Жребий вечности Сушинский Богдан

25

Капитан-лейтенант Ральф Штанге оказался круглолицым низкорослым толстячком, медлительность движений которого выдавала в нем натуру вальяжную и до какой-то степени артистичную.

– Если я все верно понял, – заговорил он сразу же после пожатия руки, – моей субмарине предстоит небольшая прогулка через Атлантику.

Скорцени молча дошел до машины, уселся рядом с Родлем, который сам был сегодня в роли водителя, подождал, пока займет свое место командир подводной лодки, и только тогда жестко ответил:

– Впредь я не желаю слышать слово «прогулка».

– А я всегда так говорю, – беззаботно ответил Штанге. – Даже если знаю, что у моей субмарины почти нет шансов вернуться на базу.

– Я сказал, что не желаю слышать из ваших уст это выражение. Вам предстоит очень важный рейд в территориальные воды США, где вы должны будете высадить двух наших агентов.

– И все? Сам гросс-адмирал Дениц назвал мою субмарину лучшей во всей балтийской стае субмарин. И вдруг я превращаюсь в трансатлантического извозчика. Кстати, к вашему, штурмбаннфюрер, сведению: Дениц называет свои субмарины волками, а соединения субмарин – стаями.

Скорцени беспомощно как-то взглянул на адъютанта, мол: «уймется ли когда-нибудь этот идиот?», – однако Родль лишь понимающе пожал плечами: «Не я же его выбирал. По рекомендации Деница».

– Слушайте меня внимательно, как там вас… Операция пребывает под личным контролем фюрера. У вас есть как минимум две недели, точную дату выхода в море вам укажут дополнительно. До этого рейда ваша субмарина должна пройти через док ремонтников, обновить вооружение, пополнить запасы продовольствия и всего прочего. Вся команда должна пройти дополнительный медицинский осмотр. По пути следования к указанному квадрату у берегов Америки вы не должны предпринимать никаких боевых действий, избегать любых встреч и столкновений, сохранять радиомолчание.

– Субмарина-призрак. Это мне знакомо. Несколько раз мне приходилось сидеть на грунте у берегов Норвегии в ожидании англо-американских конвоев.

– На субмарине будет секретный груз, – недовольно покряхтел обер-диверсант. – После того как наши агенты высадятся на берег, вы вскроете пакет и узнаете, куда следует идти дальше. Недалеко от побережья США вас заправит горючим специальная субмарина, кажется, вы называете такие субмарины «коровами».

– Именно так. Для подводника «корова», как для священника – Богоматерь.

– Не прерывайте, когда с вами говорит старший по чину, – буквально прорычал Родль. – А тем более – не богохульствуйте.

– До выхода в море ни один член команды не должен знать, куда именно следует их судно. Если же вы проболтаетесь, капитан-лейтенант, я лично вздерну вас на флагштоке, прямо у пирса. Вопросы, капитан-лейтенант, есть?

– Высадка агентов – это понятно. Но если уж я буду рейдировать у берегов США, так, может быть, ворваться в один из портов или хотя бы пройтись по рейду да хорошенько попиратствовать там во славу германского флота?

– Никакого пиратствования! – взорвался Родль. – Вы ведь слышали приказ!

– Я не настаиваю. Но все, что я делаю, я делаю во имя Германии. Гросс-адмирал Редер, который очень боялся войны, после вторжения в Польшу заявил фюреру: «Наш флот к борьбе с английским флотом не готов! Если завтра начнется война с Англией, нашему надводному флоту не остается ничего другого, как только демонстрировать, что он может доблестно умирать»[36]. За что фюрер и уволил его. Но, заметьте, Редер говорил о надводном флоте, в то время как фюрер всю надежду возлагал на свой подводный флот. Не зря же еще тогда он назвал своего любимца Деница «фюрером подводных лодок».

– Поскольку цель операции вам ясна, – с трудом дождался Скорцени, когда он умолкнет, – и вопросов ко мне нет, мы с вами расстаемся. – И приказал Родлю остановить машину. – Если вы, капитан-лейтенант, понадобитесь, вас разыщут.

Хотя Родль остановился у одного из перекрестков, на котором Штанге мог воспользоваться такси или городским автобусом, однако выходить капитан-лейтенант не торопился.

– Может, вам и не понравилось мое предложение, – не скрывая обиды, проговорил он, – однако вы должны знать: все, что делает капитан-лейтенант Штанге, он делает смело и умиротворенно, исключительно во имя Германии.

– Все, что от вас требуется сделать сейчас во имя Германии, так это умолкнуть. Ибо ничто не ценится в нашем Тысячелетнем рейхе так высоко и дорого, как молчание, – проговорил Скорцени, не поворачивая головы. – Кстати, кем вы были до того, как попасть на флот?

– Гробовщиком, – медленно проговорил Штанге, выбираясь из салона машины с таким трудом, словно после гибели субмарины протискивался через торпедный аппарат.

Скорцени и Родль переглянулись и вместе повернулись так, чтобы видеть капитан-лейтенанта.

– Ничего, я привык, – успокоил их Штанге. – Когда я называю свою мирную профессию, все реагируют точно так же. Мой отец был владельцем похоронной конторы, располагавшейся прямо у порта. Хоронить нам приходилось в основном моряков. Да еще утопленников. В юности я работал у него гробовщиком и в то же время – обрядным распорядителем, то есть организовывал похоронные обряды, если, конечно, случались богатые покойники. Но всегда хотел быть подводником. Между гробом и субмариной, господа из СД, есть что-то очень близкое, породненное. Мне частенько приходилось подменять сторожа нашей конторы, и тогда я, как и он, спал в одном из свежих гробов. Знали бы вы, какие умиротворенные, сладостные сны виделись мне тогда!

Он хлопнул дверцей и пошел по движению машины, а Родль и Скорцени, не решаясь больше встречаться взглядами, очумело смотрели ему вслед.

– Где вы нашили этого гробокопателя, Родль? – едва слышно проговорил штурмбаннфюрер. – Где вы его, черт возьми, нашли?!

– В балтийской стае Деница.

– Кому пришло в голову перебрасывать моих агентов через океан на плавающем гробу этого кретина?

– Ему же, «фюреру подводных лодок» Деницу, – кому же еще? Он лично подбирал. По просьбе Кальтенбруннера.

– Но такой выбор следует расценивать как издевательство. Ни для кого не секрет, что Дениц давно терпеть не может Брауна, с его вечно недоделанными ракетами, справедливо считая, что они там, в своем Пенемюнде, сжигают на стартовых площадках те миллионы марок, которые фюрер должен был бы выделить для подводного флота.

Вместо ответа Родль повел подбородком, предупреждая, что к машине кто-то приближается. Это возвращался капитан-лейтенант Штанге.

– Только не вздумайте отказываться от моей субмарины, ссылаясь на мою бывшую профессию, – мило улыбнулся он, открыв дверцу со стороны обер-диверсанта рейха.

– Убирайтесь к черту, Штанге, – умоляющим голосом проговорил Скорцени.

– И никогда не ссорьтесь с гробовщиками, это страшная примета.

– Еще одно слово, и я пристрелю вас, Штанге. От субмарины мы не откажемся, только поведет ее другой командир. Другой, понимаете?

– Как это ни странно, – не обратил никакого внимания на его слова капитан-лейтенант, – гробовщики, если только они не нарушают известные им заповеди, – на удивление везучие люди и почти никогда не погибают, а умирают только своей смертью, без болезней и мучений, вполне умиротворенно.

– На вас эта традиция не распространяется, капитан-лейтенант, – ожесточенно повертел головой Родль, зная нрав своего шефа.

– Это высшие силы, – как ни в чем не бывало продолжил Штанге, – наделили нас такой привилегией, которую мой отец называл «могильной привилегией гробовщика».

Высказав все, что у него было на душе, капитан-лейтенант не стал дожидаться реакции эсэсовцев, а вежливо, почти с нежностью, прикрыл дверцу и спокойно, «умиротворенно», удалился.

«…Разве что позвонить Неземной Марии? – подумалось Скорцени. Очень уж ему не нравилась эта история с субмаринником-гробовщиком. После всего того, что ему пришлось наблюдать во время «сеанса с богами» в часовне крестоносцев и слышать из уст унтер-офицера Первой мировой, он становился суеверным. – Интересно, что бы она по этому поводу сказала?»

– А что, может быть, так оно и есть на самом деле, что именно гробовщики – самые везучие? – философски рассудил Родль. – Представляю, как спокойно и умиротворенно плавается морякам этой субмарины, знающим, что на капитанском мостике стоит лучший гробовщик Германии.

26

Войска Африканского корпуса Роммеля, как и другие потрепанные в боях и походах германские и итальянские части, уже не в состоянии были сдерживать натиск англичан и отходили к северному побережью Туниса, к заливу Хаммамета, к мысу Эт-Тиб, к руинам Карфагена.

– Мало того, что нас прижали к морским берегам, так здесь мы еще и окончательно потеряем своих союзников-итальяшек, – ворчал адъютант фельдмаршала полковник Герлиц, помогая командующему поудобнее расположиться в его новом кабинете, в примитивном по своей архитектуре дворце какого-то местного шейха, благоразумно сбежавшего в немыслимо спокойную, мирную Португалию.

– Ну почему же, итальянцы пока что сражаются, – возразил Роммель, внимательно осматривая свой походный письменный стол, который штабные тыловики так и возили по пустыне под усиленной охраной набитым всевозможными бумагами и с фронтовым дневником в верхнем правом ящике. – Воюют они, конечно, плохо, но чего стоило ожидать от итальянцев? По крайней мере, один полк итальянской пехоты в районе Кассерина нашими танкистами был замечен.

– Вот именно: замечен. Но сейчас итальянцы рвутся к мысу Эт-Тиб, омываемого Сицилийским – представляете, фельдмаршал, как это звучит для итальянца: Сицилийским! – проливом. И с восточной оконечности которого, как заверял меня вчера один полковник-итальяшка, в ясную погоду уже просматриваются берега итальянского острова Пантеллерии, откуда до самой Сицилии рукой подать.

– Я отдаю себе отчет в другом: как завидуют итальяшкам наши германские солдаты, – поворчал Роммель, усаживаясь, наконец, за стол, возле которого несколько минут топтался, словно не знал, с какой стороны к нему подступиться. – Как бы им хотелось, чтобы с высоты прибрежных скал открывался хоть какой-нибудь кусочек германской земли.

– Понятно, что воевать они здесь вообще не станут, – объяснил причину своего экскурса в «итальянские страдания» полковник Герлиц. – Они уже ностальгически поглядывают на местных рыбаков и пиратов, которые только и ждут, когда появится первая волна итальянских дезертиров, чтобы заняться морским извозом.

Хотя шейх бежал еще две недели назад, однако усадьба его на берегу залива оставалась под охраной местной полиции и наемников, а потому не просто сохранилась, но и не была разграблена. Давно привыкший к походному штабному шатру и к гамаку, Роммель теперь с какой-то смутной тревогой осматривал увешанные коврами стены бывшей гостиной шейхского дворца; набор старинных кальянов в специальной, из слоновьей кости сооруженной, кальяннице, и серебряный кофейный сервиз, покоящийся на роскошном столике-каталке.

В эти минуты он чувствовал себя эдаким шейхом, обреченным до конца дней своих жить в покое, роскоши и в окружении гарема. Здесь, в Африке, он всегда опасался уюта и тиши местных дворцов и богатых усадеб, справедливо полагая, что совмещать приморскую роскошь богатых вилл и дворцов с походной солдатской нищетой пустыни невозможно.

Развернув карту, командующий вновь отыскал на ней старинный тунисский городок Кассерин. Три дня назад, сконцентрировавшись в районе горы Шамби, почти у самой алжирской границы, его войска сумели прорвать оборону англичан и выбить их из Кассерина.

Дальше перед ними открывалась Фериана, захватив которую, можно было надежно оседлать ведущее со стороны Гафса более или менее пристойное шоссе. Однако выступить из города войска Африканского корпуса уже не смогли. Мало того, после серии упорных контратак англичане почти полностью окружили его группировку в Кассерине, и сам он едва сумел вырваться из намечавшегося «котла», чтобы с боями отойти на пустынное горное плато, а затем, уже более организованно, отступить в направлении Кайруана.

– Господин фельдмаршал, вам радиограмма из ставки Верховного главнокомандования, – прервал его африканские блуждания по карте начальник связи полковник Верген.

– Ответьте Кейтелю, что Бенгази, Триполи, Хумт-Сук, Сфакс и Кассерин уже в руках англичан. Что же касается вверенного мне Африканского корпуса, то, как ему прекрасно известно, танков у меня больше нет, авиации нет, патронов и гранат нет, а все остатки германского воинства и некоторые части итальянцев зажаты на севере Туниса. Да, и не забудьте указать, где находится теперь моя ставка. Пусть не поленится, поищет на карте.

– Простите, господин фельдмаршал, – не спешил уходить начальник связи корпуса, – но здесь приказ о вашем назначении командующим группой армий «Африка».

– Какой еще группы?! Каких таких армий?! Они что там, в Берлине, с ума все посходили?! Они не понимают, что здесь происходит?!

– Кейтель очень недоволен вашим предыдущим отказом принять командование группой армий, – несмело напомнил офицер фельдмаршалу и только теперь, подступив к столу, положил перед Роммелем расшифровку радиограммы. – У него состоялась беседа с фюрером, который тоже недоволен вашим поступком.

– Лучше бы перебросили сюда хотя бы одну свежую пехотную дивизию, хотя бы один танковый полк! Они, видите ли, недовольны!

– Простите, господин фельдмаршал, но осмелюсь передать вам мнение офицеров штаба и командиров многих частей, которые в наш корпус не входят. Все они убеждены, что, если вы не соберете их под своим командованием, африканская группировка вермахта и люфтваффе погибнет. А ведь, вместе с итальянцами, нас здесь еще более двухсот тысяч.

– Да, вы так считаете? Еще более двухсот тысяч?

– Так точно. Исходя из донесений командиров дивизий и отдельных подразделений.

– Странно. Сила действительно мощная. Хотя значительно уступает английской группировке генерала Монтгомери.

Роммель взял радиограмму и бегло прошелся по тексту. «Фюрер приказывает вам, – изощрялся в суровости начальник штаба Верховного командования, – немедленно принять под свое командование все имеющиеся в Африке германские воинские части, соединив их в группу армий “Африка”. По согласованию с итальянским верховным командованием на вас также возлагается командование объединенной союзной группировкой германо-итальянских войск, о чем итальянское командование в Африке уже уведомлено. Кейтель».

Отбросив листок с радиограммой в сторону, Роммель обхватил голову и с минуту пребывал в каком-то полусонном-полуидиотском состоянии. Фельдмаршал понимал, что фюрер и Кейтель правы: он обязан принять командование этой группой армий, уже хотя бы ради спасения десятков тысяч германских солдат. Но в то же время он прекрасно видел, что африканская группировка находится в состоянии агонии. Она продержится еще месяц, максимум два, а затем будет частью уничтожена, а частью взята в плен.

Однако с того момента, когда он примет командование над ней, вся вина за этот африканский бедлам ляжет на его фельдмаршальские погоны. И он уже будет нести перед Германией и историей ответственность не только за поражение своего корпуса, но и за всеобщее поражение Германии в африканской авантюре.

– Вы все еще здесь, полковник? – с нескрываемой усталостью в голосе спросил Роммель, поднимая голову и вырываясь из потока безрадостных мыслей и предположений.

– Я считал, что получу ваш ответ. Но если вы находите…

– Оставайтесь, вы поступаете абсолютно правильно. Запишите ответ.

Верген в мгновение ока выхватил из одного кармана записную книжку, из другого карандаш и навострил уши, словно учуявшая дичь гончая – перед выстрелом своего хозяина.

– Командование группой армий принимаю. – Роммель вновь углубился в большую паузу, и, поняв, что она слишком затягивается, полковник решил подсказать ему:

– Может, поблагодарить фюрера и Кейтеля за столь высокое доверие? Ведь вы впервые назначены командовать группой армий, как и подобает фельдмаршалу.

До этого Верген не раз подсказывал ему тексты всевозможных радиограмм, а иногда, по просьбе самого Роммеля, полностью сочинял их, поэтому и сейчас был уверен, что Роммель согласится с его подсказкой. И был немало удивлен, когда фельдмаршал вдруг подхватился и почти в ярости прорычал:

– Какая еще благодарность, полковник?! Кого и за что я должен благодарить? За то, что несколько лет назад они загнали в эти пески более двухсот тысяч своих солдат и бросили их здесь на произвол судьбы?! А теперь всю ответственность хотят переложить на фельдмаршала Роммеля, который погубил всю африканскую группировку войск! За это, по-вашему, я должен благодарить фюрера и Кейтеля?! И вообще, что вы себе позволяете, Верген?! Еще одно слово, и я отправлю вас под Кассерин, командовать ротой прикрытия.

– Прошу прощения, господин фельдмаршал. Я всего лишь исходил из морально-этических норм, из традиций вежливости.

– К черту ваши морально-этические нормы, полковник!

– В таком случае разрешите идти, передавать радиограмму?

– Не разрешаю! – Роммель вновь умолк, однако на сей раз передышка понадобилась ему, чтобы погасить гнев и раздражение. – Так на чем мы там остановились?

– Что вы принимаете на себя командование группой армий «Африка».

– Да, принимаю. С условием, так и пишите, полковник: «С условием», что в ближайшее время мне будет разрешено прибыть в Берлин для личного доклада фюреру о реальном положении наших войск в Африке. Хайль Гитлер! Фельдмаршал Роммель». Одна радиограмма должна пойти в штаб Верховного командования, другая – в ставку фюрера. О реакции Кейтеля и Гитлера сообщать немедленно. Я желаю лично сообщить фюреру, что наше дальнейшее присутствие в Африке уже не имеет никакого смысла. Никакого… смысла!

Полковник ушел, а Роммель еще долго сидел, втупившись взглядом в какую-то точку на настенном ковре, в совершеннейшем бездумье. Он понимал, что вызова в Берлин не получит, не для того фюрер и Кейтель назначали его на новую должность, чтобы тотчас же отзывать в Берлин.

В то же время он не мог не предложить фюреру назначить ему встречу и выслушать доклад. После завершения африканской трагедии Роммель хотел иметь хоть какое-то оправдание. В конце концов он предлагал выслушать его, он готов был прибыть в Берлин с конкретными предложениями. И не его, Роммеля, вина, что Гитлер и Кейтель на это не пошли.

Но если быть откровенным с самим собой, то проблема заключалась не только в вызове на доклад. Роммель чувствовал, насколько он физически и морально истощен, и только он один знал, как часто приходилось ему мучиться приступами то сердца, то печенки или легких. И как мучительно болела его поджелудочная железа. А ведь ему всего лишь пятьдесят два года! Получив в пятидесятилетнем возрасте жезл фельдмаршала, он стал самым молодым фельдмаршалом за всю историю Германии.

– Герлиц, – произнес он, вызвав полковника к себе звоночком, словно горничную, – передайте начальнику штаба, чтобы разослал во все части германских войск в Африке сообщения о том, что, по приказу фюрера, создается группа армий «Африка», командующим которой назначен я. Послезавтра, в пятнадцать ноль-ноль по местному времени, все командиры дивизий, а также отдельных полков и батальонов должны явиться – если только представляется такая возможность – ко мне на совещание.

В тот же день Роммель приказал создать ударные отряды, которые бы можно было перебрасывать в места возможного прорыва противника. Командовать этими отрядами были назначены офицеры войск СС, а также офицеры СД и гестапо. Он также поручил одному из своих штабных офицеров установить контакты с вождями местных племен и отдельными шейхами с целью создания отрядов добровольцев. Кроме того, Роммель приказал мобилизовать всех местных итальянцев, германцев и испанцев, а также собрать добровольцев других европейских национальностей, отряды которых использовались бы как вспомагательно-полицейские, а в случае высадки английских десантов – и истребительные. Вооружать эти отряды он приказал имеющимся трофейным оружием.

– Кстати, Герлиц, – сказал он уже после того, как отдал все необходимые распоряжения, – уж не поведаете ли мне, где сейчас пребывает наш общий друг, вождь вождей Великой пустыни пустынь аль-Сабах? Самое время сформировать два-три отряда из его бессмертных конников, усилив их несколькими нашими бронемашинами с десантниками на борту.

– Постараюсь выяснить, господин фельдмаршал, но должен заметить, что время свое мы упустили, теперь аль-Сабах крайне неохотно будет идти на контакт с нами, а еще неохотнее – жертвовать своими воинами. Оно и понятно: какой смысл ставить на загнанную лошадь?

27

Номер, в котором Гиммлер встречался с Ингой, располагался в служебном крыле замка, поскольку предназначался для «исключительно важных гостей». Там же находилась и комната для отдыха коменданта лебенсборна, в которой Эльза Аленберн проводила большую часть своих ночей.

Помня о том, что сейчас гостем «Святилища арийцев» является сам рейхсфюрер СС Гиммлер, гауптштурмфюрер, волнуясь, прислушивалась к каждому звуку, доносящемуся из коридора, и про себя сетовала на вульгарность новичков, затеявших пьянку у «рыцарского костра» на вершине холма. Выйти и приструнить их она не решалась. Появление в полуночной мужской компании любой женщины, пусть даже коменданта, могло лишь раззадорить фронтовиков.

«Ну, уж этого развлечения ни черноподштанники, ни их рейхсфюрер не получат. Пусть эти завшивленные фронтовые самцы пока побесятся. Пока… – воинственно утвердилась в своем решении комендант. – Если только уже утром Гиммлер вновь не отправит их на фронт. Кстати, не мешало бы подсказать ему эту идею».

Эльза Аленберн никогда по-настоящему не верила ни в то, что зачатые в ее лебенсборне «Святилище арийцев» от арийцев чистых кровей эсэсманы[37] станут когда-нибудь аборигенами Страны СС-Франконии, ни в то, что Страна СС-Франкония (или Страна СС-Бургундия – существовали и такие планы) вообще когда-либо будет создана. Как бы о ней ни грезили Гиммлер, Геббельс и Кальтенбруннер. И именно это глубинное неверие позволяло ей с презрением относиться ко всем, кто выступает здесь в роли родителей-зачинателей. Или почти ко всем.

Какая еще, к чертям собачим, Страна СС-Франкония?! Кто и когда сумеет воплотить в жизнь замысел о ее создании? Поздно! Вся Европа взбунтовалась против фюрера и не позволит далее распространяться фашизму, как эпидемии чумы. Это уже не мнение и не политические взгляды, а очевидные факты.

Однако никакие, даже самые мрачные кассандрские провидчества не мешали гауптштурмфюреру СС Аленберн относиться к своим обязанностям коменданта со всей возможной ревностью. Судьба столько раз испытывала ее, что испытывать саму судьбу Эльза уже не решалась.

В этот замок Аленберн попала из маленькой деревушки, в которой ее семья слыла едва ли не самой бедной. И вот теперь она – комендант особого секс-пансионата СС, так называемого лебенсборна. Даже трудно себе представить, как ей, Эльзе Аленберн, должно было подфортунить в рулетке жизни, чтобы в этой должности оказалась именно она – единственная из миллионов себе подобных.

Бежав от своей родовой нищеты в город, она вступила в «Союз германских девушек» и сумела так повести случайное знакомство с местным крайслейтером[38], что тот влюбился в нее и уже через месяц помог вступить на медицинский факультет местного университета, а затем – стать руководительницей районного отделения союза. А как только ее Михаэль Крюгер был назначен гаулейтером[39], ему уже ничто не помешало востребовать для Эльзы должность создававшегося на территории его области лебенсборна и даже чин гауптштурмфюрера СС.

И это для нее, чья «арийская чистота крови» могла вызывать разве что снисходительную ухмылку, а не отличавшийся ни древностью, ни знатностью род ее во все века обладал только одним «достоинством» – благородным, никакими преступлениями не запятнанным нищенством.

Аленберн прекрасно понимала, что стоит Гитлеру капитулировать – и вся существующая ныне административная система рейха рухнет, похоронив под своими руинами всех тех, кто ее в течение всех лет правления фюрера создавал. Ее покровитель, гаулейтер, в лучшем случае уйдет в подполье, если только его не расстреляют; все остальные покровители тоже канут в Лету, а что касается лебенсборнов… Их, конечно же, немедленно прикроют, предварительно облив грязью и пропагандистской ложью всех, кто их создавал и кто в них работал. И прежде всего – медперсонал.

Все это так. Но никто, ни один ученый мира не посмеет усомниться в уникальности того фактического, строго научного, материала по сотворению новой расы, который она, врач Эльза Аленберн, уже сумела собрать. Вот именно, сумела, хотя весь этот материал считается секретным и не подлежит ни публикации, ни выносу за территорию пансионата. Тем не менее он составляет сейчас подпольный домашний архив Эльзы, в основе которого – картотека на четыре сотни родителей и две сотни «детей лебенсборна», за коими все еще продолжают вести наблюдение. Три спасенные ею от концлагеря женщины-ученые специально обрабатывали весь этот материал, не претендуя при этом ни на какие научные лавры. Вообще ни на что, кроме получаемого в пансионате питания. Тем не менее она их, конечно же, постарается предать крематорию, как только… Вот именно, как только…

Эльза уже решила для себя, что после краха империи она на какое-то время уйдет в тень, притаится, а возможно, сумеет уехать за рубеж, лучше всего в США. Когда же ликование победителей и стоны побежденных немного улягутся и мир пожелает осмыслить: «А что, собственно, происходило в эти годы в Германии?», – вот тогда она и возникнет. Ниоткуда, из небытия, из полубреда гитлеровского прошлого Германии. С циклом сенсационных статей, с докторской диссертацией, с рукописью «Записок из “Святилища арийцев”» или «Записок начальника лебенсборна».

То есть она появится с таким сенсационным материалом, с каким уже не смогут появиться десятки других исследователей, проводивших свои опыты на заключенных концлагерей и военнопленных, зациклившихся на расовом превосходстве, евреененавистничестве и прочих неугодных для европейской цивилизации теориях.

А в чем могут обвинить ее? В стремлении способствовать появлению умственно и физически полноценного поколения германцев? А разве все остальные германцы и все остальное человечество не мечтают о том же? Разве не в сотворении такой популяции людей заключается высший смысл современной европейской медицины?

Да пусть только посмеют вступить с ней в полемику или обвинить в чем-либо предосудительном. Она забросает научные журналы статьями, из-за которых эти издания будут раскупаться нарасхват. Она защитит докторскую диссертацию и пробьется на одну из университетских кафедр… В конце концов, она еще будет относительно молодой, не обремененной семьей, а главное, финансово независимой. Ведь все эти годы она не только создавала подпольный архив, но и заботилась о создании солидного тайника с драгоценностями и деньгами. Нет, что бы там в итоге ни происходило с миром, а конец войны должен стать началом ее восхождения на социальную вершину общества.

Услышав шаги в коридоре, Эльза безошибочно определила, что это появился рейхсфюрер СС Гиммлер.

«Как, нам хватило всего лишь получаса?! – мстительно ухмыльнулась она. – И это – после всех словесных страстей? Когда эти высокопоставленные мужланы поймут, что их грубый, бычий секс – ничто, если он не облачен в ласки, в умение наслаждаться женским телом, самим присутствием женщины?»

Она лежала в мундире, положив обутые в сапоги ноги на приставленный к дивану стул, – как солдат, прилегший на боевом дежурстве. Подхватилась тоже так, словно ее подняли по тревоге.

– Что случилось, господин рейхсфюрер? – успела перехватить Гиммлера раньше, чем он скрылся в отведенной ему комнате.

– Ничего особенного.

– Но… что-то же не так? Уж со мной-то вы можете быть предельно откровенным.

– Мне бы не хотелось обсуждать подробности, – сквозь сжатые зубы процедил вождь СС и будущий правитель Страны СС-Франконии.

– А мы и не станем обсуждать подробности, – доверительно проговорила она. – Зачем в таких деликатных делах прибегать к подробностям?

– В том числе и подробности моего появления здесь.

– Я так и знала, что эта кукла не способна будет разжечь в вас огонь страсти, – почти прошептала она, бесцеремонно беря рейхсфюрера под руку. И при этом откровенно проигнорировала его предупреждение.

– Дело не в ней, – смущенно пролепетал вождь СС. – Все значительно сложнее.

Согласившись участвовать в задуманной комендантом лебенсборна интриге, он тем самым унизил себя до обычного клиента этого расового борделя, и с ним вели себя соответствующим образом. Сейчас ему откровенно демонстрировали, кто он есть такой на самом деле.

– Не возражайте, рейхсфюрер, и в ней – тоже.

– Не хотелось бы продолжать этот разговор.

– А где еще вы можете поговорить об этом, как не здесь и не со мной? Не забывая при этом, что я не только женщина и комендант лебенсборна, но и врач. Главное, не волнуйтесь. Еще только полночь, мы еще все исправим.

– Вы так думаете? – растерянно пролепетал Гиммлер.

– Будет несправедливо, если после посещения «Святилища арийцев» у вас останутся только те впечатления, которые вы вынесли из номера этой юной лахудры. Очень несправедливо.

– Вы собираетесь исправлять это лично? – не удержался Гиммлер. Для Эльзы не осталась незамеченной жесткая ироничность, с которой рейхсфюрер задал этот вопрос, однако она решила сделать вид, что ничего не произошло.

– А что, разве такая перспектива вас не устраивает? – грациозным движением руки пригласила его войти в свою комнату. – Нередко случается так, что опыт женщины умудряется затмить непорочную молодость юной соперницы, ибо сама по себе юность – еще не совершенство. Особенно когда речь идет о постели. Не согласны?

– Юность сама по себе – это все же юность, – устало парировал рейхсфюрер, не желая быть втянутым в дискуссию по сомнительному поводу и с не менее сомнительными выводами.

– А любовь – она всегда стремится к совершенству. Именно в этом ее блаженственность.

Эльза заперла дверь и небрежно швырнула ключ на стол перед рейхсфюрером, как делала это всегда, когда, перехватив очередного офицера-арийца, заманивала его к себе в номер. Одна из многих ее психологических уловок. Независимо от того, воспользуется Гиммлер этим ключом или нет, он не должен будет чувствовать себя пленником золотой клетки.

Однако рейхсфюрер лишь устало взглянул на ключ и медленно уселся на широкий венецианский стул.

«А вот теперь он твой!» – торжествующе молвила себе Эльза.

Она давно мечтала о том дне, когда в ее постели окажется сам рейхсфюрер СС. Не потому, что он интересовал ее как мужчина. Просто теперь ей нужен был покровитель, очень высокий покровитель. Гаулейтер Михаэль Крюгер остается в прошлом, далеком и почти забытом… Поэтому сейчас ей понадобился кто-то такой, чье имя могло бы защитить ее в том случае, если бы об архиве стало известно СД, то есть службе безопасности СС. А еще эта ночь нужна была для ее архива, для «Записок», для настоящих послевоенных сенсаций, для которых, естественно, нужны были громкие имена.

Эльза понимала, что вряд ли когда-нибудь увидит в своей постели самого фюрера, а посему Гиммлер должен был возглавить весь ее список скандальных имен.

«Теперь он уже в любом случае твой, – раззадоривала себя фюрерша лебенсборна, – независимо от того, как станут разворачиваться события дальше. Ибо любое описание этой встречи будет вызывать интерес, скандальный, сенсационный интерес. И еще… сразу несколько свидетелей под присягой смогут подтвердить, что рейхсфюрер действительно появлялся в «Святилище арийцев» и, естественно, встречался с его комендантом».

Этого будет вполне достаточно, чтобы читатели ее «Записок» поверили всему остальному, о чем она поведает им на страницах своей книги воспоминаний.

Словно почувствовав опасность ее замыслов, Гиммлер поднялся и нервно прошелся по довольно просторной комнате, шаги в которой приглушал толстый персидский ковер.

– Начнем с бокала вина? – довольно бесцеремонно поинтересовалась комендант, берясь за откупоренную бутылку токайского.

Нервозность поведения рейхсфюрера ее не смущала. Он волнуется? Ради Бога! Это так естественно!

– Наверное, мне лучше уехать, – пробормотал Гиммлер.

– Нет, говорите, вино уже было, – пропустила Эльза его слова мимо ушей. – Тогда начинаем сразу с постели.

Гиммлер неожиданно рассмеялся и вновь, на сей раз совершенно обессиленно, плюхнулся на стул. Сейчас он действительно предстал перед выбором: окончательно принять все правила лебенсборна и смириться с ними или же самым решительным образом прекратить это высокомерное ухаживание коменданта, это ее полубордельное заигрывание.

– Лучше с бокала вина, гауптштурмфюрер, – проговорил высокопоставленный клиент, повторив про себя понравившееся ему определение: «полубордельное заигрывание».

– Конечно же, конечно же, с прекрасного токайского вина, – благодушно одобрила Эльза его выбор. И голос ее был приглушенным, вкрадчивым и почти доверительным.

«А ведь сколько сенсационного материала удалось бы накопить, – торжествовала победу женщина, – затащив в “Святилище арийцев” всю верхушку СС, вместе со всеми пока еще сущими “героями нации” и прочими национал– сексуальными гераклами!”».

Лишь проснувшись на рассвете в страстных объятиях Эльзы Аленберн, рейхсфюрер СС Гиммлер вспомнил, зачем он собственно – по официальной версии – прибыл сюда. Коменданту лебенсборна «Святилище арийцев» следовало подобрать самых молодых и здоровых женщин этого заведения, найти еще несколько десятков юных германок среди ранее отвергнутых претенденток, которым до сих пор места в этом секс-заведении не находилось, и отправить их на «Базу-211», то есть в подземелья Антарктиды. Пусть рожают там новое поколение арийцев, поддерживая генофонд германской нации.

Но теперь он решил, что поручит заняться этим Кальтенбруннеру. Тем более что он уже не желал, чтобы, вместе с остальными эсэсовками, в Рейх-Атлантиду отбывала и комендант «Святилища арийцев» Эльза Аленберн. Все равно ведь здесь, в Германии, лебенсборны будут продолжать действовать. Так что коменданта первого антарктического лебенсборна пусть определит Скорцени. Не зря же фюрер приказал ему заниматься безопасностью «Базы-211».

28

Каковым же было удивление Роммеля, когда уже 5 марта 1943 года он получил приказ фюрера прибыть в Берлин для доклада. Поначалу он очень обрадовался самой возможности побывать в Берлине, хоть немного подышать воздухом Германии, хоть недельку отдохнуть и подлечиться. Но в то же время у него вдруг закралось смутное подозрение: а не решил ли Гитлер избавиться от него?