Жребий вечности Сушинский Богдан

10

Главная ставка фюрера «Вольфшанце» располагалась недалеко от Растенбурга, в густом сосновом лесу, самим видом своим навевавшем на грустные размышления о бренности мира сего, и в дичайшем захолустье, которое только можно было себе представить.

Почему фюрер избрал для своей ставки именно эту мрачную, удручающе действующую на психику местность – этого Роммель понять не мог. Как не мог он понять и того, почему фюрер так много времени проводит здесь, теперь уже под боком у русских, почти за шестьсот километров от Берлина.

«А ведь похоже, что этот негодяй боится теперь своих германцев больше, нежели русских, – констатировал про себя фельдмаршал, когда машина, присланная на Растенбургский аэродром генералом Йодлем, начала погружаться в чащобу мрачного бора. – В центре Германии множество прекрасных мест, со здоровым климатом, хорошими дорогами и куда более близких к Берлину и Мюнхену. Но похоже, что он уже возненавидел Германию так же, как Германия, мыслящая Германия, – поправил себя Роммель, – начинает ненавидеть его».

Великий воитель пустыни знал, что, начиная с осени 1942 года, с того времени, когда началась завершающая фаза операции русских под Сталинградом, Гитлер почти безвыездно живет здесь, в «Вольфшанце», до предела ограничив круг людей, которые имеют доступ к самой ставке, а тем более – к нему.

Как бывший начальник личной охраны Гитлера, фельдмаршал Роммель прекрасно знал характер, способ мышления и повадки этого волка-одиночки. И давно утвердился в мысли, что такой человек не может, не должен возглавлять государство. Да, на каком-то этапе становления рейха он сыграл свою роль, но теперь уже совершенно ясно, что к власти должен прийти человек иного склада характера, иного способа мышления; человек, умеющий смотреть правде в глаза и реально оценивать складывающуюся ситуацию. Потому что фюрер, похоже, на это уже не способен.

Роммель пока что не афишировал своих взглядов, поэтому мало кто догадывался, что в своем восприятии фюрера он, как и многие другие офицеры и генералы, прошел путь от восхищения им и безоглядной преданности до почти полного невосприятия этого человека как личности, полководца, государственного деятеля. Особенно обострилось это невосприятие после того, как, осуществляя свою операцию «Уран», русские в ноябре 1942 года прорвали кольцо осады Сталинграда на участке 3-й Румынской армии, а затем сомкнули кольцо вокруг группировки Паулюса.

Если бы тогда фюрер позволил Паулюсу пойти на прорыв, поддержав его группировкой Манштейна и ударами авиации, а также наладил эвакуацию окруженных по воздуху, многие из тех 330 тысяч солдат, которые затем погибли или попали в плен, могли быть спасены.

Но в ответ на все просьбы Паулюса предоставить ему свободу действий Гитлер требовал от него во что бы то ни стало взять Сталинград, что было чистым безумием. На том же основании Гитлер запретил Паулюсу капитулировать. А когда уже даже не дни, а часы группировки были сочтены, фюрер оповестил Германию «Сводкой Верховного командования» собственного сочинения, в которой утверждалось, что германские войска «вгрызлись в Сталинград» и по-прежнему удерживают город.

Роммель потому так болезненно и воспринимал крах войск фельдмаршала Паулюса, что точно так же фюрер поступает сейчас и с его собственной группировкой. Он прекрасно понимал, что его группу армий «Африка» ждет такая же судьба, какая совсем недавно, 31 января, постигла и сталинградскую группировку.

Преодолев три поста, уже на первом из которых пришлось расстаться со своим личным оружием, Роммель наконец предстал перед «зоной безопасности № 1», за оградой которой находился бункер фюрера. Фельдмаршал знал, что какое-то время Гитлер обитал в одном из деревянных коттеджей, однако после Сталинградской катастрофы, опасаясь налетов авиации, он перебрался в огромный бетонный бункер, где занимал три небольшие комнатки, одна из которых была превращена в служебный кабинет.

– Это хорошо, что вы прибыли, Роммель, – встретил его начальник личного штаба фюрера генерал Йодль. – Гитлер уже спрашивал о вас. Фюрер глубоко переживает по поводу положения дел в Африке, которое очень напоминает ему ситуацию, существовавшую до конца января под Сталинградом.

Роммелю знакомо было это выражение Йодля: «Фюрер глубоко переживает» – которое всегда обозначало одно и то же: «Фюрер крайне недоволен…»

– А как вы считаете, генерал, после Сталинграда фюрер сделал надлежащие выводы, чтобы не допустить такого же разгрома в Африке? Разве начальник Генштаба сухопутных войск Гальдер не предупреждал фюрера, что армия не в состоянии наносить сразу два удара на юге России: в направлении Сталинграда и в направлении Кавказа? При этом Гальдер благоразумно предлагал сосредоточить все силы на Сталинградском направлении, а после взятия этого города выработать новый план наступления. И чем это кончилось? Тем, что фюрер отстранил Гальдера от должности и пришел в такую ярость, что все побаивались, как бы для бывшего начальника Генштаба дело не кончилось разжалованием и трибуналом.

Они встретились взглядами. Йодль молчал. Роммель понимал, что генерал согласен с ним и поддерживает его, но «штабная молва» уже донесла до «африканца», что отношения между Гитлером и Йодлем накалились до предела. Фюрер отправил его с инспекционной поездкой на Кавказ, дав задание выяснить, почему войска развивают наступление в сторону Грозного, к залежам нефти.

Реальное положение дел на этом фронте настолько поразило начштаба, что, несмотря на всю свою прирожденную осторожность, он решился обрисовать фюреру реальную картину того, что в действительности происходит у подножия Большого Кавказского хребта.

Непонятно, что ожидал услышать от него фюрер и ради чего он посылал своего начштаба на фронт, но, выслушав доклад Йодля, Гитлер пришел в такую неуемную ярость, что выставил его из своего кабинета, а вскоре объявил, что намерен отстранить от занимаемой должности. И, наверное, отстранил бы, но, как оказалось, на место Йодля он метил назначить… фельдмаршала Паулюса!

Но так уж случилось, что Паулюс сдался русским за двое суток до своего нового назначения; утверждают, что на столе Гитлера уже якобы лежал соответствующий приказ. Правда, одного никто не мог понять: каким образом фюрер собирался доставить Паулюса из какого-то холодного сталинградского подвала, где размещался к тому времени его штаб, в свою ставку «Вольфшанце».

Капитуляция Паулюса настолько выбила Гитлера из привычной штабной колеи, что на какое-то время он попросту забыл об идее отстранения Йодля. А теперь то ли смирился с его присутствием в ставке, то ли, впадая в маниакальную подозрительность, никак не мог подыскать ему достойной замены.

Как бы там ни было, а вечно осторожничавший Йодль теперь стал еще более осторожным, вот почему, внимательно выслушав Роммеля, он лишь повторил то, что Лис Пустыни уже слышал:

– Как я уже сказал, фюрер глубоко переживает по поводу положения дел в Африке, фельдмаршал Роммель. Поначалу он планировал выслушать ваш доклад на заседании штаба, но сегодня утром решил принять вас в своем кабинете в бункере и поговорить наедине. Я уже доложил адъютанту фюрера о вашем прилете; он заверил, что фюрер с нетерпением ждет вас.

11

Бункер предстал перед Роммелем таким, каким он и должен был предстать: мрачновато-влажным, с запахом прелости, плесени и еще чего-то такого, что присуще только огромным подземельям. Прежде чем спуститься в него, фельдмаршал поинтересовался у генерала Йодля, часто ли случаются авианалеты на ставку, на что тот пожал плечами и сдержанно, однако достаточно иронично, ухмыльнулся:

– За последние два месяца ни одной попытки прорваться сюда русские не предпринимали. Так, несколько разведывательных полетов над окрестностями…

– Ни одного налета на ставку?!

– Порой мне кажется, что они знают, как ведет себя Гитлер, и демонстративно игнорируют его бункер – мол, зачем зря терять самолеты? Есть объекты поважнее.

«Тогда какого дьявола он забился в эти казематы?! – изумлялся Роммель, уже переставая реагировать на приветствия расставленных по нишам часовых, которых тоже было здесь непростительное множество. Притом, что каждый эсэсовец спасительно нужен был сейчас там, в боях. – Что ему здесь делать? И вообще, до какой стадии деградации должен доходить главнокомандующий войсками, чтобы за сотни километров от линии фронта, имея такую мощную охрану, еще и загонять себя в подземелье?! Что-то здесь не то, – говорил себе Великий воитель Великой пустыни, – что-то не то!»

Адъютант впустил Роммеля в кабинет, когда самого фюрера там еще не было. Роммель осмотрелся: голые, отсыревшие бетонные стены, дешевенькие столы и стулья, огромный сейф и небольшая полка, на которой книги и какие-то бумаги валялись в полном беспорядке.

«И это кабинет фюрера!»– покачал головой фельдмаршал.

Но еще больше он ужаснулся, когда в проеме двери, ведущей в соседнюю комнату, показалась согбенная фигура самого Гитлера. Роммель, естественно, слышал о том, что в последнее время фюрер сильно сдал, но даже представить себе не мог, насколько удручающе это проявлялось: согбенная спина, по-старчески опущенные плечи, посеревшее, испещренное морщинами, изможденное лицо, выцветшие водянистые глаза…

– Здравствуйте, Роммель, – едва слышно пробубнил вождь нации и впервые за все время их близкого знакомства не подал ему руки. – Садитесь.

Фельдмаршал давно сел, а фюрер все перекладывал на столе с места на место какие-то бумажки, так ни разу и не встретившись с Роммелем взглядом.

– Что у вас там происходит, Роммель? – нарушил он молчание уже тогда, когда, казалось, совершенно усыпил бдительность фельдмаршала. – Почему мы проигрываем сражение за сражением? Почему отдали противнику почти всю территорию, которую еще недавно контролировали?

Обвинение было настолько серьезным, что фельдмаршал понял: спасти его может только очень уверенная наступательная тактика.

– Я мог бы ответить очень кратко: группа армий «Африка», которую вы поручили мне создать и возглавить, до предела истощена. Многие части потеряли до половины своего личного состава. Не хватает танков, почти нет авиации, очень мало зенитных орудий, в силу чего мы почти полностью уступили англичанам свое былое господство в воздухе. Многие части давно следовало отозвать на отдых и переформирование. Противник значительно превосходит нас в численности и в техническом оснащении. Он постоянно получает свежие подкрепления и располагает сейчас достаточным резервом для развития любого наступления, а также на случай нашего прорыва.

– Но у этого противника нет нескольких сотен километров Восточного фронта, который съедает все мыслимые людские и технические ресурсы, – затравленно как-то пробубнил Гитлер, всем своим видом демонстрируя вселенскую усталость от всего: от военных сводок, требований своих штабов, жалоб, амбиций и бездарности командующих; от высказанных и невысказанных, но подразумеваемых упреков.

Этот человек не зря загнал себя в подземелье ставки. Судя по всему, психологически он давно уже чувствует себя затравленным, истощенным, загнанным в казематы, в подземелье, в саму безысходность своей собственной судьбы.

– Я это знаю, – как можно тверже заверил его Роммель и положил перед Гитлером несколько скрепленных листиков с отпечатанным на пишущей машинке текстом.

Гитлер взял доклад, повертел в руке, но так и не решившись полистать его, отложил в сторону от себя, подальше от глаз.

– Все мы очень надеялись на вас, Роммель, – тихим, слегка дрожащим голосом произнес тот, чей голос не раз заставлял трепетать миллионы людей. – Сводки, которые мы раньше получали из африканского театра боевых действий, способны были затмить любые неудачи на Восточном фронте. Разве не так?

– Вы правы, мой фюрер.

– Тогда объясните мне, что там произошло.

– Ситуация в Африке резко изменилась. Причем довольно давно, о чем я множество раз информировал штаб Верховного командования и лично вас. Правда заключается в том, что на севере Африки теперь иная ситуация. И настало время трезво взглянуть этой правде в глаза.

– Мы все надеялись на вас, Роммель, – с каким-то детским упрямством вторил сам себе Гитлер, словно рассчитывал, что в конце концов Лис Пустыни передумает и предоставит ему доклад совершенно иного содержания, в котором все будет выглядеть так же лучезарно, как и во времена африканских побед Роммеля.

– У вас в руках мой самый краткий, но тем не менее достаточно подробный доклад о действиях Африканского корпуса в течение последних шести месяцев; характеристика его частей, а также других частей и соединений группы армий «Африка», хотя, замечу, группой армий это соединение можно назвать только условно.

Гитлер во второй раз взял листики, подержал их на весу и вновь переложил подальше от себя.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы ознакомились с моим докладом, – молвил Роммель, – тогда наша беседа была бы предметнее.

– Не сомневайтесь, Роммель, я очень внимательно с ним ознакомлюсь, – все так же полувнятно пробубнил Гитлер, однако на сей раз в словах его уже улавливалась некая угроза. – Только со временем. А пока что скажите мне правду, Роммель: там, в Африке, что, действительно ничего уже нельзя изменить?

– Мы держались в этих чертовых песках, сколько могли, – нервно отреагировал генерал-фельдмаршал. – Каждый солдат, провоевавший в тех адских условиях, достоин Железного креста. Но теперь нужно срочно ликвидировать все наши плацдармы в Северной Африке, временно оставив только один, на северо-востоке Марокко. Людей и технику из этих плацдармов следует срочно эвакуировать: часть – в Марокко, часть – в Италию. А затем приняться за эвакуацию марокканской группировки. Если до начала июня[55]  мы не сделаем этого, то бессмысленно погубим в Африке еще сотни тысяч людей.

Прежде чем как-то отреагировать на этот план, фюрер приказал адъютанту пригласить к нему Кейтеля и Йодля. Фельдмаршал хотел было предупредить фюрера, что Кейтель в Берлине, но вовремя спохватился, поскольку буквально через минуту начштаба Верховного командования уже стоял перед фюрером. При этом командующего «Африкой» Кейтель демонстративно не замечал. Вслед за ним появился и Йодль.

Фюрер поднялся, только теперь вынудив подняться и Роммеля, и дрожащими руками долго пытался застегнуть верхнюю пуговицу на своем френче, однако, так и не справившись с этой непосильной сейчас задачей, оставил ее в покое.

– То, что вы предлагаете, Роммель, – наконец произнес Гитлер то, что ему обязательно захотелось произнести в присутствии двух начальников штабов, – для нас – для штаба, для вермахта, для германского народа совершенно неприемлемо. Вы упорно предлагаете начать немедленную эвакуацию наших частей из Северной Африки…

– Для начала, позволю себе уточнить, – молвил Роммель, – следует эвакуировать части из нескольких наших плацдармов-анклавов.

– Для нас это, Роммель, совершенно неприемлемо, – повторил Гитлер. – Наши войска останутся в Африке, чего бы нам это ни стоило. Мы подбросим туда несколько свежих дивизий и разовьем наступление по направлению на Бенгази и Триполи, чтобы вернуть себе все побережье, вплоть до Александрии. Тем самым мы заставим англичан и их союзников перебрасывать туда все новые и новые части, отвлекать значительное количество техники и авиации, которые они могли бы использовать на европейском театре действий.

Излагая все это, Гитлер приблизился к приставному столику, на котором лежала карта Западной Европы и Северной Африки, и, войдя в раж, несколько минут разглагольствовал об исторической миссии германского народа в деле колонизации Северной Африки, благодаря которой постепенно удастся германизировать все Средиземноморье, превратив само Средиземное море – в море, свободное от вражеских кораблей, на котором будут господствовать только военно-морские силы Германии и вспомогательный союзнический флот Италии.

Роммель взглянул на Кейтеля и Йодля. Он не знал, как эти генералы вели себя в подобных случаях наедине с фюрером, но теперь оба они стояли, опустив глаза. Они, ясное дело, давно привыкли к подобным словесным излияниям Гитлера, но даже всем генералитетом осмеянный «Кейтель-Лакей-тель», и тот, как профессиональный военный, чувствовал себя в эти минуты по-идиотски. Ибо выслушивать подобный бред, тем более изо дня в день, это, конечно же, было мучительно.

– Вот почему, – наконец решил завершить свои военно-морские грезы Гитлер, – мы заявляем вам, Роммель, что никогда не согласимся с вашим планом сдачи врагу германских позиций на севере Африки.

– Очень жаль, – нашел в себе мужество ответить Роммель, хотя понимал, что тотчас же может накликать на себя яростный гнев вождя нации. – Если бы вы приняли его, мы могли бы спасти как минимум сто тысяч своих солдат, которые понадобились бы при защите территории уже самой Германии, а возможно, и при защите Берлина.

Гитлер медленно поднял голову и почти с ненавистью взглянул на Роммеля.

«… Вот на этом твоя военная карьера и завершилась, – с тоской подумал Великий воитель пустыни. – Уж этого Гитлер тебе не простит».

Однако фюрер не взорвался порывом артистической ярости, как это он обычно делал в подобных случаях. Еще несколько мгновений он выжидающе смотрел на некогда лучшего из своих полководцев, затем молча вернулся за свой стол и сел, не предложив при этом стульев своим генералам.

– Как вы считаете, Кейтель, мы должны эвакуировать наши войска из Африки? – спросил Гитлер после умопомрачительной паузы. – Позволительно ли нам делать это?

– Никак нет, мой фюрер. У нас там еще много сил, а посему, при надлежащем обеспечении боеприпасами, мы попытаемся…

– Достаточно, Кейтель, – поморщился фюрер, – достаточно, и так все ясно.

Йодль в это время напрягся, ожидая, что фюрер пожелает выслушать и его мнение, однако вождь счел это лишним, предоставив начальнику своего личного штаба роль безмолвного статиста.

И только теперь Роммель понял, зачем Гитлеру понадобилось приглашать на концовку своего разговора с командующим «Африкой» двух начальников штабов: он стремился превратить их в соучастников очередного преступления. Свое нежелание спасать сотни тысяч солдат он хотел преподнести потом как решение, вызревшее у него совместно с начальниками штабов, а значит, в нужное время переложить всю ответственность за бессмысленное «африканское жертвоприношение» на эти штабы.

– Вы, Роммель, слышали наше мнение. Ваш план отклоняется. Решительно отклоняется. Мне известно, что в последнее время вам серьезно нездоровится. Ваше здоровье, очевидно, сказывается и на ваших фронтовых делах. Поэтому я запрещаю вам возвращаться в Африку. Нам дорого ваше здоровье, Роммель. Оставайтесь в Германии и основательно подлечитесь.

– Как прикажете, мой фюрер, – поиграл желваками Роммель.

Фельдмаршал обратил внимание, что приказа о его отстранении от должности командующего группой армий не прозвучало, следовательно, и в этом случае фюрер явно схитрил. Он приказал командующему африканской группировкой отдохнуть и подлечиться. Что в этом странного? Обычная забота о здоровье одного из лучших полководцев рейха.

Впрочем, Роммеля такая позиция пока что вполне устраивала. А там время покажет; возможно, фюрер успокоится и уже через две недели предложит вернуться в Африку. Аналогичная ситуация уже возникала в прошлом году. Тогда, в начале октября, фюрер тоже позволил ему подлечиться, а уже 24 октября отозвал его из отпуска и приказал отправляться в Африку.

Тем временем Гитлер подошел к сейфу, долго рылся там, пока наконец не извлек то, что ему нужно было, и вновь вышел из-за стола.

– Несмотря ни на что, генерал-фельдмаршал Роммель, я помню о ваших заслугах перед германским народом, перед рейхом. Поэтому я награждаю вас «Рыцарским Крестом с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами»[56], то есть орденом, достойным великого полководца.

Как только фюрер вручил ему «Рыцарский крест», все три генерала вскинули руки в приветствии: «Хайль Гитлер!»

– Больше я вас не задерживаю, – тотчас же потерял интерес к ним фюрер.

Когда они вышли в приемную, Йодль сразу же, тепло и искренне, пожал Роммелю руку.

– Вы – мужественный человек, фельдмаршал, – сказал он. – Поздравляю с наградой, которую вы заслуживаете, как никто иной из наших фельдмаршалов. Это мое твердое мнение: как никто иной! Позвольте, я помогу вам прикрепить этот орден, для меня это честь.

Кейтель иронично взглянул на обоих, процедил: «Поздравляю, Роммель. А что касается фюрера, то он, как всегда, непредсказуем», – и вышел.

Начальник штаба Верховного командования вооруженными силами явно рассчитывал на совершенно иной финал встречи Гитлера с Лисом Пустыни, которая должна была, по его мнению, завершиться более бурно и уж ни в коем случае никаких наград не предполагала. В то же время он по-своему оправдывался перед Роммелем, давая понять, что фюрер попросту дезориентировал его относительно своих намерений, ибо в беседах с ним тет-а-тет звучали совершенно иные оценки и просматривались совершенно иные решения.

Уже возле штабного коттеджа Роммель неожиданно наткнулся на торопливо осматривающегося министра пропаганды Геббельса, который, судя по всему, только что прибыл в ставку.

– Вы побывали у фюрера, фельдмаршал? – близоруко присматривался он к поблескивающему бриллиантами «Рыцарскому кресту», единственной награде на маршальском мундире Роммеля.

– Имел честь.

– Об этом можно догадаться по награде, с которой я вас поздравляю. Германская армия давно гордится своим непобедимым фельдмаршалом Роммелем.

– В большей степени благодаря не моим военным, а вашим пропагандистским заслугам, – молвил Роммель.

Геббельс явно уловил в его словах иронию, однако не подал виду.

– Каждый вносит свой вклад в создание великого и величественного Тысячелетнего рейха, господин фельдмаршал. И на всякий случай напомню, что еще древние рыцари говорили: «Какой смысл сотворять подвиги, если о них никто не узнает?» Вот почему они так заботились о том, чтобы вместе с отрядом рыцарей в поход шли и рыцарские трубадуры. Так вот, моя цель служения Германии в том и заключается, чтобы народ знал своих героев и вечно помнил их подвиги. Если считаете, что я не прав, упрекните меня.

– Вы – мудрый человек, господин Геббельс. А главное, вы – человек на своем месте.

– Вот видите: минутная пропаганда, и из непобедимого фельдмаршала Роммеля, воспетого рыцарским трубадуром Геббельсом, вы превратились в славного трубадура Роммеля, воспевшего подвиги непобедимого рыцаря Геббельса.

– Так оно и получается, – впервые за этот день улыбнулся Роммель.

– А вы в течение стольких лет непростительно недооценивали пропаганду, фельдмаршал Роммель.

– Наоборот, в течение стольких лет я постоянно думал о том, что каждый второй мой солдат, который погиб в песках Ливийской пустыни, достоин талантливой рыцарской саги.

– …Каждая из которых будет начинаться словами: «…А еще, как утверждает Геббельс, служил в Африканском корпусе непобедимого фельдмаршала Роммеля славный рыцарь Мюллер или Шмидт…» Но это из области шуток. Если же коснуться серьезных вещей, то приходится констатировать, что наш фюрер, – дипломатично сменил тему Геббельс, – по-прежнему слишком много времени проводит в своем бункерном подземелье. И это не может не тревожить меня, фельдмаршал.

– Да, сейчас он тоже у себя в бункере.

– Вы знаете, Роммель, просто трагично, что фюрер так отгораживается от действительности и ведет такой нездоровый образ жизни. Он почти не бывает больше на свежем воздухе, сидит в своем бункере, размышляет и принимает решения[57], которые очень часто вступают… в некоторые противоречия с реальным положением вещей. Я не прав?

– Выскажите эти свои соображения фюреру, доктор Геббельс. Хотелось бы мне видеть его реакцию на ваши слова.

– Вот именно, Роммель, вот именно! – уже на ходу согласился с ним Геббельс, поспешливо направляясь ко входу в бункер.

12

– Теперь все понятно: это еще там, в Тунисе, сработала английская разведка, – сплевывал командор сгустки жевательного табака. – Авиация британцев преследует нас от самого мыса Карбонара. Можно подумать, что, кроме нашего конвоя, ни на море, ни на суше у англичан не осталось ни одной достойной мишени.

– И все же каждая миля приближает нас к Генуе.

– Или к небесам.

Барону было понятно настроение командора. Ведущий эсминец ушел на дно еще у южной оконечности Сардинии. Замыкающий бежал к берегам Тосканы, уводя за собой английскую подводную лодку. И кто знает, удалось ли ему уцелеть? Сам «Барбаросса» получил две бортовые пробоины и несколько палубных повреждений. Двенадцать моряков и часть солдат охраны погибли или были ранены. Не лучше обстояли дела и на линкоре «Рюген».

– На траверзе – остров Эльба, – доложили командору по переговорному устройству.

– Французов это, возможно, обрадовало бы, – зло сплюнул Аугштайн. – А нам нужно продержаться до темноты. – Он почти с ненавистью взглянул на зависшее справа по борту непогрешимо-беззаботное солнце и, нервно сжав кулаки, прошелся по мостику. – Второго такого налета мы попросту не выдержим.

– Но его может и не последовать. Дело идет к вечеру.

– Они не успокоятся, пока не убедятся, что от нашего конвоя остались только спасательные круги на воронках.

– Слева по борту скоро откроется мыс Капо-Бьянко. Если англичане угомонятся, к ночи мы сможем подойти к берегу и подремонтироваться.

– У нас нет для этого времени, – резко возразил Шмидт. – Ночь должна быть использована для перехода к Генуе.

– Тогда надо было позаботиться о прикрытии с воздуха, оберштурмбаннфюрер! – вспылил командор. – Как вы могли отправлять такой груз, не позаботившись ни о субмарине, которая отгоняла бы английские подлодки, ни о парочке истребителей, которые встретили бы нас хотя бы здесь, у Тосканского архипелага?

– Позволю себе заметить, командор, что я не распоряжаюсь ни подводным флотом, ни люфтваффе, – незло огрызнулся фон Шмидт. – И вообще, все, что здесь происходит, – это дерьмо. Подводный флот и люфтваффе – тоже дерьмо. Эту ночь мы еще продержимся, а на рассвете вызовем суда поддержки и авиацию.

Он хотел добавить еще что-то, но в эту минуту взвыла корабельная сирена, и командору вновь пришлось объявлять воздушную тревогу. Наблюдатели доложили, что с юго-запада подходят два звена штурмовиков.

– Еще полчаса ада, – молитвенно взглянул на небо командор, – и морское дно предстанет перед нами раем.

Он оказался прав: английские пилоты действительно устроили им настоящий ад. Были мгновения, когда не привыкшему к морскому бою оберштурмбаннфюреру хотелось только одного: чтобы все это поскорее закончилось, пусть даже вознесением на небеса через морское дно. Мысленно он уже поклялся, что никогда больше нога его не ступит ни на один корабль. Осталось только эту клятву осуществить.

Тем временем ничего не менялось: корабль все еще оставался между дном и поднебесьем, а британские пилоты, потеряв одну машину сбитой, вели себя еще более нагло.

В последнем сообщении, которое поступило с борта «Рюгена», говорилось: «Получил множественные повреждения. Тону. Разрешите уйти в сторону материка». И командору ничего не оставалось делать, как ответить: «Разрешаю».

А еще через несколько минут «Рюген» скрылся за каким-то необитаемым скалистым островком.

Сам же «Барбаросса» продолжал идти на север, стараясь поскорее приблизиться к спасительному мысу Капо-Бьянко. Когда появившиеся в небе два немецких истребителя приняли огонь на себя и распугали англичан, линкор уже еле держался на плаву. Его аварийные насосы работали, как захлебывающиеся легкие утопающего.

– Мы-то со своим золотом-серебром, командор, и на мели с пробоинами продержимся. Но если волны начнут омывать полотна великих мастеров, покоящиеся в трюмах «Рюгена», вместо одного из погибших полотен Гиммлер пришпилит к стенке своей виллы меня, – мрачно подводил итоги этой схватки оберштурмбаннфюрер фон Шмидт, при всей своей осторожности умудрившийся получить легкое осколочное ранение в предплечье. – И самое страшное, что он будет прав.

– Сейчас не время предаваться философствованиям. Лучше думайте, как поступим с грузом, господин оберштурмбаннфюрер. До Генуи мы теперь не дойдем – это уж точно. Оставлять его на корабле тоже опасно: если мы продержимся эту ночь на плаву, утром англичане нас добьют. Выгружать контейнеры на берег? Опасно. Насколько мне известно, в этом районе партизанят «деголлисты». Уж они-то обрадуются.

– Мы опять оказались в дерьме, – констатировал Шмидт. Однако командора ответ не удовлетворил. Он чувствовал свою ответственность за груз и требовал решения.

– С Берлином, а тем более – с «фольфшанце», где может находиться сейчас Гиммлер, нам не связаться, – напомнил он барону. – С фельдмаршалом, воюющим где-то в пустыне, – тем более.

Шмидт прошелся по слегка накрененной от перебора воды в отсеки палубе и, вцепившись в поручни, несколько минут напряженно вглядывался в видневшуюся вдалеке гряду подводных скал.

– На чем мы сможем доставить наши контейнеры туда, в промежутки между скал?

– Для баркаса они слишком тяжелы. Но море спокойное. Можем поставить их на плот, в основании которого будут два баркаса. Словом, я прикажу соорудить плот.

– Штурман обязан будет очень точно обозначить на карте места, в которых мы затопим контейнеры. А припрячем мы их в разных местах, сориентировавшись по скалам.

– Только не у подножия самих скал – слишком приметные ориентиры, – посоветовал командор. – К тому же к ним легко можно будет подступиться.

– Тоже верно. Подвели вы меня, командор. Линкор! Конвой! На что я полагался? Не корабли, а дерьмо!

– Ваши великосветские манеры, барон, общеизвестны, – сдержанно парировал командор, смачно сплевывая себе под ноги сгусток жевательного табака. – Следует ли демонстрировать их при каждом удобном случае?

13

Очередную радиограмму от своего американского агента Гимпеля, представавшего перед американской полицией в роли бизнесмена Джека Миллера, Скорцени читал уже в машине, которая увозила его на военный аэродром.

Сообщение оказалось тревожным: коллега Гимпеля агент Колпаг исчез! Его нет уже в течение недели. Гимпель не спешил сообщать об этом, рассчитывая, что коллега отыщется, но слежка, которую он установил за местом обитания Колпага, показала: тот действительно исчез и, скорее всего, оказался в руках сотрудников Федерального бюро расследований. Косвенно это подтверждается тем, что за местом предыдущего обитания Гимпеля теперь тоже установлена слежка.

Как сообщал Гимпель, сейчас он живет по запасному паспорту, выданному на имя, которое Колпагу неизвестно, в номере 1559 нью-йоркского отеля «Пенсильвания», в самом центре делового Нью-Йорка, где мало кому придет в голову искать его.

В подробностях этого сообщения нетрудно было уловить попытку агента Гимпеля доказать, что он не раскрыт и не работает под колпаком ФБР. Гимпель прекрасно понимал, что Скорцени сразу же пустит по его следу своего проверенного агента, и тот очень быстро все выяснит.

«Это провал! – понял Скорцени. – Да, Колпаг не знает нового имени своего коллеги, зато дал подробное описание его внешности и привычек, а главное, теперь американцам известна цель операции. И должно произойти чудо, чтобы при таких обстоятельствах в нужное время Гимпелю удалось установить радионаводящую аппаратуру в здании Эмпайр Стейт Билдинг!»

Самое поразительное, что эта радиограмма поступила как раз в тот день, на который Ракетный Барон Вернер фон Браун назначил пробный, испытательный пуск близнеца их «американской» ракеты, только без боевого заряда.

– Колпаг, черт бы его побрал! Этого следовало ожидать!..

– Простите, что вы сказали? – не понял водитель.

– Вас это не касается! – буквально взревел Скорцени. – Вы ничего этого не слышали и слышать не могли!

– Так точно, господин оберштурмбаннфюрер!

Скорцени вспомнил и прокрутил в памяти весь свой воспитательный разговор с Колпагом после того, как инструктор сообщил о его неблагонадежности. Понятное дело, что Колпага сразу же следовало «изъять» из операции, как это обычно принято. Однако Скорцени отступил от правила. Ему вдруг показалось, что психологического натиска, оказанного на агента, вполне достаточно, чтобы в дальнейшем не сомневаться в его благонадежности. Он даже подумывал над тем, не «укрепить» ли ему подобным же образом и другого агента, Гимпеля. Но Гимпель оказался на высоте, а вот Колпаг[58]…

Теперь Скорцени не исключал, что Колпаг сам сдался агентам ФБР и сейчас активно сотрудничает с ними. Или же его схватили, но на первом же допросе он раскололся. Конечно же, раскололся! Проверочные учебные допросы, которые проводились во «Фридентальской диверсионной школе», показали, что морально и психологически этот агент крайне неустойчив. Да это проглядывалось и во время воспитательной беседы. Но слишком уж он подходил для этой операции по своим анкетным данным, заполучить другого такого агента было трудно, а главное, для этого не оставалось времени.

Самолет уже подлетал к посадочной полосе Пенемюнде, а Скорцени все решал для себя: сообщать Брауну о провале агента или не сообщать? Дело в том, что, страхуясь от возможной неудачи, Ракетный Барон взял со Скорцени слово: в случае провала хотя бы одного из агентов тот немедленно должен сообщить об этом. Браун хотел исключить из цепи причин эту, одну из главных, связанную с радионаведением на цель.

Но к тому моменту, когда легкий генеральский самолетик коснулся колесами бетонной полосы, оберштурмбаннфюрер уже утвердился в мысли, что он не станет посвящать Брауна в проблемы своих американских агентов. Во-первых, Ракетный Барон слишком впечатлительный, а во-вторых, теперь уже – Скорцени решил позаботиться об этом – американцы узнают о намерении атаковать их высотное здание только тогда, когда предпринимать что-либо будет поздно. Или же будет избрана иная цель. А для того чтобы радиомаяк сработал, нужно, чтобы он был установлен всего за десять минут до подлета ракеты.

Браун словно бы предчувствовал неладное: как только Скорцени вошел в командный бункер, в котором сейчас никого из высоких берлинских гостей не наблюдалось, он тотчас же поинтересовался, нет ли каких-либо свидетельств того, что агенты уже провалились или же пребывают на грани провала.

– А что сообщает ваша собственная агентурная сеть, доктор Браун? – съязвил Скорцени.

– Увы, собственной сети у меня пока что нет.

– Так свяжитесь с сотрудниками ФБР, которые давно вами интересуются, и попросите не мешать вашему эксперименту.

– Придется последовать вашему совету, господин обер-диверсант.

Скорцени хотел съязвить еще что-то, однако, почувствовав, что и так перестарался и барон попросту может обидеться, поспешил успокоить:

– Все нормально, господин Браун. Агенты легализовались, здание осмотрено, место установки определено, ждут условного сигнала. И не рассчитывайте, дорогой доктор Браун, – уже более жестко, и не шутки ради, добавил он, – что вам позволено будет списать провал супероперации «Эльстер» на моих агентов.

– В мыслях такого не было, – проворчал Браун.

– И вообще, запомните: если ракета отклонится и, вместо небоскреба Эмпайр Стейт Билдинг, попадет в президентский дворец или в здание сената США, то не только наш фюрер, но и лично я готов простить вам эту непростительную оплошность.

Барон выдержал паузу, достаточную для того, чтобы Скорцени мог насладиться собственным остроумием, а затем перешел на исключительно деловой тон.

– Довожу до вашего сведения, господин Скорцени, что сегодня мы осуществляем пробный, испытательный запуск двухступенчатой ракеты «А-9, А-10». От ракеты, которая должна поразить Нью-Йорк, ее отличает только то, что в ней не содержится заряд взрывчатки весом в одну тонну, дабы в случае неудачи…

– Это понятно, – перебил его Скорцени.

– При общем весе ракеты в сто тонн эта тонна особой роли при испытании ракеты не играет. Кстати, длина ракеты достигает 29 метров, дальность полета – пяти тысяч километров. Упасть она должна в океан, чуть не долетев до американского побережья. Наша цель: испытать все стартовые механизмы, работу двигателей первой и второй ступеней, радиоаппаратуру, словом, проверить все расчетные данные.

– Исходя из ваших расчетов, сколько времени понадобится, чтобы ракета достигла Нью-Йорка?

– Тридцать пять минут чистого лета.

– Всего лишь?! Потрясающе!

– И семьдесят тонн горючего.

– Да черт с ним, с горючим! С такой скоростью США не может достичь ни один самолет, и, да простит меня Геринг, это уже аргумент в пользу ракетостроения. А посему чего мы ждем? Рузвельт нас благословляет.

По внутренней связи Браун еще раз проверил готовность ракеты и пусковой команды, поинтересовался, поднялись ли в небо самолеты из эскадрильи наблюдения, и, перекрестившись, рванул пусковой рубильник.

…Как вскоре доложили члены экспертной комиссии, сразу же после старта ракета вышла из-под контроля, значительно отклонилась от курса и взорвалась в небе над Северным морем, недалеко от Фарерских островов. Это был полный провал, похлеще того, что произошел в США.

– Вы сами все видели и все знаете, Скорцени. – Браун предстал перед оберштурмбаннфюрером бледным, голос его дрожал, чувствовал он себя крайне неловко.

– Но все же она взлетела, а это главное, – попытался утешить его оберштурмбаннфюрер. – Сколько времени понадобится, чтобы проанализировать просчеты и провести еще один пробный пуск?

– Как минимум месяц.

– Гитлер нас, надеюсь, поймет и простит, – в свойственном ему духе отреагировал Скорцени, – а вот перед президентом США Рузвельтом вам придется лично извиняться. Слово надо держать.

– Мне сейчас не до шуток, Скорцени.

– Мне – тем более. Кстати, настоятельно советую: следующую модель готовить с таким расчетом, что она будет пилотируемой, ее поведет пилот-смертник.

– Значит, все-таки с агентами у вас что-то не ладится?

– Просто с пилотом будет надежнее. Доброволец всегда найдется.

Браун немного помялся, но все же изрек:

– Поскольку вы все равно узнаете об этой встрече, то признаюсь, что вчера я беседовал с Марией Воттэ.

– С этого бы и начинали наш разговор.

– Это она сказала, что агентов, засланных в США, ожидает провал и что один из них будет казнен.

– Только один? – как бы между прочим уточнил Скорцени.

– Она так сказала.

– Почему же не сказала, что ракета ваша взорвется, не пролетев и четверти пути?

– Я не спрашивал об этом. Вообще запретил ей что-либо говорить по поводу своих испытаний.

– Это ж почему? Боитесь узнать о будущих проделках своей судьбы?

– Из суеверия. Знаете, с каждым новым испытательным пуском я становлюсь все более суеверным.

– Правильно становитесь, барон, – признал Скорцени, а подумав, что неплохо бы и самому связаться с Неземной Марией, добавил: – И передайте госпоже Воттэ, что, если она и впредь будет умничать по поводу моих агентов, в роли пилота-смертника на Нью-Йорк улетит она сама.

– С удовольствием сообщу ей это. Ведьма она, Скорцени. Это я вам говорю: настоящая ведьма. Может, от нее и происходят все наши беды.

– Лично я в колдовстве никогда замечен не был, тем не менее давно заподозрил, что из любого германского ракетчика получился бы неплохой инквизитор. Притом, что ракетчики они так себе. Уж извините, господин суеверный Ракетный Барон.

14

Вспоминать подробности всей той операции по затоплению сокровищ оберштурмбаннфюреру не хотелось. Тем более что в памяти она осталась как ночь сплошных кошмаров. Началось с того, что один из контейнеров матросы чуть было не уронили за борт еще во время погрузки на плот. Затем плот едва не подорвался на всплывшей у места захоронения мине. А закончилось тем, что во время выгрузки шестого контейнера фон Шмидт и еще один эсэсовец оказались за бортом. Того, второго, моряки так и не сумели спасти.

Но самое страшное ожидало оберштурмбаннфюрера, когда он вернулся в Берлин. Дело в том, что, прежде чем попасть к рейхсфюреру Гиммлеру, он оказался в кабинете Кальтенбруннера. И вот тут-то все и началось. Узнав о поспешном затоплении драгоценностей – без разрешения из Берлина, без попытки спрятать их на берегу, – начальник полиции безопасности и службы безопасности СД так рассвирепел, что чуть было не пристрелил его прямо в своем кабинете.

– Сколько часов после этого вашего акта трусости линкор «Барбаросса» продержался на плаву? – с ледяной вежливостью поинтересовался затем Гиммлер, когда фон Шмидт попал к нему на прием, уже не столько для доклада, сколько в поисках спасения. Ибо не было уверенности, что Кальтенбруннер оставит его в покое, а не загонит в концлагерь.

– Еще около трех часов. Но, понимаете…

– Сколько?! – поползли вверх брови Гиммлера.

– Около трех, господин рейхсфюрер. Удивив своей плавучестью даже… командора.

На самом деле агония корабля продолжалась не менее четырех часов, просто Шмидту страшно было вымолвить эту цифру.

– И теперь прикажете нам обшаривать морское дно вдоль всего северного побережья Корсики?

– У меня есть карта. И надежные приметы. Очень надежные. Утром британцы могли потопить «Барбароссу» или высадить десант. Наш, германский, катер наткнулся на нас совершенно случайно. Затем уже подошел итальянский торговый корабль. Если бы итальянцы узнали о контейнерах с драгоценностями, то еще неизвестно, как бы они повели себя.

Несколько минут Гиммлер зловеще молчал. Он сидел за столом, угрюмо подперев кулаками виски, и глядел куда-то в пространство мимо оберштурмбаннфюрера. Казалось, он вот-вот взорвется ревом отчаяния…

– У кого находится карта? – устало спросил Гиммлер, не поднимая глаз и не меняя позы.

– У меня.

– А еще?

– У фельдмаршала Роммеля.

– Еще?