Жребий вечности Сушинский Богдан

29

Быстро разобравшись с помощью капитана фон Бергера, что к чему, Курбатов в последнюю минуту решил сам занять место водителя. Танкист из него был не Бог весть какой, однако немного поводить в школе диверсантов японский танк – за неимением русского – ему все же удалось.

Развернув машину на склоне заболоченного холма, он буквально свалился оттуда в кремнистую ложбину, посреди которой все еще бурлили страсти сразу по двум походным кухням. Курбатов смел с пути одну из них и, вогнав в землю тела нескольких зазевавшихся солдат, помчался дальше.

– Уходите к фронту, подполковник! – крикнул ему фон Тирбах после того, как, увлекшись атакой, Курбатов снес с обочины дороги распряженную повозку с какими-то ящиками. – Не собираетесь же вы возвращаться к Уралу!

– А почему бы не попробовать? На такой-то машине! Займитесь пулеметом, поручик! Действуем по «тактике боевых слонов». Капитан, вы в состоянии совладать с орудием?

– Попытаюсь!

– Поражать все, что попытается возникнуть на нашем пути на Голгофу!

– Но линия фронта в противоположной стороне. Мы слышали стрельбу.

– Тактика боевых слонов! Хоботы вверх, воинственно трубим и, сомкнув ряды, идем напролом. Оглянулись: да, что-то там под ногами прохрустело-зачавкало! И пошли дальше!

Еще инженерно не оформившуюся передовую красных они проходили по небольшой ложбине. Трое солдат, мудривших над сооружением пулеметного гнезда, поначалу застыли от удивления, увидев, что танк несется прямо на них, затем разбежались. Однако двое окопников тут же упало под пулеметным огнем фон Тирбаха.

На ничейной земле правый борт танка прочесал заряд немецкого орудия. Однако Курбатову удалось скрыться за извилистым склоном оврага, из которого он с трудом выбрался, оказавшись на окраине совершенно разрушенного лесного хутора. Смешав свою ярость с каким-то не поддающимся осмыслению неистовством, князь-танкист протаранил остатки дощатого сеновала и, приостановив машину, чтобы фон Бергер мог послать прицельный снаряд в сторону красных, пронесся по проселочной дороге, с двух сторон облепленной немецкими солдатами.

Застучала по броне дробь автоматных очередей. Громыхнула где-то на задке противопехотная граната. Но лишь когда они проскочили небольшую рощицу и оказались скрытыми от немецкой колонны, Курбатов заглушил мотор и приказал оставить машину.

– Я, конечно, мог бы доставить вас и до Берлина, господа офицеры, – извиняющимся тоном объяснил он своим спутникам. – Но теперь, когда нам нужно сойти с диверсионной тропы, чтобы легализоваться на землях Третьего рейха, тактика боевых слонов может обернуться против нас.

– Что это за дьявольская тактика, черт побери, – проворчал фон Бергер, обращаясь не к самому Курбатову, а к фон Тирбаху, – я уже прочувствовал на собственных костях.

– Господин подполковник действительно только что продемонстрировал ее, сидя за рычагами. Другое дело, что «толкование» ее выходит далеко за пределы танковых люков.

– Вот именно, – поддержал его Курбатов. – Все, вперед! Уходить от засад мы уже научились. Теперь придется овладевать самой сложной наукой – сдаваться.

В доме, в который они вошли около полуночи, доживала свои дни старуха полька. Открыв дверь, она даже толком не рассмотрела незваных гостей, молча ушла к себе в комнатку и сразу же взяла дверь на засов.

– Встречают, конечно, не очень приветливо, – заметил Курбатов.

– Потому что эта полька ненавидит нас, германцев, – зло обронил фон Тирбах, двинувшись к запертой двери.

– Успокойтесь, поручик. Откуда ей знать, что вы германец? На вас все еще русский мундир.

– Советский, господин князь, советский, будь он проклят.

– Что лишь усугубляет ваше положение, фон Тирбах: людей в советских мундирах здесь ненавидят еще сильнее, чем в германских.

– И все же я – германец и не желаю, чтобы меня пристрелили на окраине какой-нибудь украинской или польской деревушки, приняв за диверсанта-красноармейца.

– Ах эта неуемная германская спесь! – улыбнулся Курбатов. – Прежде чем вас пристрелят, постараюсь убедить польских партизан, что на самом деле вы – немецкий диверсант. Уверен, что это произведет на них неизгладимое впечатление.

– Для начала нам следует выспаться, господа, – примирил их фон Бергер. – Если вдруг нагрянут немецкие солдаты, вы многозначительно помалкивайте, переговоры поручите вести мне.

Пока он брал дверь на запор, диверсанты стащили с кровати все, что там было, вдобавок швырнули на пол подвернувшийся под руку полушубок и тотчас же завалились спать. Фон Бергер с завистью посмотрел на них, еще минут десять помаялся, сидя у двери на расшатанном скрипучем стульчике, и тоже пристроился рядом с фон Тирбахом.

Проснувшись на рассвете, подполковник поежился от пронизывающей все тело холодной влажности и, не став будить своих товарищей, вышел во двор.

На соседней улице виднелись очертания крытых машин, от которых доносились голоса немецких солдат. По дороге, подходившей к селу, медленно перемещалась цепочка автомобильных фар.

«Ночью сюда вошла какая-то колонна немцев, – понял Курбатов. – Если бы они сунулись в наш дом, наверняка перестреляли бы нас, приняв за партизан. Но что делать? Не идти же нам диверсионными тропами до самого Берлина!»

Нет, он, конечно, не против и такого варианта. Но ведь идти-то придется, опять же применяя тактику боевых слонов. Как потом все это объяснишь гестапо?

– Доброе утро, – возникла в нескольких шагах от калитки, у которой стоял подполковник, некая несуразная расплывчатая фигура немецкого солдата. – Что, и этот дом тоже успели занять?

– Нет, тебя ждали, – по-немецки ответил Курбатов, незаметно расстегивая кобуру.

– Дело не во мне. Я всего лишь водитель. Ищу место для моего капитана.

– Ну, если для капитана!.. – иронично посочувствовал ему князь.

– Дом, правда, на отшибе… Он этого не любит.

– Приводи своего капитана. Уступаю место. Ничего лучшего все равно не найдешь.

Поднятый ворот шинели, ремень винтовки съехал на локоть. Изжеванная пилотка нахлобучена на уши.

Только вплотную подойдя к Курбатову, этот водитель разглядел, наконец, что собеседник-то его одет в красноармейскую гимнастерку. Но было уже слишком поздно. В мгновение ока Курбатов разоружил немца и, набросив себе на плечи его шинель, спросил:

– Так где там твой капитан? Надо бы с ним поговорить.

– В-вон т-там, – дрожа и заикаясь, указал солдат на едва очерченные в утреннем сумраке кроны деревьев. – У озерца. В «опеле». Мы только недавно приехали.

– Он один?

– Один. Охрана не положена.

– Какая жалость! Вот что, тебе предстоит познакомить меня с капитаном. Когда подойдем к машине, позовешь его. Скажешь, что его требует к себе господин подполковник.

– Но вы же русский диверсант, – наивно ужаснулся его лжи водитель. – Я не могу погубить капитана.

– А ты не поинтересовался, почему ты до сих пор жив, если я – русский диверсант? Поинтересуйся у самого себя.

Разрядив винтовку, Курбатов вновь навесил ее на солдата и, ухватив его за предплечье, заставил вести к машине.

Они уже ступили на луг по ту сторону дороги, когда дверь в доме скрипнула и на пороге появился кто-то из спутников Курбатова.

– Что здесь происходит? – узнал он по голосу капитана фон Бергера. Фон Тирбах все еще утверждал свою славу любителя поспать.

– Идем на переговоры, капитан. Подождите здесь, я ненадолго.

30

– О Господи, что это, сэр О’Коннел?! – вскрикнула от удивления виконтесса Хелен Роудвайт.

Прежде чем ответить, полковник умиленно осмотрел зал, стены которого были увешаны кинжалами. Здесь было все: от боевых средневековых полумечей, которые английские лучники обычно носили у пояса за спиной, до «закорсетных» женских кинжалов с рукоятями-крестами и желобками для предательского, как слеза салонных любовниц, яда; турецкие кинжалы-ятаганы, персидские клинки со змеиными головками-остриями, малоазиатские ножи с извилистыми лезвиями и кинжалы с едва заметными рукоятями, изгибающиеся так, что их можно было носить на руках вместо браслетов…

Они сверкали орнаментами колодок под розоватыми стеклами стендов, красовались на бархатных подушечках по обе стороны камина, были расставлены в небольшой, инкрустированной перламутром, пирамидке. И, наконец, последний трофей полковника – кинжал с готической надписью на лезвии и свастикой на богато отделанной рукояти. Изъятый у одного из плененных французскими партизанами эсэсовских генералов, он стоял теперь, вонзенный в подушечку, изготовленную в виде контуров Европы. Сентиментально, конечно, зато как эффектно и актуально.

Что мог ответить полковник на вопрос этой пораженной всем увиденным девушки? Какими словами все это можно назвать, а тем более – объяснить?

– Вы правы, виконтесса… Мне не следовало начинать ваше знакомство с замком с этого жутковатого собрания всех существующих способов человеческого коварства.

– «Собрание всех способов человеческого коварства!» – именно так это и должно именоваться, сэр О’Коннел. Но все же… что это?

– Прошу прощения, виконтесса. Мои друзья-офицеры способны пропадать в этом зале часами. Мне почему-то казалось, что вам сие тоже будет небезынтересно. Увы, ошибся. – Аристократическим жестом полковник попытался направить гостью к двери, однако Роудвайт и не собиралась воспользоваться его нелюбезностью.

– Но ведь здесь настоящий музей, а вы – обладатель исторического сокровища. Неужели все это действительно удалось собрать вам одному?

– Вы догадливы, виконтесса: одной человеческой жизни для подобной коллекции маловато. Однако я никогда и не скрывал, что ее собирали шесть поколений воинов, обитавших в этом небольшом замке.

– И все были заражены одной и той же страстью? – почти разочарованно уточнила виконтесса.

– Одной и той же родовой страстью, – уточнил полковник. – Шесть поколений мужчин из рода О’Коннелов – вот что заложено в историю и родословную этой коллекции. Причем каждый раз отбиралось оружие наиболее странное, изысканное, неожиданное, не похожее на все остальное, что уже имеется.

– Сколько же их здесь, этих орудий коварства?

– Около двух с половиной тысяч.

– В это трудно поверить.

– Причем выставлены далеко не все образцы, несколько сотен экземпляров хранится в сундуках и ларцах.

Полковник открыл один из стоящих на столе больших ларцов и вначале извлек оттуда кинжал, рукоять которого была изготовлена из золота, а значительная часть лезвия окаймлена узорами из серебра; затем – кинжал, рукоять которого представляла собой россыпь изумрудов…

– Но это и в самом деле целое состояние, сэр О’Коннел! Очевидно, вы даже не представляете себе всей ценности вашего собрания этих орудий коварства.

Полковник самодовольно улыбнулся: наконец-то ему удалось изумить гостью.

– Мне одинаково грешно думать об изделиях оружейных мастеров и как об орудиях коварства, и как о товаре, имеющем свою продажную цену. Для меня каждое из этих изделий бесценно уже хотя бы потому, что составляет знаменитую оружейную коллекцию О’Коннелов.

– …Тех самых, которые, как утверждает моя тетушка, никогда особой скромностью не отличались, – шутливо насупилась Хелен.

– Что является не единственным их достоинством.

– Прошу прощения, сэр, но странно, что точно так же любит выражаться и наш доблестный виконт Роудвайт. А это уже существенно.

Полковник помнил, что «доблестным виконтом Роудвайтом» в доме виконтессы именовали главу семейства, престарелого, но все еще «держащегося в седле» Ричарда Роудвайта, запоздавшего, как это деликатно именовалось в пору рождения дочери, отца Хелен, которая появилась на свет, когда виконту уже перевалило за пятьдесят. Как помнил и то, что Хелен старалась прислушиваться не только к мнению отца, но и к его амбициозному настроению.

– Буду крайне осторожен, понимая, что ссориться с доблестным виконтом Роудвайтом – все равно, что с непочтением отзываться о своих родовых традициях. Знаю, как вы цените его расположение к себе.

– Он этого заслуживает, – как-то слишком уж поспешно и почти небрежно обронила виконтесса, тотчас же переводя разговор в иное русло. – Но сейчас мы говорим не о нем. Хочется думать, что лично вам не пришлось воспользоваться ни одним из этих сатанинских орудий, – взяла она в руки почти игрушечный миниатюрный кинжальчик, который вполне можно было носить вместо нательного крестика и острие которого покоилось в специальном кожаном чехольчике. – Убивать этим распятием?.. – покачала она изысканно выложенными локонами небесно-черных волос.

– А что, прекрасное орудие для заговорщика

– Можете так и называть этот зал – «залом заговорщиков». И все же… убивать распятием. Какое святотатство!

– Но если учесть, сколько убийств было совершено во имя святости распятия!.. – зачем-то попытался увести виконтессу в философию измен и заговоров полковник секретной разведывательной службы, до сих пор скрывавший от нее род своей деятельности. Для Роудвайтов – как, впрочем, и для всех остальных своих знакомых – он все еще оставался полковником Генерального штаба, большую часть жизни проводящего за картами, донесениями и прочими бумагами.

– И все же всякий раз, когда я попытаюсь припомнить свой первый визит к вам, мне будет чудиться всемирное сатанинское собрание окровавленных ножей, так ласкающих взор хозяина замка.

С вежливой улыбкой на устах полковнику пришлось проглотить и этот солоноватый комплимент.

Выйдя из «зала заговорщиков», они направились в гостиную, минуя которую, виконтесса сразу же вышла на большой, обрамленный зубчатыми бойницами балкон. Прямо перед ней высились руины древней крепостной стены, заложенной здесь еще во времена римлян. Хелен уже знала, что некогда на месте дворца О’Коннелов – который Альберт предпочитал называть виллой – стоял мощный замок, выдержавший не одну осаду, что позволяло виконтессе давать волю своей военно-исторической фантазии. Зато на северо-западе мирно поблескивали на неярком солнце плесы двух озерец, соединенных небольшим проточным каналом, и виднелась гряда холмов, словно цепь небольших сторожевых башен, между которыми исчезало шоссе, уводящее к Саутенду-он-Си.

– После всего увиденного в «зале заговорщиков» мне приходится стоять здесь с таким ощущением, словно под нами бесчинствует войско варваров, – воинственно встряхнула кудрями Хелен.

– «Зал заговорщиков». Отныне мы так и будем называть его, коль уж ни одно поколение собирателей этих орудий так и не удосужилось придумать ему название.

– Если оно действительно понравилось вам, сэр О’Коннел, спокойно можете переносить его на весь замок. А что, прекрасное название: «замок заговорщиков». Ни один из О’Коннелов из всех сорока поколений ваших предшественников не решился бы ни опровергнуть сие утверждение, ни, тем более, прогневаться на вас на этом или том свете.

– Я забыл, что передо мной прилежная жрица истории, прошедшая курс этой безжалостнейшей из наук в стенах Оксфорда.

Считая обмен комплиментами весьма милым, оба сдержанно улыбнулись друг другу.

– Увы, сэр О’Коннел, вынуждена огорчить: отыскать в истории Великобритании следы именно ваших предков мне пока что не представилось возможным. Очевидно, потому, что значительную часть жизни они проводили в Ирландии. Некоторые там и погибли.

– Ничего, историкам всех последующих поколений я постараюсь намного облегчить этот поиск.

Виконтессе Роудвайт шел уже двадцать третий. Спору нет, она по-прежнему считалась красивейшей из невест на всем пространстве от окраин Лондона до побережья Северного моря. Но ее жених, лейтенант граф де Кантерри – полусакс-полуфранцуз с полуиспанской фамилией, – сгорел в своем истребителе неподалеку от германского порта Вильгельмсхафен, над которым прикрывал с воздуха налет английских бомбардировщиков. Что, однако, не помешало некоторым претендентам на руку виконтессы трезво расценивать его гибель как «самую удачную потерю Великобритании за последние пятьдесят лет».

Увы, среди тех, кто придерживался подобного мнения, был и он – многогрешный полковник сэр О’Коннел. Единственное, чем Альберт мог оправдывать свое коварное злорадство, – что, в отличие от остальных претендентов-аристократов, сам он тоже в любой из дней войны мог сгореть… пусть даже в пламени невидимого миру сражения контрразведок.

– В моих глазах самонадеянность никогда не являлась пороком, – вежливо улыбнулась Хелен. – Вся история Англии представляется мне сейчас сплошным извержением самонадеянности ее правителей, придворных и рыцарского воинства.

– Теперь уже никто не усомнится в том, что в познании истории вы достигли высшего совершенства, – отвесил словесный поклон вежливости полковник.

Все их немногочисленные встречи происходили только в таком, полуироничном-полуиздевательском духе, и, как бы О’Коннел ни пытался переломить их ход, ничего путного из этого не получалось. Если в этой ситуации что-то и могло утешать полковника, так это молва, согласно которой в течение всего года скорби виконтесса – чье имение находилось в деревушке, в шести милях от его замка, – якобы провела в похвальном, истинно монашеском затворничестве, вызывая своим поведением искреннее уважение старомодных сельских леди и ехидное недоумение давно устроивших свою судьбу сверстниц.

– Я слышала, вы опять отправляетесь в Европу, – неожиданно пришла ему на помощь Хелен. Кажется, отмерянная специально для этого визита доля яда была исчерпана, и настало время просветления.

– По делам службы мне иногда приходится наведываться на континент, чтобы на себе познать, что такое война, – подтвердил О’Коннел, хотя ни о какой скорой командировке на эту всеевропейскую войну слышать ему не приходилось.

– Постарайтесь же и в этот раз быть предельно осторожным, сэр, – опустила глаза Хелен, явно сдерживая волнение, а возможно, и подступающие к ресницам слезы. Думала она при этом, конечно же, о графе Кантерри.

Полковнику были понятны ее чувства. Вначале Хелен ждала, пока ее граф окончит летное училище, затем – пока получит назначение и сколько-нибудь устроится в своем городке на севере Уэльса. Потом она решила еще немножко подождать, пока он отвоюет, благоразумно не торопясь напрашиваться в потенциальные вдовы…

И едва ли догадывалась, что полковник Альберт О’Коннел, преуспевающий, но все еще упорно не стареющий кавалер, терпеливо (как ясновидец – самому себе напророченного вознесения на небеса) ждал, когда виконтесса Роудвайт отрадуется, отгорюет, отсомневается, чтобы, в конце концов, обратить свой взор на замок Винченсент – родовое гнездо О’Коннелов.

– А ведь у вас здесь прекрасные места, – благоразумно сменила тему Хелен.

– Что уже общепризнано. – Полковник хотел добавить еще что-то, но в это время в находящемся рядом кабинете ожил телефон.

– Сэр О’Коннел? – услышал он довольно знакомый голос, узнать который полковник все же не мог.

– Вы не ошиблись.

– С вами будет говорить сэр Уинстон Черчилль.

Полковник даже не успел удивиться. Премьер находился рядом с аппаратом и тотчас же взял трубку.

– То, что сэр Черчилль никогда не блистал изысканными манерами, в Великобритании известно каждому, – услышал полковник его глуховатый, с явной одышкой, голос. – Тем не менее я со всей возможной вежливостью ждал, когда вы, сэр О’Коннел, повторите свое любезное приглашение навестить ваш Винченсент.

– Сэр Черчилль, вы уже слышите его. Официально приглашаю посетить мое скромное жилище, – молвил полковник настолько громко, чтобы могла расслышать виконтесса. И Хелен услышала, и даже приблизилась к проему двери, удивленно прислушиваясь к разговору.

– В таком случае приглашение принимается.

– Вы можете навестить «Винченсент» в любое удобное для вас…

– Не надейтесь, что в этот раз я стану тянуть с визитом, – хмыкнул Черчилль, невежливо прервав полковника.

– Я был бы очень огорчен этим, сэр Черчилль.

– Если не возражаете, я отправляюсь к вам немедленно, – решил окончательно добить его премьер-министр.

О’Коннел вопросительно взглянул на девушку. Но что могла сказать полковнику Хелен, сама с таким трудом решившаяся приехать с ним в замок? Тем более что она уже поняла, кто именно набивается сейчас в гости к полковнику. И что Альберт О’Коннел мог сказать премьеру? Не заявлять же, что на этот вечер у него были совершенно иные планы.

– Мне даже трудно было бы предложить вам более удачное время для этого визита, сэр Черчилль.

31

Поджидая шофера, капитан вышел из машины и нервно прохаживался вдоль ее передка.

– Господин капитан, с вами желает поговорить этот русский диверсант.

– Все шутишь, идиот? – воротник шинели капитана тоже был поднят, хотя утро выдалось не таким уж холодным.

«Нестроевой. Очевидно, из недавно призванных в армию», – окинул взглядом его сутулую тощую фигуру Курбатов.

– Вы, что ли, занимаете этот свинарник? – обратился капитан к Курбатову.

– Никак нет, не шучу, – поспешил ответить за него водитель. – Перед вами действительно диверсант. И винтовка моя уже без патронов.

Только сейчас капитан понял, что идиотизм его солдата исходит из идиотизма самой жизни. Произошло то, чего не должно было произойти. С ним, человеком, до сих пор хранимым судьбой, – не должно было.

– Спокойно, капитан. – Один пистолет диверсанта был наведен на офицера, другой на его водителя. Офицер тотчас же поднял руки вверх, однако шофер счел, что его это уже не касается.

Мельком оглянувшись, подполковник обнаружил, что к ним приближаются капитан Бергер и поручик Тирбах. Увидев, что они в красноармейских мундирах, капитан поднял руки еще выше и осел на подножку машины.

– Так что… эта деревня занята вами, русскими? – извиняющимся тоном пробормотал он, словно речь шла не о пленении его, а о том, что он всего лишь вторгся в деревню, занятую другим германским подразделением. – Я этого не знал.

– Наоборот, нашими, германцами, – попытался успокоить его Курбатов, поняв, что перестарался. Запугивать этого вермахтовца ему было явно ни к чему. Капитан-то как раз и мог бы стать их проводником в штаб дивизии.

Однако все испортил фон Тирбах: налетел, мгновенно сбил с ног водителя, метнулся к капитану и очистил его кобуру от пистолета. Проделано все это было в мгновение ока, точно, продуманно, а главное, вполне профессионально. Но как же невовремя!

– Да успокойтесь же, барон! – по-немецки остепенил его Курбатов. – Не забывайте, что мы уже на германской территории.

– Уже на германской? – полусонно переспросил поручик. – А ведь точно. Тогда становится понятно, откуда эти люди. Кстати, кто они?

– Похоже, что союзники. Если только вы ничего не имеете против них.

– Да в общем-то ничего! – почесал затылок фон Тирбах, уяснив для себя, что погорячился. – Но учтите, что и на территории красных у меня не было особого желания хоронить вас, подполковник, а уж теперь я тем более не допущу, чтобы над вами нависла какая-нибудь угроза.

– Господи Боже мой! – взмолился пришедший в себя капитан. – Что здесь происходит? Кто вы, в конце концов?

– Я ведь объяснил вам: русские диверсанты, – ответил Курбатов.

– Да погодите вы, подполковник, – вмешался фон Бергер. – Что вы заладили: «диверсанты, диверсанты»? Извините, капитан, сейчас я все объясню. Перед вами капитан вермахта Питер Вильгельм фон Бергер. А это мои спутники. Но сначала – с кем имею честь?

– Капитан Гуртенг, – растерянно представился хозяин машины.

– Вот видите, как все просто: встретились два германских офицера, представились друг другу, уладили недоразумение.

– Это вы называете – уладили? – огрызнулся Гуртенг.

– Несколько минут спустя вы будете называть это точно так же, – открыл заднюю дверцу машины Бергер.

– Верните мое оружие.

– Вот видите: вы еще не выяснили толком, кто перед вами, а уже пытаетесь говорить языком ультиматумов. Садитесь. В машине поговорим более спокойно. Ну, поднимайся, поднимайся, – как бы походя ткнул носком сапога все еще покоившегося на влажной траве водителя. – Не хватало, чтобы из-за тебя нас и впрямь приняли за диверсантов.

– Водителя оставляем здесь, – предупредил Курбатов. – Все равно все не поместимся. Капитан, – обратился к Гуртенгу, – прикажите своему солдату не поднимать паники. А вы, фон Тирбах, – в машину.

– Ничего не понимаю, Господи, – молитвенно пробормотал Гуртенг, приказав солдату дожидаться его возвращения на этом же месте.

– Не пеняйте на Бога, Гуртенг, вам это не к лицу, – пристыдил его князь. – Где ближайший штаб – полка, дивизии, армии?

– Штаб дивизии. В местечке Мачулье, в двенадцати километрах отсюда.

– Всего-то? Это настолько близко, что вы, фон Бергер, даже не успеете пересказать историю своего спасения.

– Тем более что для этого капитана куда интереснее будет история его собственного… спасения, – по-русски ответил пленник-диверсант.

Он оказался прав. Гуртенга не столько поражали события, о которых рассказывали его невесть откуда свалившиеся попутчики – Бергер и Тирбах, сколько то, что, как он начинал понемногу понимать, оказывается, он вовсе не пленный, скорее, наоборот, – офицер, умудрившийся встретиться с группой только что перешедших линию фронта диверсантов и доставить их в штаб.

Для него, тылового офицера, впервые оказавшегося менее чем в двух километрах от фронта, это приключение представлялось подвигом, наподобие одного из подвигов Отто Скорцени. В конце концов он так прямо и сказал об этом.

– Вы упомянули Скорцени? – в ту же минуту умудрился забыть о руле и дороге Курбатов.

– Что, приходилось слышать о нем? – Гуртенг уже понял, что подполковник – единственный настоящий русский в группе.

– И хотел бы встретиться.

– Ну, встречи с самим Скорцени не обещаю… – вальяжно молвил капитан, все больше входя в роль вершителя судеб этой странной троицы. – Проще встретиться с фюрером, поскольку он доступнее и менее опасен. Однако помочь как-то выйти на него – смогу.

– Немедленно верните капитану его оружие, – тотчас же приказал барону подполковник. – И оба дайте слово чести, что подробности нашего случайного пленения господина Гуртенга останутся между нами.

– Что весьма важно для моего престижа, – уже совершенно приободрился тыловик. И даже одобряюще похлопал Курбатова по плечу. – Видите ли, меня собираются назначить заместителем командира дивизии по тылу, поскольку мой предшественник сейчас в госпитале. Вы ведь понимаете, такое назначение – с одновременным повышением в чине, ясное дело.

– Уверен, что наш рассказ поможет начальству составить о вас представление как о храбрейшем из офицеров дивизии, – намекнул князь. – Но для начала вернемся к Скорцени. Кажется, вы что-то говорили о своей связи с ближайшим окружением первого диверсанта рейха?

– В разведке дивизии служит мой земляк, обер-лейтенант Рудольф Крайз. Вчера, во время прощальной выпивки, он сообщил, что ему звонили из штаба армии и предупредили: к ним прибывает гауптштурмфюрер СС Вилли Штубер. Это имя вам ни о чем не говорит?

Диверсанты переглянулись:

– Пока ни о чем, – ответил за всех Курбатов.

– А между тем гауптштурмфюрер – один из тех офицеров, которые, как я понял, участвовали в операции по похищению Муссолини. Ну и во всех последующих, естественно. Уж он-то имеет прямой выход на первого диверсанта империи – в этом можно не сомневаться.

– Значит, ваш земляк согласен представить нас высокому берлинскому чиновнику от контрразведки?

– Поверьте, этот человек многим обязан мне.

– Мы – не меньшим, – заверил его фон Тирбах.

– Осторожно, впереди пост жандармерии.

Подполковник тоже заметил в утренней дымке три фигуры, стоявшие у шлагбаума, перекрывающего въезд в местечко.

– Надеюсь, документы у вас в порядке? – поинтересовался князь у Гуртенга.

– Естественно. Чего не скажешь о ваших.

– Так пойдите и объясните им, кто мы такие. И не забудьте добавить, что мы – диверсанты из группы Скорцени, только что вернувшиеся из-за линии фронта. Это будет очень недалеко от истины.

– Не так-то просто объяснять подобные вещи наглецам из полевой жандармерии, – пробормотал тыловик, оставляя машину, которую князь остановил метрах в десяти от поста.

– На всякий случай приготовьте оружие, – предупредил своих спутников Курбатов. – Если что, тактика боевых слонов.

– Вы с ума сошли, господин Легионер, – ужаснулся фон Бергер, впервые в течение нескольких дней вспомнив о кличке подполковника. – Нам еще только этого не хватало.

– Тогда вам лучше выйти из машины и тоже представиться жандармам.

– Узнав, что я из плена и без документов, они сразу же арестуют меня и сдадут гестапо, – пробормотал Бергер. – У меня одна надежда – на ваше заступничество.

– Именно это, ваш арест, я имел в виду, предлагая вам приготовить оружие, – невозмутимо завершил диалог Курбатов. – И помните: в случае чего…

– …Тактика боевых слонов, – воинственно добавил вместо него фон Тирбах, проверяя свой шмайсер.

Они не слышали, что поведал Гуртенг лейтенанту полевой жандармерии, но заметили, что к машине тот приближался с явной опаской, замешанной на не свойственной полевым жандармам учтивости.

– Все, о чем рассказал мне господин капитан, действительно правда? – спросил он, подойдя к Курбатову.

– А вы что, хотите, чтобы вместе с фальшивыми документами мы представили вам в качестве доказательства плененного нами маршала Жукова? – грозно поинтересовался Курбатов. – Нет, станете довольствоваться Рокоссовским? Что вы смотрите на меня, как на Александрийский маяк? Прикажите своим воякам поднять шлагбаум, пока я не приказал своим парням повесить их на нем.

– Что было бы весьма некстати, лейтенант, – добавил фон Тирбах, направляя на жандарма ствол автомата.

– Но все же я обязан проверить ваши документы.