Граница безмолвия Сушинский Богдан

30

«Фокке-вульф» и «юнкерс» казались «бездонными». Устроив своеобразную карусель, они делали заход за заходом, сбрасывая сначала десантников, а вслед за ними — упакованные в специальные парашютные тюки ящики с оружием и боеприпасами; стальные листы для взлетной полосы, а также мешки с полярной одеждой и продовольствием, с песком, цементом и инструментами; бочки с горючим и бочки с растительным маслом и спиртом. Были среди этих небесных посланий и два мотоцикла.

Под началом штабс-капитана Кротова теперь оказались саперная команда во главе с инженер-лейтенантом Шнитке, команда горных егерей-норвежцев, которыми командовал обер-лейтенант

Энрих, русская команда, в составе которой были три этнических тунгуса, отобранных из казачьих частей генерала Краснова, и которая подчинялась теперь фельдфебелю Дятлову, а также вспомогательная команда, в которую входили два радиста, телефонист, повар и военфельдшер. Таким образом, гарнизон базы — «Норд-рейх» составил, включая самого коменданта, уже сейчас, на начальном этапе, около пятидесяти десантников.

Поскольку весь будущий гарнизон перед вылетом из «Северного призрака» был зачислен в состав горного корпуса «Норвегия», то по штабным документам они теперь проходили как «норвежцы». Именно так десантники и стали называть друг друга. Тем более что, как сообщил оберштурмбаннфюрер фон Готтенберг, в оперативном подчинении командующему корпусом находился теперь и штаб Стратегических северных сил.

Основная часть «норвежцев» еще только выискивала разбросанные по горной долине парашюты и посылки, чтобы сносить их или свозить на мотоциклах к давно заброшенной охотничьей хижине, а один из радистов по приказу Кротова уже развернул рацию и особым шифром отстучал короткое и мало кому понятное послание своему коллеге из «Северного призрака» — «Норд-рейх. Без потерь. Приступаю».

Когда это послание, только уже с помощью радиста «Северного призрака», примут в штабе Стратегических северных сил, то спокойно смогут доложить в штаб Гиммлера: «Все десантники приземлились в глубоком тылу русских, на месте создания базы «Норд-рейх», без потерь. С этого дня секретная авиабаза за Уралом действует».

Располагаться эта база должна была в довольно узкой долине, один конец которой упирался в болотистое предгорье, а другой, под углом в тридцать градусов, выходил к речке Эвене, которая, судя по карте, в двух километрах от «Норд-рейха» впадала в довольно большую реку Тангарку. Те, кто создавал здесь эту хижину и просторный лабаз, мудро прикинули, что от речки, с ее весенними разливами, лучше держаться подальше, но не настолько, чтобы оказаться вдалеке от нее. Поскольку пролегала эта долина, очень смахивающая на просторное ущелье, с северо-запада на юго-восток, то, очевидно, надежно укрывала пристанище охотников и от океанских, и от южных материковых ветров.

Однако решающим в выборе этой долины стало то, что располагалась она как бы на своеобразном, низменном плато, которое с легким уклоном уходило в сторону реки, даря создателям базы многие метры ровной местности, вполне пригодной, после расчистки, для взлетной полосы.

Пройдясь по ней, Кротов и инженер Шнитке очень быстро определили несколько мест, которые следовало подровнять взрывами небольших зарядов, а также осмотрели болотистую низину, которая когда-то, возможно, была то ли истоком погибшей речушки, то ли озером, но у которой, с помощью каменного настила и стальных листов, теперь вполне можно было отвоевать еще метров двадцать взлетной полосы и столько же метров полосы базирования самолетов. Хотя основные ангары можно было создавать в самой Десантной, как решено было называть ее, долине, особенно в той расширенной ее части, которая выходила к реке.

— Как думаешь, каким образом создатели этих хором доставляли сюда лес? — спросил штабс-капитан, выждав, когда у лабаза, который на время превращался в основной склад базы, остановился старший среди тунгусов, ефрейтор Нерген.

— По большой реке сплавляли, а затем по Эвене, вон к тому причалу, — указал он на видневшиеся вдали почерневшие от времени сваи, торчавшие из небольшой заводи.

— Значит, все-таки сплавляли? — задумчиво осматривал Кротов полуобвалившуюся крышу. Он знал, что следующим рейсом транспортные «фокке-вульф» и «юнкерсы» должны доставить на базу груз очищенных бревен и досок, однако понимал, что их наверняка окажется мало.

— Может, баржей, может, просто плотами, — предположил Нерген.

— И далеко отсюда тайга начинается?

— Большая тайга — шесть дней на оленях, малая, тундровая тайга — четыре дня.

— Очень «точное» определение.

— В тундре все расстояния именно так и определяют: «на оленях» или «на лыжах», — невозмутимо заметил Нерген. — Однако идти к Большой тайге не надо. Деревья можно ловить на отмели, которая образуется при впадении Эвены в Большую реку. Ветры ломают, люди во время сплава теряют. К Большой реке идти надо, оттуда вдоль берега баграми тянуть. Эвена — речка не быстрая, небольшие плоты веревками тянуть можно. Нас много, силы много. Вдоль Эвены тропа идет. Когда-то здесь, рядом с хижиной, у речки, наше стойбище стояло. За этой стеной, — указал он на восточный хребет, — огромная низина, большое пастбище для оленей. Далеко, почти до океана, тянется. Зимой нам оленьи упряжки понадобятся.

— Не хватало еще, чтобы мы превратили свою базу в стойбище оленеводов, — проворчал Кротов.

— Надо пройти немного вверх по Эвене. Там, на изгибе, есть большой затон, на котором можно собирать плавник для дров. Иногда хорошие бревна попадаются. Река течет вдоль хребта и мимо лесных гор проходит.

— Вот это уже дельный совет. Обязательно отправим туда группу добытчиков. Вам сколько лет было, когда отец увез вас отсюда?

— Тринадцать. А брату моему Кетине — двенадцать. Мы по Оби уходили после того, как Колчака расстреляли. Только лед сошел, уходили, зная, что вот-вот появится судно с красными. Пока к Оби шли, мы с отцом проводниками были у белого подполковника. У него, еще двух офицеров и рядового, который у подполковника Корнева денщиком был. Это все, что осталось от полка, которым Корнев когда-то командовал. Остальные или погибли, или разбежались. Сам подполковник со своим денщиком еле успел из госпиталя уйти, прежде чем там появились красные. Офицеры увезли его на крестьянских дровнях и до весны они все вместе отсиживались на каком-то таежном хуторе, затем на шлюпке начали уходить вниз по Оби, пока не встретили нашего отца. Мы их мимо двух поселков тропами провели, затем на угнанной лодке везли, пока не дошли до того места, где зимовал корабль. Там уже собралось несколько офицеров. Обдумывали, как мимо Салехарда прорываться, поскольку не знали, какая там власть.

— Когда прорвались, пошли к острову Фактория?

— Точно, мы на «Тюлене» уходили, на котором было установлено орудие и два пулемета.

— А мы — на «Святом Николае». И тоже по Оби.

Нерген удивленно взглянул на Кротова, уж чего-чего, а этого услышать он не ожидал.

— Выходит, вы тоже бывали в этих краях?

— Только проездом, если можно так выразиться. Вас офицеры взяли с собой на тот случай, если прорыв не удастся и придется уходить в тундру, а затем в тайгу?

— Когда офицеры стали возражать против этого, подполковник так и сказал: «Никто не знает, как сложатся обстоятельства, господа. Если придется уходить в тундру или зимовать на острове, без этих охотников-тунгусов мы погибнем». Мы с братом тоже метко стреляли. Когда красные, которые ночью подошли к Фактории на двух баркасах, напали на нас, мы почти всех их перестреляли. Только двоим удалось бежать. Один баркас оставили и бежали. А Бивня мы встретили уже в Норвегии. Они еще в революцию бежали. Отец был русским, а мать — тунгуска, и воспитала его как тунгуса.

— Нам на Фактории тоже бой пришлось давать, — задумчиво произнес Кротов. — Да только не время предаваться сейчас воспоминаниям. Красные снова рядом, снова вокруг нас. И мы снова в опасности. Нервы это, конечно, щекочет, но кто бы мог вообразить тогда, что в судьбе нашей такая вот умопомрачительная спираль случится?

В течение трех последующих дней «норвежцы» метр за метром очищали будущую взлетную полосу от камней; с помощью небольших зарядов взрывчатки, ломов и кирок сносили с нее всевозможные «наросты» и засыпали углубления щебенкой, которую сверху заливали крутым цементным раствором или устилали тоже «посаженными на раствор» стальными листами. Точно так же засыпали щебенкой и устилали листами рурской стали поросшую травой глинистую часть этого аэродрома, которая, видимо, образовалась когда-то очень давно, после схождения с ближайшего горного хребта мощного селевого потока.

К концу третьих суток на «Норд-рейхом» вновь появилась «Черная акула», а затем, в сопровождении дальнего штурмового бомбардировщика, — два транспортных «юнкерса». Теперь в десантных тюках были связки строительного леса, ящики с гвоздями и ящики, в которых с немецкой тщательностью было уложено все то, что необходимо в быту, — от веников и одежных щеток до зубного порошка и рулонов туалетной бумаги; а также стальные листы и мешки с продовольствием — множество мешков с крупами, мукой, картошкой, шоколадом, галетами, рыбными и мясными консервами.

— Как скоро вы готовы будете принять первый самолет? — услышал штабс-капитан в наушниках авиационной рации голос барона фон Готтенберга, пока «Черная акула», делая заход за заходом, опорожняла свое огромное транспортное чрево.

— Через две недели устроим официальное открытие аэродрома, во время которого вашей «Черной акуле» будет предоставлено право первой посадки.

— Наконец-то у русских на Севере появится хотя бы один нормальный аэродром.

— Узнав об этом, Сталин будет приятно удивлен.

— Настолько приятно, что бросит на вас всю свою дальнюю бомбардировочную авиацию. Поэтому максимально маскироваться. Взлетную полосу, особенно ту часть её, которая устлана стальными листами, тщательно маскировать — россыпью камней, мхом, травой, маскировочными сетями, словом, чем угодно. Пилот штурмовика обратил внимание на то, что вдоль реки, между берегом и болотистой низиной, пролегает какая-то возвышенность, похожая то ли на естественный вал, то ли на небольшую дамбу.

— Есть такой вал, — подтвердил штабс-капитан.

— Осмотрите его. Пилот уверяет, что там легко может приземлиться наш трофейный У-2. Его снабдили бочками с горючим и вскоре, с промежуточными посадками, перегонят к вам. Для начала используйте его для разведки f связи с местным населением. Советский самолет с «советскими» бойцами на борту. Идеальный разведывательно-диверсионный вариант. Прежде всего, попытайтесь выяснить, где находится наш общий знакомый, вы знаете, о ком идет речь.

“ Знаю, — обронил Кротов. Речь, конечно же, шла о будущем вожде всех тунгусов и правителе Великого Тунгусстана Барсе-Оркане.

— Только будьте осторожны. О месторасположении базы он до поры знать не должен, пусть думает, что прилетаете с Фактории. При малейшем сомнении в преданности рейху ликвидировать. База нам дороже, а правителя со временем найдем.

— Прикажите пилоту штурмовика связаться со мной напрямую. Хотелось бы, чтобы он разведал местность в устье Евены. Мои тунгусы утверждают, что там могут оказаться пригнанные рекой стволы деревьев. И вообще хотелось бы знать, что там просматривается из вашего поднебесья.

— Сейчас он проведет разведку местности в радиусе тридцати километров от базы. Вряд ли аборигены способны будут отличить германский самолет от советского.

И действительно, вскоре унтер-офицер, пилотировавший штурмовик, стал сообщать, что ближайшее селение просматривается вверх по течению реки, километрах в шестидесяти от базы, а в северной части устья Эвены, на прибрежной отмели стоит брошенное суденышко, судя по всему, речной буксир. Причем никаких иных судов или шлюпок в радиусе видимости не замечено. Неподалеку от буксира наблюдаются три древесные свалки, похожие на небольшие островки. И наконец, еще одно его сообщение касалось стойбища оленеводов, расположенного на правобережье Тангарки, километрах в сорока юго-восточнее базы.

Удаляться в сторону океана пилот не решался. Где-то там, на северо-востоке от «Норд-рейха», располагалась русская застава, а рассекречивать базу своим появлением в небе над пограничным фортом ему было запрещено. Тем не менее во время облета базы с севера он обнаружил в предгорье два заброшенных шатра, частично покрытых шкурами и какими-то тканями, что тоже было взято комендантом на заметку. Он понял, что речь идет о заброшенных ненцами ярангах, а сейчас ему очень важно было заполучить образец хотя бы одной из них.

Уже перед отлетом Готтенберг получил радиограмму от командующего Стратегическими северными силами вице-адмирала фон Штингена. Командующий приказывал вести свое звено к проливу Югорский Шар, чтобы на выходе из него, со стороны суши, атаковать две баржи, которые держали курс то ли на Архангельск, то ли на Мурманск и, судя по характеру груза, доставляли к линии фронта американскую боевую технику и боеприпасы. Никакой поддержки с воздуха у этого небольшого, сопровождаемого только вооруженным ледоколом транспорта, не было. Да и вообще советские самолеты в этой зоне появлялись крайне редко, слишком уж далеко находилась она от аэродромов базирования мурманской авиагруппировки русских.

Узнав об этом из прощального слова фон Готтенберга, штабс-капитан лишь нервно покачал головой. Он представил себе, какой неожиданностью для моряков окажется появление над западной оконечностью Югорского полуострова этой воздушной «армады» германцев. Впрочем, еще большей неожиданностью оно окажется потом для советского командования.

— Поздравляю, штабс-капитан, с нашим первым общим заданием! — прокричал фон Готтенберг, заставив пилота прощально помахать крыльями своей огромной «Черной акулы». — Можешь смело считать этот наш воздушный рейд первым боевым вылетом с авиабазы «Норд-рейх»! То есть база уже принимает участие в боевых действиях.

— Считайте, что этот факт уже отражен в секретном донесении в Берлин, — почему-то не почувствовал особого прилива радости Кротов.

Возможно, потому и не почувствовал, что слишком уж явственно осознавал: в холодных водах узкого пролива, в котором у капитанов не остается никакого шанса на спасительное маневрирование, все-таки будут гибнуть… русские моряки.

31

Во второй половине дня, пообедав остатками песцового мяса, Ордаш и Загревский отправились на охоту, с твердым намерением: если и не удастся что-либо подстрелить — в чем они больше полагались на Оленева, то, по крайней мере, пройтись, размять кости, подышать воздухом и вообще убить время. А заодно осмотреть остров.

На сей раз они пошли западным побережьем, на которое Ордаш пока что не ступал. Шторм не утихал, однако холодный норд-ост сюда, на западное, защищенное скальной грядой побережье, не проникал. Волны здесь тоже были значительно слабее, а главное, они не накатывались на прибрежье, как это происходило сейчас на восточном берегу.

Скалы в этой части острова тоже казались не такими отвесными и неприступными. На многих участках берега легко можно было подняться на венчавшее остров горное плато.

— И все же не дает мне покоя этот немецкий ас, забравшийся черт знает куда и черт знает каким образом, — проворчал старший лейтенант, в очередной раз останавливаясь на вершине прибрежного холма и поднося к глазам бинокль. Он не объяснял, что именно высматривает в море, но и так было понятно: корабль. И, конечно же, не свой, а тот, с которого мог взлететь германский гидроплан.

Старшина и сам время от времени припадал к окулярам бинокля, однако ничего, кроме волнистого безбрежья, увидеть ему не удавалось. Где-то там, на севере, всплывали причудливые очертания айсбергов и ледовых торосов.

— Да черт с ним, наверху разберутся, — попытался Вадим успокоить начальника заставы. Инцидента не произошло, появление самолета зафиксировано. По начальству, как только представится возможность, будет доложено. И потом, его ведь, наверное, заметили на 199-ой и других заставах. И если бы летел он с враждебными намерениями, давно перехватили бы наши самолеты или сбили зенитки военных кораблей.

В одной из бухт, метров на пятьдесят врезавшихся в скалистое чрево острова, они наткнулись на остатки небольшого корабля, носовая часть которого догнивала на каменистой, подернутой изморозью косе. Понять, какая история и трагедия скрываются за этими жалкими остатками некогда гордой посудины, пограничникам уже было не дано, но, обходя косу, они увидели на северном склоне прибрежного взгорья небольшую пещеру, своды которой явно были закопчены дымами спасительных костров.

Поднявшись к пещере по скользкому гранитному серпантину, они увидели окаймленное почерневшими камнями кострище, с поржавевшими рогатинами, на которых находившие здесь приют готовили себе пищу. Сделав несколько шагов в глубину пещеры, Загревский вдруг открыл для себя, что она имеет вторую, хорошо защищенную от морских ветров часть. Осветив пещеру фонариком, начальник и старшина заставы увидели сбитую из палубных досок лежанку, на которой свободно могли поместиться, как минимум, четыре человека, истлевшую массу мха и ельника, скомканную парусину, очевидно, служившую островитянам покрывалом, и остатки каких-то одежд.

— Однако же ни одного скелета не видно, — заметил Ордаш. — Значит, скитальцы оставили свое пристанище и, возможно, по льду ушли на материк. Здесь это несложно.

— Или же погибли, но были кем-то преданы земле. А возможно, и морю.

Старшина вспомнил могилу поручика Малеева и замороженное тело белогвардейского полковника, о котором все еще «забывал» доложить, сказав себе, что если вдруг Оркан проговорится, сыграет на своей забывчивости: «Как, разве я не доложил?! Бывает. Спир-тяга проклятая. Странно другое: почему не доложил ефрейтор Оле-нев. И потом, дело ведь давнее, на «ЧП на границе» появление некоего мертвого офицера явно не тянет».

— Как соображаешь, старшина, можно всю северную зиму продержаться в такой вот, пусть даже и «двухкомнатной», пещере? Выжить в ней пришлому человеку можно?

— Зависит от обстоятельств. Если у потерпевших кораблекрушение осталась теплая одежда, есть чем разжечь костер и чем охотиться. Выживают же полярники в своих палатках. Потерпеть крушение и обнаружить на берегу такую пещеру… Для этого нужно иметь очень большое везение.

Оставив пещеру с её тайнами, пограничники преодолели небольшой перевал и оказались в поросшей кустарником долине, посреди которой виднелось болотистое озерце, соединенное с океаном небольшим ручьем. Плотно прикрытая горами с трех островных сторон и до половины — со стороны океана, эта долина порождала свой микроклимат и свою растительность. Войдя в обширную рощу кустарниковой полярной ивы и кедрового стланика, пограничники тут же обнаружили стаю тундровой куропатки, три из которых без труда подстрелили.

Заслышав выстрелы, пять оленей, очевидно, составившие отдельный островной табун, метнулись к покрытому северной осокой ущелью, чтобы скрыться в горах. Преследовать их охотники не стали, но запомнили, что добывать оленину здесь можно. Что же касается мяса диких оленей, то его запасы пограничники ежегодно пополняли на материке. Порой стада дикарей подходили буквально к заставе и на них можно было охотиться на всем пространстве между реками Сарима, что впадала в океан западнее заставы, и Тангарка, где травы и лишайников оказалось больше, чем в любом другом месте.

Чтобы сократить время своих блужданий, пограничники не стали выходить на длинную северную косу, а преодолели еще одно горное плато, затем долину, ложе которой напоминало амфитеатр древнеримского цирка, и, оказавшись у исхода второй косы, услышали прозвучавшие один за другим два ружейных выстрела.

— А ведь наш Тунгуса патроны зря тратить не станет, — заметил Загревский.

— И оленей жалеть — тоже.

— Прирожденный охотник: прицеливается прежде чем успевает осознать, что намерен выстрелить.

И они не ошиблись. Сойдя в долину, уводившую на юго-запад, то есть уже как бы возвращавшую их к Нордическому Замку, офицер и старшина вскоре увидели ефрейтора Оленева, уже колдовавшего над тушей оленя. Возможно, одного из тех, которых старшина и начальник заставы решили помиловать.

— Вы здесь?! — обрадовался он, еще издали заметив своих командиров. — Очень хорошо, однако! Молодой олень, молодой мясо. Много олень. Пять дней шторма — пять дней мяса.

— Какие пять дней?! — рыкнул на него Загревский, словно погода, а значит, и их пребывание на острове, и впрямь зависели от воли Оленя-Оркана. — Завтра мы должны быть на заставе. Даже если придется добираться вплавь или выходить из бухты в дичайший шторм, какой только знали эти берега.

— У нас будет много оленей, — не обратил внимания на его нервную реакцию ефрейтор. — На острове два оленьих стада. Моя пятнадцать оленей считал. — И, ткнув окровавленным ножом, которым свежевал свою добычу, уточнил: — шестнадцать.

В три ножа пограничники быстро освежевали тушу и, наполнив лучшими кусками мяса прорезиненные охотничьи мешки, направились к Нордическому Замку, решив, что они командируют сюда ефрейтора еще раз, за остатками роскоши.

— А ведь шторм, похоже, стихает, — обратился Ордаш к тунгусу, зная, что кое-что в делах небесной канцелярии тот все же смыслит.

— К полуночи совсем тихо будет. Утром еще будет тихо. К обеду можем пойти к заставе.

— Это было бы хорошо, если бы завтра к обеду, — одобрительно похлопал его по плечу начальник заставы, ничуть не удивившись тому, что тунгус так быстро отказался от своего предыдущего прогноза, согласно которому им предстояло провести на острове еще, как минимум, пять суток.

32

Проснувшись на рассвете, Вадим спустился к озеру и вынужден был признать, что на сей раз прогноз Оркана оказался точным. Волна еще держалась, однако ветер уже стих, и лишь время от времени порывы его все еще налетали, но уже не с севера, откуда Арктика всегда леденила своим норд-остом, а с юга, с материка, прямо со стороны заставы.

Туманная серость, более суток укутывавшая остров, пролив и северную оконечность материка, теперь развеивалась, и на горизонте медленно проявлялось по-полярному низкое солнце. Рассчитывать на теплынь июньского пляжа Одессы здесь, конечно, не приходилось, поэтому Ордаш, поеживаясь от холода, разделся и сразу же окунулся в воды озерца: может же человек позволить себе несколько минут блаженства! Он был признателен старшему лейтенанту за эту неожиданную командировку в «старую добрую Англию», за эти двое суток, проведенных вне казармы, у камина, в некоей домашне-гостиничной обстановке.

Небо постепенно прояснялось. В той части моря, которая открывалась Вадиму из его озерного залива, стали появляться солнечные блики; туман становился все реже и прозрачнее, а вершины скал, прикрывавших озеро с востока, постепенно багровели, словно раскалялись на огромном космическом горне.

— Однако море скоро прогреется, старшина, — прорвался в его мечтательную идиллию голос Оркана. — Моя в море купаться будет.

— Ты у нас человек полярный, ты хоть сейчас купаться можешь. А я — животное теплолюбивое и, конечно же, водоплавающее. Э, ты куда это собрался, ефрейтор? — спросил он, только теперь обратив внимание, что Оркан идет с карабином в руках и с прорезиненным охотничьим рюкзаком за спиной.

— Поохотиться мало-мало.

— Далеко не ходи, завтрак приготовить надо.

— Через час буду, старшина. Завтрак тоже будет.

— А главное, не забудь, что сегодня переправляемся на материк, — на всякий случай напомнил он Оркану.

— Через сорок минут буду, — тотчас же уменьшил срок своих блужданий, но не отказался от них ефрейтор. Видно, душе его не терпелось пройтись по островной волюшке.

Впрочем, Вадим не был уверен, что тунгуса влечет именно охота, почему-то ему казалось, что для Оркана куда важнее побывать, возможно, последний раз в жизни, — на Шаманском плато, как решил называть его про себя старшина. Поди знай, что там ему по крови и духу в наследие передалось. А ведь что-то же обязательно передалось, иначе не бывает. Даже при том, что никакого желания становиться шаманом у Оркана не возникало.

Еще немного полежав под прохладными лучами зарождавшегося где-то над полярным кругом солнца, старшина решил немного поплавать. Озерце было слишком маленьким для заплыва, тем не менее какую-то имитацию плавания все же можно было создавать, и это тоже доставляло ему наслаждение.

— Блаженствуешь, старшина? — донесся с балкона похмельно хрипловатый голос начальника заставы.

— Грех не ощутить себя в раю!

— Интересно, в каком круге ада витала всю эту ночь моя хмельная душа? Там, на материке, держался, а здесь словно какой-то бес в меня вселился. Страсть к спирту запойная какая-то.

— Больно вдумчиво пьете, товарищ старший лейтенант, — не стал щадить его самолюбие Ордаш. Уж он-то прекрасно знал, что и там, на материке, у Загревского случалось… Причем в последнее время все чаще.

— Ну-ну, ты на любимого командира не наговаривай!

Сделав еще три прощальных круга по озерцу, старшина выбрался на берег и, стараясь сдерживать дрожь во всем теле, принялся растираться полотенцем.

— А вот фигура у тебя спортивная, старшина, — что есть, то есть, — не удержался Загревский. — Идти бы тебе в какие-нибудь диверсанты или в разведку. Не пытался?

— Поздновато уже в разведку-диверсанты. Да и надобности в услугах моих пока что нет.

— Как знать: есть такая надобность или нет? — проворчал начальник заставы. — Меня, вон, второй день какая-то тревога душевная одолевает. И никак не пойму, что происходит. То ли на заставе что-то случилось, то ли с родителями. Тягостность какая-то смертная на душе.

— Да ничего там, на заставе, произойти не могло! — попытался успокоить его старшина. — А случилось бы, выстрелами, ракетами сигналы подали бы. Хотя согласен: пора собираться, пора…

— Как, на твой взгляд, волна? Ты ведь у нас почти что профессиональный моряк.

— Пока что крутоватая, пробиться к материку будет нелегко, — по второму разу прошелся Вадим полотенцем по все еще влажной груди. — Поэтому рисковать не стоит. Еще парочку часов подождем, позавтракаем.

Загревский не ответил. Он стоял, облокотившись на перила, и с тоскливой задумчивостью всматривался в полоску моря, в далекие очертания, в собственные страхи и предчувствия.

— А ты ничего не предчувствуешь, старшина? — спросил он, выждав, пока Вадим оденется и, схватив первый попавшийся под руку камень, принялся орудовать им, как гирей.

— Чувства есть, предчувствий никаких! Спускайтесь, старший лейтенант. Освежающая купель!

— Никакого желания, — безрадостно осмотрел тот парующее на легком тумане озерце. — Лучше пойду еще часок продрыхну Слегка похмелюсь — и отбой!

Завтракали они с Орканом вдвоем. Все попытки разбудить начальника заставы ни к чему не приводили.

Оставив ему порцию оленины и остатки рыбных консервов, они спустились к мерно покачивавшемуся на бризовой волне боту и тщательно осмотрели его.

— Плавать остров пойдем, старшина, — то ли спросил, то ли предложил Оркан, убедившись, что «каравелла» к отплытию готова.

— Хотел сказать «вокруг острова»? А что, можно. Пока старший лейтенант проспится, мы вернемся с лаврами Магеллана или еще кого-то там.

Отправившись в свое путешествие вдоль восточного побережья, они обратили внимание, что айсберг резко уменьшился в объеме и посерел. Паковый лед вокруг него тоже особенно не выделялся над поверхностью. Зато значительная часть восточного створа пролива превратилась теперь в сплошное ледовое поле, лишь кое-где прерываемое бледно-голубыми узорами полыней. Но благодаря этому волнение в проливе стало едва заметным.

33

Достигнув средины острова, мореплаватели почувствовали, что дальнейший поход становится безумием. Несколько раз пограничникам приходилось орудовать баграми, поскольку возникала реальная опасность оказаться в ледовом плену. Но все же старшина с каким-то странным упорством вел свой небольшой баркас к северной оконечности острова, завершавшейся небольшим горным массивом. А достигнув её, открыл для себя лежбище тюленей. Их тут было до полусотни особей, целая колония массивных, ленивых и совершенно нелюбопытных животных, у которых появление суденышка с какими-то людьми не вызвало абсолютно никакой видимой реакции.

— А ведь это тоже мясо. Что скажешь, ефрейтор?

— На острове можно жить долго. Огонь иметь, патроны иметь — живи, сколько хочешь.

— Ты прав: если запастись в достаточном количестве топливом, спичками и патронами — жить здесь действительно можно. — С дровишками на острове туговато, а запасы угля на фактории не беспредельны. Корабельных сосен на острове не навалишь, как, впрочем, и на тундровом побережье. Ты, ефрейтор, похоже, прицениваешься. Может, после службы где-то здесь и осядешь, в промысловые охотники подашься?

— Я хотел бы жить на острове, — кротко сообщил Оркан, никак не развивая эту мысль.

А через несколько минут медленного продвижения вдоль тюленьего лежбища, в небольшой бухточке они увидели остатки охотничьей хижины: разоренная крыша, полурасшатанные ветрами стены, покосившиеся двери…

— Похоже, Оркан, на то, что обживать берега этого острова пытались задолго до тебя. Причем не единожды. Однако всякий раз человек уходил отсюда — то ли на материк, то л и в иные миры, но уходил.

— Чужая земля чужого человека не принимает, — философски заметил тунгус. И старшина обратил внимание, что произнес он это не только не коверкая слова, но и вообще без какого-либо акцента. Причем на сей раз у Вадима вновь, уже в который раз, появилось подозрение, что это коверканье и этот акцент — своеобразное выражение его неприемлемости чужой культуры, «чужого человека на чужой земле».

— Но ты-то землю эту считаешь своей?

— Конечно, своей. Тунгусы когда-то жили на берегу океана. И теперь здесь тоже есть кочевье тунгусов. Автономия там, где Тура, а земля — здесь. Ненца здесь не жил, здесь тунгуса жил.

— Ну, вопрос сложный… — примирительно объявил старшина, пытаясь не углубляться в суть этой проблемы, — причем по нынеш-ним временам еще и международно-конфликтный. Поэтому, как говаривает наш командир, не нагнетай атмосферу.

Когда они наконец добрались до Нордического Замка, старший лейтенант уже ждал их, нервно прохаживаясь у пирса.

— Какого черта?! — буквально взревел он, увидев в створе бухты долгожданный бот. — Где вы шляетесь?! Кто разрешил?! Вас спрашивают, старшина!

— Теперь, однако, увидим, кто атмосфера нагнетать будет, — вполголоса пробубнил тунгус, ехидно ухмыляясь.

— Пока вы отдыхали, мы решили осмотреть остров, товарищ старший лейтенант, — через плечо, продолжая налегать на весла, ответил Вадим.

— А приказ осматривать его был?!

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Но., участок-то пограничный. И коль мы уже здесь…

— Вот именно: «коль мы уже здесь»! А должны быть там, на заставе!

— Три часа дня, командир, — примирительно молвил Ордаш. — Садитесь, через пару часов будем на материке.

— Какое «на материке»? — вновь нервно прошелся взад-вперед старший лейтенант. — Ты туда посмотри, — ткнул он биноклем в сторону заставы, — что там делается!

— А что? — не понял старшина. — Волна небольшая, бот надежный.

— Какая волна, какой бот?! Вы отсюда под прикрытием косы уходили, и под прикрытием скал возвращались. А ты вон туда посмотри: от середины пролива и до материка все пространство забито льдом. Поднимись на балкон и посмотри в бинокль.

Загревский был прав. Осмотрев южную часть пролива в бинокль, старшина ужаснулся. До половины пролива они на своей посудине еще как-то могли бы добраться, но где-то там и застряли бы — ни парус, ни весла не помогут. Причем застряли бы так, что даже трудно себе представить, какая сила способна была бы их освободить. Это уже был не тот лед, по которому, испытывая судьбу, можно добираться до материка пешком. И кто знает, удалось бы вернуться на остров или пришлось бы несколько суток дрейфовать.

— Ну, что скажешь, великий мореплаватель?! — не мог скрыть своего раздражения начальник заставы. — Сколько дней еще придется нам пробыть здесь?!

— В проливе — течение. Это лед, пришедший вместе с айсбергом. День, максимум, два — он рассредоточится и, лавируя между льдинами, можно будет искать проход к материку. Кстати, вчера этого льда не было. Сегодня утром, очевидно, уже был, но мы не могли видеть его из-за нависшего над материком и частью пролива тумана. Теперь же, с бота, он тоже был едва различим, поскольку лед все еще сливался с полосой тумана.

С доводами Загревский был согласен, однако успокоиться не мог. Он то нервно прохаживался по балкону, то врывался в зал и, матерясь так, что одесские биндюжники краснели бы от стыда, метался по нему, словно уже оказался на гибельной, уносящейся в открытый океан, льдине.

— Начальник и старшина заставы целую неделю отсутствуют на службе! Ничего себе: погуляли!

— Никаких гуляний не было, товарищ старший лейтенант. Остров — пограничная территория, находящаяся под охраной нашей заставы. Поэтому не прогуливались мы все эти дни, а бдительно несли пограничную службу.

— А кто в штабе погранотряда или в штабе погранокруга воспримет такие доводы всерьез?! И кто им станет разъяснять, дока-зывать?! Ты, старшина, или, может, ефрейтор Оленев?

— Откуда там будут знать о нашей островной одиссее?

— Еще как будут знать! Как только наладится радиосвязь. Причем стучать будут дуэтом, — покосился Загревский на ефрейтора, не догадывается ли тот, о ком идет речь.

Но тунгус безучастно смотрел на пролив, и ему было совершенно безразлично, что подумают на заставе об отсутствии начальника, кто на них собирается настучать, и вообще, что делают здесь эти «чужие люди на чужой земле». Ордашу, конечно, ясно было, что «дуэт» состоит из радиста и политрука, тем не менее страхи командира он воспринимал с явной иронией.

— Подожди, — вдруг, сморщив лоб, проговорил Загревский, — ты ведь что-то там говорил о своем отчиме. Полковнике чуть ли не Генштаба..

Вспомнив о нем после неудавшегося похмелья, начальник заставы наверняка пожалел и даже ужаснулся тому, что таким вот образом набрасывается на старшину, потому что сразу же сменил тон и немного успокоился.

— Потому и говорю, что все будет нормально, — мигом овладел ситуацией Вадим. — Мы — на службе. При осмотре острова попали в сложную ледовую обстановку. Вот и весь сказ.

— Ну, смотри. Если что, сам понимаешь…

— Ефрейтор, займитесь камином, — решил закрыть эту тему Ордаш. — Такой полярный вечер приятно провести у камина, у огня, в воспоминаниях и в кругу друзей. К тому же у нас, кажется, еще осталось немного спирта. Ну-ка, мигом проверь наши запасы.

— Нечего там проверять, нет уже спирта, — обреченно и в то же время виновато объявил Загревский, понимая, что главная вина в истреблении запасов спиртного лежала все же на нем. Очевидно, отсутствие спиртного и вызывало у него теперь самое большое раздражение. Он — здесь, на этом проклятом острове, а все запасы спиртного — по ту сторону пролива. Непорядок!

— Но, по-моему, ефрейтор немного приберег, — неожиданно предположил Вадим. — На тот, самый крайний случай. Или я все еще ошибаюсь в тебе, Оркан?

— Есть немножко, мало-мало, — отозвался тот, любуясь первыми порывами каминного пламени. — В боте, однако.

— И я так решил. На корме, в загашнике, под парусиной. Целая фляга.

Загревский вопросительно взглянул на ефрейтора, а дождавшись, когда тот кивнул, сразу же просветлел лицом.

— Тогда какого дьявола мы тут с вами атмосферу нагнетаем, старшина? Флягу сюда, и первый тост — исключительно за здоровье всех штабных полковников.

34

Позывной у пилота У-2 был просто «Призрак», без уточнения «северный», но все же он ясно указывал на аэродром, с которого эта машина взлетела. К своему удивлению, штабс-капитан узнал голос Красильникова, хотя был уверен, что фон Готтенберг не решится доверить самолет пленному. Правда, на борту с ним находились два зенитчика, которые должны были принять сброшенные ранее многоствольные зенитные пулеметы, и авиамеханик. Но все же такой риск показался Кротову неоправданным.

Пилот быстро сориентировался на местности, признал прибрежную «полосу» вполне пригодной и с первого захода посадил свой «Призрак» у самого края вала.

— У меня не было иного выхода, — мрачно, извиняющимся тоном, объяснил он коменданту после того, как четко, словно кадровый военный, доложил о своем прибытии. — Возвращаться к красным мне нельзя. Тем более что документы барон у меня отобрал и угрожал, что ваши агенты сразу же сообщат в НКВД о том, что я завербован. Хотя меня и так, без всякого доноса, расстреляли бы. И потом, в плену лучше быть здесь, на родной земле и под родным небом. А там — как Бог даст.

— Может, хочешь пустить себе пулю в лоб, а, лейтенант? Пистолет с одним патроном я тебе предоставлю.

— Не вижу смысла.

— Почему не видишь? Только в открытую.

— Если уж немцы меня сразу же не расстреляли, то за какие баранки душу свою христианскую губить?

— В таком случае душу эту саму мне не изливай, — буквально прорычал Кротов. — Ты офицер? Офицер. Ты дал слово служить? Значит, служи. Потому что на самом деле не Германии ты служишь, германцы — всего лишь наши временные союзники, точно так же, как у красных — американцы и англичане. Ты России служишь. Понял? Только России. Той, грядущей. Которая неминуемо возродится под трехцветным российским флагом и под великодержавным российским орлом.

Красильников напряженно всматривался в глаза стоявшего перед ним гауптмана. Худощавое веснушчатое лицо его неестественно как-то удлинилось, и на нем появилось выражение какого-то наивного, первозданного удивления.

— Они со мной так не говорили, — растерянно произнес пилот. — И сам я тоже не размышлял так вот, как только что — вы. Мы, советские, — и вдруг немцы, гитлеровцы… А ведь если разобраться… Коммунистом я все равно не был: ни в душе, ни по партбилету. Отец — из семьи казачьего офицера, мать — из дворян. Выходит, что никакое это не предательство, так ведь?

— И только так, душа твоя архиерейская, лейтенант, только так.

— А что, командир мой — самый что ни на есть, русский. Из русских офицеров, — заметно оживился Красильников. — И сражаемся мы за Россию, — обвел он взглядом сгрудившихся за спиной у Кротова сибирских стрелков, которые подбежали к самолету вслед за фельдфебелем Дятловым.

И только теперь Кротов понял, что, собственно, произошло: пленный пилот нашел оправдание своему предательству, которое теперь уже воспринималось им не как иудин переход на службу к гитлеровцам, а всего лишь как праведное присоединение к тем русским офицерам, которые давно борются за новую Россию.

— Словом, запомни, лейтенант: выжить в этих сибирских скалах и топях мы сумеем только тогда, когда сможем доверять друг другу и сражаться будем плечом к плечу. Вместе выживем или вместе погибнем. Иного пути, душа твоя архиерейская, у нас попросту нет.

— Я все понял, товарищ штабс-капитан. Благодарю за науку.

— «Товарищ штабс-капитан», говоришь? — хмыкнул Кротов. — Лихо грехи замаливаешь, душа твоя архиерейская!

— Извините, господин штабс-капитан.

— И только так: «господин»… — жестко молвил комендант «Норд-рейха», давая понять, что поблажки в этом вопросе не будет. — Два часа вам с механиком на отдых и обед, после этого провести осмотр машины и подготовить ее к полетам. Возможно, завтра сделаем облет наших новых владений.

— Вопрос: долго ли они будут оставаться нашими, — вздохнул Красильников.

Комендант задумчиво взглянул на этого небесного странника и, ничего не ответив, отправился инспектировать строительство базы. Крышу штабного домика, который становился жильем коменданта, давно починили, а к задней стене пристроили небольшой флигель, в нем теперь располагался радист со своей рацией. Часть лабаза отгородили, превратив ее в офицерскую казарму.

Все остальные «норвежцы» пока что располагались в трех палатках, но при этом строили просторную двухкомнатную, обшитую бревнами, землянку, пол и стены в которой пока что планировалось утеплить брезентом, одеялами и шинелями, а со временем и оленьими шкурами. Метрах в десяти от нее, в небольшом гроте, уже подготовили котлован под еще одну землянку, в которой должны были располагаться кухня, столовая и склад с продовольствием. Штабной домик и лабаз накрыли специальными серыми маскировочными сетями, так что с кабины самолета-разведчика их вполне можно было принять за предгорные холмы. Такими же сетями была замаскирована и взлетная полоса.

— А не проще было бы утеплить лабаз и превратить его в казарму? — встретил его на выходе из бункер-казармы фельдфебель Дятлов.

Медведеподобный, с лицом, изувеченным оспой, грозным, исподлобья, взглядом и с похожими на боксерские перчатки кулачищами, этот человек в свое время разыскивался полицейскими Греции, Болгарии и Югославии за дерзкие грабежи и пьяные дебоши в ресторанах. Но когда его в конце концов арестовала полиция Австрии, оказалось, что он уже давно числится платным агентом абвера.

Поначалу ведомство Канариса намеревалось попросту убрать этого, явно выпадавшего из агентурной обоймы, русского агента. Но затем кому-то из абверовских мудрецов пришла в голову спасительная для Дятлова мысль: использовать его для работы в криминальных кругах. Поэтому вместо тюрьмы он попал в разведывательно-диверсионную школу.

— Не проще, фельдфебель, не проще. Нам не известно, как долго понадобится рейху этот аэродром.

— Не навечно же нас сюда…

— Почему уверен, что не навечно, фельдфебель?

— Исходя из плана «Барбаросса», до первых снегов Москва должна быть взята войсками вермахта. И тогда до Нового года германские части подойдут к Уралу.

— Мне и самому хочется верить, что до первых снегов. И что дойдут до Урал'. И я не знаю, будет ли после этого смысл содержать здесь секретный аэродром. Потому что решать это не нам, висельникам пропойным.