось 40 лет. Нам он тогда казался едва ли не стариком… (Молодость жестока в оценках, но она быстро проходит…)

После успешного прохождения на параде нас привезли обратно в Горелово, в училище, где долго фотографировали и строили, изрядно испортив настроение рвущимся в обещанное увольнение «парадникам».

Отпустили уже часа в три и, мы рванули в Пушкин, домой к Юре Юшину из 1-й батареи. Нас набралось человек пять. В Пушкине с большим трудом нам удалось купить водки для празднования, и веселье закипело.

Все шло прекрасно. К Юре прибыл друг из училища им. Макарова, только что пришедший из загранплавания. Он привез джин «Гордон клуб», который никто из нас никогда не пил. На пробу «Гордон» показался нам чистым одеколоном и, отложив заморский напиток в сторону, мы принялись за родимую водочку.

В разгар праздника нас стали донимать звонками ухажеры младшей Юриной сестры – десятиклассницы. Самой ее дома, разумеется, не было, но юные ухажеры «доставали» нас своими вопросами. Ситуацию обострило то обстоятельство, что какой-то молодой Ромео, представившись Слоном, очень непочтительно поговорил с Юрой и даже «послал» его в конце беседы.

Был срочно разработан замысел ответного удара, и при следующем звонке Юра сообщил ухажерам, что сестра дома и предложил заходить, но только обязательно со Слоном.

Минут через пять раздался звонок, и Юра с Дядюшкой БАМом (оба ростом под «метр девяносто») пошли встречать гостей. Прибыло человек шесть ухажеров. Процедура была незатейлива: БАМ каждому протягивал руку и втягивал в квартиру. Юшин тут же строил «новобранцев» по ранжиру.

«Вы нам весь праздник обосрали!» – с болью в голосе начал он приветственную речь. Дальше Юшин кратко изложил свои представления о правилах вежливости и ответственности за их грубое нарушение.

«Кто из вас Слон?!» – грозно вопросил Юра. Притихшие ухажеры наперебой стали доказывать, что Слона среди них нет, он остался на улице, а они сами его готовы привести, как только мы их отпустим.

Картину усугублял БАМ, расхаживавший перед импровизированным строем с грозным видом и повторявший: «Кулачок-то маленький, а „йоднуть“  хочется!» При этом он размахивал перед их носами пудовым кулачищем.

Чтобы разрядить ситуацию, я вспомнил про «Гордона» и предложил ухажерам выпить с нами «мировую». Они с радостью согласились и приняли по фужеру этой гадости.

Юшин, смиривший гнев на милость, инструктировал гостей: «Как увидишь курсанта – так переходи на другую сторону улицы! Как увидишь кого вот с такой курсовкой (и показывал три пальца) – так БЕГИ! Понял?» Все были понятливые, и мы расстались мирно, под их обязательство немедленно привести на расправу Слона. Ухажеры, конечно же, бесследно испарились.

Увлекшись праздником, мы поздновато вспомнили, что из-за дурацкой «общеполковой поверки» из увольнения надо прибыть на полчаса раньше. На электричках с пересадками – уже не успевали, пришлось ехать на перекладных. До Пушкина – на ментовском «уазике» (трое из нас при этом сидели в «собачнике»), потом – на каком-то автобусе. Настроение, несмотря на опасность опоздать, было великолепное, и для поднятия духа мы исполняли парадную присказку. Юшин, пародируя голос Хиля, командовал: «Старший сержант Анциферов кричит РАЗ!!! А все остальные…» – «НОГУ!!!» дружно орали мы в форточки «Икаруса».

В училище лезли уже через забор, и с небольшим опозданием влетели в казарму. По помещению метался разъяренный Хиль и гнал всех на плац, крича: «Вакханалия! Понажирались, совсем совести ни у кого нет!».

Обнаружив, что на общем фоне выглядим неплохо, мы приободрились и двинули на плац, на пресловутую поверку.

Действительно, то ли из-за пережитого стресса, то ли из-за позднего отбытия в увольнение, но в тот день поднабрались почти все «парадники» дивизиона. В строю мы чувствовали себя весело, обмениваясь впечатлениями и «остроумными» репликами. Бедный Хиль с трудом удерживал публику в рамках приличия.

Пока шла перекличка, меня терзало любопытство, кто же вместо Комдивки будет докладывать Делегату.

Наконец раздался знакомый голос замполита: «СмирнО! РОвнение на средину!», и он неуклюже затопал к трибуне.

По рассказам очевидцев, в наступившей тишине я выставил руку из строя в его сторону и во весь голос радостно сообщил окружающим: «О! Изюминка попиздюхала!», после чего первым задорно заржал.

Здоровый смех был поддержан всем коллективом дивизиона. Назад Изюминка возвращался под общий хохот, а Гиббон с трибуны отметил, что «видно праздничное настроение парадного расчета».

Еще удачнее мы исполнили обновленный гимн. Настроение позволило его петь не только громче всех остальных дивизионов вместе взятых, но и быстрее на целый куплет…

Наутро слегка разочаровал Хиль. Он всегда отличался хорошим знанием практической психологии людей и цепкой хохлятской хваткой в бытовых вопросах. А тут выдал перед строем совершенно идиотское предложение: «Тем, кто вчера был выпившим, добровольно отказаться от сегодняшнего увольнения».

Страницы: «« 1234567 »»

Читать бесплатно другие книги:

Монография О.С. Давыдовой «Человек в искусстве. Антропология визуальности» посвящена исследованию фу...
Монографическое исследование впервые в искусствознании анализирует и обобщает обширный материал архи...
В романе в увлекательной художественной форме представлена разгадка Фёстского диска – всемирно извес...
Что такое время?В монографии «Время в кино» Мариевской Н.Е. этот вопрос звучит несколько иначе: «Как...
Это не автобиография, не сборник пережитых автором событий и запоздалых прозрений. Известный ученый ...
Книга является наиболее детальным описанием электронных финансовых сервисов как с точки зрения техно...