Не приведи меня в Кенгаракс Курков Андрей

Они спрыгнули на землю.

Турусов увидел, что вагончик уткнулся буферами в своего же, но более обжитого, собрата. На соседнем белой краской было выведено: «169 ul. Раvla i Кlаvdii». Светловолосый парень принес жестянку с краской и кистью написал на бывшем вагончике Турусова «ul. Раvla i Klavdii, 170».

Женщина, отбросив свои огненно рыжие кудри назад, отошла к дереву, под которым стоял стол, несколько стульев и трюмо с высоким зеркалом.

Мужчины занесли мебель в вагончик, а женщина принялась примерять ее к стенам и окнам своего нового жилища. Прошло не меньше двух часов, прежде чем она осталась довольна. Трюмо теперь окончательно стояло между двух окошек с правой стороны, а свет на зеркало падал из двух окошек, тех, что слева. В левом же углу поставили стол и два стула, а другие два стула поставили рядом друг с другом в противоположном углу спинками к узкой поперечной стенке. После этого парень и рыжеволосая женщина сели на стульях рядом. Он с любовью, бережно взял ее ладонь в свою. И они замолчали, замерли.

Турусов любовался ими минут пять, пока не задумался, что может обозначать их парное молчание, их неподвижность… Потом ему стало не по себе и он, спрыгнув на землю, неспеша пошел вдоль жилых составов.

Дорогу перебежала стая ребятишек, гнавшихся за черной кошкой. Впереди, прихрамывая, шел лысоватый мужчина. Он что-то бурчал себе под нос. Турусов поровнялся с ним и услышал чистую русскую речь. Лысоватый шептал: «Боже мой, как хорошо! Как все прекрасно здесь! Какая благодать!..»

— Извините, о чем вы? — Турусов вопросительно сквозь стекла очков глянул на случайного спутника.

— Да вы посмотрите вокруг! Пустыня! А здесь оазис гармонии! Сущий рай! Живут люди, любят друг друга так, как нигде не любят. Каждый остановил свой поезд и сделал его своим домом. Они же творят свою судьбу и никакое общество им не помеха!

От восторженности спутника Турусову стало грустновато. Пустыня! Какая? Где? Что он имеет в виду? Духовную пустыню, в которой мы живем? Место действительно странное, и люди в нем… И название — КЕНГАРАКС… А улица называется именами Клавдии и Павла… Явно русские имена.

— Извините, а вы не знаете, кто такие эти Клавдия и Павел? — спросил Турусов.

— Как же! Странно, что вы не знаете! Вы же русский человек! (прозвучало с упреком) Эти люди, Клавдия и Павел, мать и сын-академик, величайшие русские интеллигенты, подвижники новой жизни! Павел, сын Клавдии, передал жителям Кенгаракса огромные суммы денег, все свои премии и сбережения, которые сюда несколько раз привозила Клавдия, мать Павла, святая старушка, искренне верующая в великую силу милосердия и человеколюбия. А как все символично: русские интеллигенты отдают последнее ради блага чужой нации! И не подумайте, что эти люди — жители Кенгаракса — не оценили величайший душевный подвиг удивительной русской семьи! Они установили недалеко от центральной водозаборной колонки маленькую каплицу святой Клавдии и чтут ее, как свою благодетельницу. Жаль, что сам Павел, сын Клавдии, еще ни разу не побывал в созданном с его помощью Кенгараксе. Он очень далеко, и как настоящий русский интеллигент-ученый, до фанатизма предан науке…

— «Здесь русским духом пахнет», — вспомнилась строка из сказок, и Турусов поежился, словно налетел холодный ветер.

Они шли к началу улицы Клавдии и Павла, вдоль бесконечных обжитых вагончиков.

Спутник Турусова все славословил и славословил великую русскую семью, будто эти двое восстановили мир и процветание в какой-нибудь далекой туземной стране. Турусов слушал уже не так внимательно, как по-началу.

Впереди показался просвет — заканчивались вагончики и начиналось поле перепаханного синезема.

— А вот и каплица! — спутник потащил Турусова под руку к маленькой часовенке. Там висела фотографическая икона в старинном окладе, под ней горели свечи.

Подойдя ближе, Турусов протер очки, чтобы получше рассмотреть святую, и тут его прошиб пот: с фотографической иконы на него глядело действительно добродушное, светящееся смиренностью лицо Клавдии Николаевны — старушки, ехавшей с ними в гостиницу «Факел» к сыну Павлу, профессиональному деньгодобытчику.

Турусов оторопело уставился на икону, а перед глазами пробегали воспоминания о том, как они втроем: Турусов, старушка и Радецкий, кушали свежесваренную кашу в своем родном вагоне, а рядом, в противоположном от служебного купе углу, стоял сопровождаемый груз, которого теперь лишились и Турусов, и Радецкий.

— …она приедет скоро, — договорил спутник.

— Кто? — снова вернулся в действительность Турусов.

— Клавдия, — взволнованно произнес лысоватый.

— И что будет?

— Крестный ход вдоль улиц Кенгаракса во главе с живой Клавдией. Потом она посетит каждый дом-вагончик и выслушает просьбы и трудности каждого нашего жителя, чтобы потом выполнить все пожелания и сделать нашу жизнь еще краше…

— Так вы тоже здесь живете! — кивнул, задумавшись, Турусов.

— Конечно. Я Клавдию знал еще тогда, когда ни одного Кенгаракса не было. Я здесь вроде мэра-любителя. Пока нет Клавдии, я тоже собираю просьбы и пожелания, записываю их аккуратно и потом отдаю нашей заступнице. А она-то уж…

— У вас есть история? — внезапно перебил его Турусов.

— А зачем она нам. Мы сегодняшний хлеб сегодня едим. А история, она для тех, кто вчерашним живет…

Со стороны поля подул ветер и сразу почувствовался немного горьковатый запах земли. Ветер освежил Турусова. Он отошел от каплицы, стал на краю поля и увидел далеко-далеко на горизонте дома и деревья.

— Что там? — спросил он у спутника.

— Рига, — холодно ответил тот.

— Спасибо, — механически произнес Турусов и, утопая в синеземе, проваливаясь по колено в похотливо-болотное месиво, пошел через поле, к домам и деревьям.

— Стойте! Куда вы! — кричал в спину случайный спутник. — Не приносите себя в жертву! Вы не перейдете этого поля!

— Ну это мы еще посмотрим! — упрямо подумал Турусов. — Мы еще не одно поле перейдем!

Каждый шаг давался с трудом. Казалось, что стоит остановиться, присесть или прилечь на синезем — и уже никогда не встанет Турусов, чтобы идти дальше: отберет его земля от других досрочно и прорастет сквозь него семя, и сам он пустит корни, самые длинные из которых достигнут неба и нефти. И объединит он корнями своими всю землю, себя же при этом потеряв…

Жирная земля, отливавшая синевой, громко чавкала, все глубже и глубже заглатывая ноги Турусова и вовсю стараясь «укоренить» его, не дать ему сделать следующий шаг.

Приближалась Рига. А сил уже не было, и Турусов то и дело падал вперед, выставляя ладони, которые уже сделались черными от враждебной черно-синей земли.

Из поля он выбрался на четвереньках разбитым и обессиленным, словно во время шторма волна на берег выкинула.

Выбрался, прилег на траву и тотчас заснул.

Как раз всходила луна.

В шесть утра по кромке поля твердой уверенной поступью шел мужчина в темном костюме с красной повязкой дружинника на рукаве. Шел, напевая себе под нос «Катюшу» и с опаской поглядывая на раскинувшееся поле перепаханного синезема, которое он охранял.

Сон его не донимал, мысли тоже не донимали. Самочувствие было отменное и аппетит нарастал с каждым шагом, хотя до смены и завтрака было еще долго.

Увидев лежащего на земле мужчину, дружинник прибавил шагу. То, что лежащий был жив, подтверждало легкое покашливание сквозь сон, наверно от сырой ночной земли. В принципе дружинника не интересовало — был ли он пьян или же избит. Первым, на что обратил внимание дружинник, были следы незнакомца, оставшиеся глубокими бороздами в синеземе.

— Дармоед! — злобно прорычал дружинник, рассматривая удаляющуюся в другой конец поля пунктирную линию следов.

Он поддел носком ботинка плечо Турусова и попробовал развернуть его на спину.

Турусов вяло приподнял голову и с трудом привстал.

— Ползи откуда приполз! — внятно, на чистом русском языке произнес мужчина с красной повязкой.

— Что вы говорите? — Турусов протер опухшие глаза.

— Еще и русский! — сплюнул дружинник. — Давай отваливай на свой край поля, кенгараксовец вшивый!

— Я не кенгараксовец… — Турусов поднялся на ноги и сразу почувствовал легкое головокружение.

— А кто же ты такой? И как там оказался? — мужчина строго, с осуждением смотрел на незнакомца.

— Случайно. Мой вагон туда отогнали… Вот и очутился…

— Врешь! — раздраженно бросил дружинник. — Мы еще десять лет тому все рельсы вокруг Кенгаракса поснимали! Сам участвовал! Так что никаких новых вагонов там быть не может!

— А вы пойдите и посмотрите! — Турусов нагнулся и стал отдирать от брюк подсохшие комки земли.

— Делать мне больше нечего! — буркнул дружинник. — Хватит того, что целую ночь здесь отдежурил, а через два часа уже на работу, производственные задачи решать.

— А зачем здесь по ночам дежурить?

— Если страна слишком гуманна, то кому, как ни нам наводить в ней порядок. Здесь ночь не покараулишь — на утро обязательно несколько наших детей в Кенгараксе окажутся! А если уж туда попали, то считай, что обществу их не вернешь! Да и кенгараксовцев нам здесь тоже не надо. Пусть живут у себя на островке-лепрозории, раз милиция не хочет ими заниматься!

— Чего это милиция должна ими заниматься? — удивился Турусов.

— Как чего? На наших глазах происходит повальное нарушение уголовного кодекса: сотни людей живут без прописки, а следовательно и без работы, живут на неизвестно какие доходы, не принося обществу никакой пользы. И вообще, все это похоже на проявление национализма, что, в принципе, в этих краях не такая уж и редкость.

— Я с вами пройдусь немного. — Турусов выпрямился и осмотрел помятые и грязные брюки.

— Валяйте, я — гуманист.

Они медленно шли по кромке. Дружинник у самой границы с полем, Турусов рядом. Дружинник зорко всматривался в далекие очертания Кенгаракса, держа руки за спиной. Турусов тоже поглядывал туда, но совсем другим взглядом. Он пытался понять, почему возник этот Кенгаракс — ведь не из одной прихоти решившей стать святой Клавдии Николаевны, матери Павла. Если бы не было этих людей, то и места не возникло бы. Расспрашивать дружинника не хотелось. Голос его был неприятен Турусову, да и сразу чувствовалось, в каждом слове сквозило его отношение к этому месту и его обитателям.

Так они шли и молчали довольно долго, пока впереди не показался идущий навстречу старик, рослый и могучий. Только седые волосы и крупные морщины-рытвины выдавали его возраст.

— Ну вот и смена, — облегченно вздохнул дружинник.

— Доброе утро нашим бойцам! — поздоровался сменщик. — Как ночь прошла?

— Порядок. Ни побегов, ни переползов не было. Вот только этот приполз (он показал взглядом на Турусова), но он не кенгараксовец.

Дружинник отдал сменщику повязку, попрощался и, не глянув на своего недавнего собеседника, отправился на работу.

Старик поправил повязку на рукаве, расправил плечи, посмотрел дружелюбно на Турусова и занялся физзарядкой. Приседал, отжимался от земли, устраивал бег на месте. Турусов стоял рядом и только ловил на себе хитроватые взгляды этого немолодого физкультурника.

— Давай поборемся! — предложил старик.

— Спасибо, но я не любитель.

— Значит, хлюпик, — выставил диагноз старик. — С таким поколением, как ваше, войну не выиграешь! Даже будущую нравственность не защитишь!

— Чью? — ухмыльнувшись, спросил Турусов. — И от кого?

— Вы меня на дискуссию не вызывайте. Если вас подослали с того края поля, то можете сразу же возвращаться! Ничего в наших магазинах вам не продадут! Не хотите работать — занимайтесь голоданием! Все равно жизнь заставит к станку вернуться!

— А разве кенгараксовцы не хотят работать? — поинтересовался Турусов.

— А кто их возьмет! Они же без прописки, а некоторые даже без паспортов. А это все равно, что бежавший крепостной до отмены крепостного права. Может, на них розыск объявлен, поэтому они там и торчат.

Старик тяжело вздохнул и лицо его помрачнело.

— Не для таких же, как они, я свою кровь проливал! — сказал он с горечью.

— Разве кровь проливают для кого-то? — задумчиво произнес Турусов. — За кого-то — это еще куда ни шло.

— Ты меня не пропагандируй! Я твердый и знаю, что говорю, а что делаю.

Они вышли к реке и остановились. Здесь начиналась как бы естественная граница.

— Даугава, — сказал старик и сладко вздохнул.

Турусов посмотрел на лениво плывущие зеленые воды и как-то внутренне успокоился.

— И все-таки поле шире реки, — с сожалением проконстатировал старик.

Турусов попрощался с «пограничником» и направился к высотным домам. Он вышел на какую-то улицу, увидел автобусную остановку и решил уехать отсюда куда-нибудь в центр города, а там видно будет.

После того, как остался он без вагона и без груза, настроение сделалось хронически плохим. Он чувствовал свою ущербность, вину перед каждым прохожим. Турусов так привык к своей должности, к своему грузу, что теперь как бы видел себя со стороны мизерным, жалким человечком, побирушкой на улицах города, бродягой, для которого единственный путь назад в люди — найти свой Кенгаракс и стать равным среди его жителей. Может, так и появились эти кенгараксы, может, и цыгане так собирались в свои таборы? Ведь помнит же он, как собирались на лето в самодеятельные лагеря буддисты, йоги, хиппи со всего Союза, и помнит, как гоняли их, и документы требовали, и были же у них документы, и прописка в них стояла. А у кенгараксовцев ничего нет… И исповедывают они, судя по образу жизни, неискаженную коннретность и вынужденное материальное воздержание. Только, честно говоря, святая благодетельница у них никудышная. Самозванка, одним словом. Может, вернуться в Кенгаракс, рассмотреть, разузнать все? Может, именно там он обретет во второй раз истинную конкретность восприятия жизни? Да ведь он и пошел бы назад с легкостью, только пугало Турусова перепаханное поле. Предчувствовал он, что второй раз ему поля не одолеть.

Подошел автобус. Открыл двери, пригласил войти на незнакомом языке, потом на русском.

Внутри было тепло и пусто. Турусов оказался единственным пассажиром.

— Куда же я еду? — задавался вопросом бывший сопровождающий. — Надо решить для себя, чего я хочу. Сейчас есть только два пути: назад в Кенгаракс или вперед, а куда вперед? Есть только одно место, ради которого не стоит возвращаться в Кенгаракс. Это Выборг. Выборг густого тумана, Выборг загадок и непредсказуемости. Выборг, обещающий встречу со своим составом.

…И Выборг снова был в тумане.

Ночная электричка проехала лишние метры и Турусов, выходивший из первого вагона, уверенно ступил в темноту. Поднявшись на ноги и нащупав рядом на земле, слетевший с плеча вещмешок, бывший сопровождающий увидел зеленое тело электрички. Через пару минут он наткнулся на платформу, вскарабкался на ее влажную поверхность и уже по ней пошел дальше.

Пройдя через переход, попал в маленький вокзальчик, уютный и теплый. На скамьях дремали приезжие. Турусов подложил вещмешок под голову и тоже стал приезжим.

Под утро туман поредел и легко, словно занавес, поднялся вверх. Чистый свет разбудил Турусова. В вокзальном туалете удалось ему и побриться, и умыться. Приведя себя в порядок, он впервые задумался: зачем все-таки он сюда приехал? Зачем нужны были эти три дня дороги, три неспокойных дня, наполненных пересадками и случайными попутчиками?

Здесь он уже был, хотя этого никто не подтвердит. Был страшный туман, не было видно собственной протянутой руки. А в те минуты прошлого приезда, когда туман отодвигался, показывая старые домики города, Турусов смотрел на них, как на плоскую неестественно красивую безжизненную декорацию.

И все-таки здесь же покойный персональный пенсионер огромного значения пытался убить Радецкого ножом для разделки мяса. Здесь же о своего напарника споткнулся сам Турусов, и помог ему добраться до состава.

Все это действительно происходило здесь и с Турусовым, но живой город он видел впервые.

Город был приземистым и каменным. Однажды испугавшись Балтики, он отодвинулся от берега в некоторых местах на сотню-другую метров и так и застыл, тревожно выглядывая в сторону моря небольшими оконницами.

Ближе всего к воде стоял крытый рынок, потом — городская ратуша, вероятно символизируя единство торговли и власти, а также их взаимозависимую смелость. Потом начались жилые квартальчики, меж которыми пролегали булыжниковые просеки для колес, копыт и ног.

Турусов медленно брел вдоль узкой улочки. К городу он привык быстро и теперь, спустя почти пол суток после приезда, все казалось знакомым, уже много раз виденным.

Привлекали его внимание редкие прохожие, но в основном это были военные и молодежь.

«Странно, — подумал Турусов. — Такой старинный город и ни одного старика».

Из-за угла навстречу Турусову вышла маршевым шагом колонна моряков. Без песни, без громких команд они метрономно протопали по булыжнику и свернули за следующий угол.

А в другую сторону проехало несколько крытых военных машин. Так начинался вечер.

Турусов свернул на улицу, ведущую к центру, хотя городок только из центра и состоял. Впереди возвышалась башня ратуши.

Белое пятно упало Турусову под ноги. Он обернулся: включили свет в окне первого этажа и старческое лицо сверху вниз с грустным любопытством посмотрело на уличного прохожего.

Старику за окном было лет девяносто. Он вяло шевелил землистыми губами, не отличавшимися по цвету от пергаментной кожи его лица.

Турусов замер, глядя на него. Некоторое время они смотрели в глаза друг другу, пока старик не отошел вглубь комнаты. Через минуту он снова появился в окне, но уже в очках, толстые линзы которых неимоверно увеличивали зрачки.

Турусов жестом попросился зайти.

Старик перестал шевелить губами. Кивнул.

Он встретил Турусова в проеме входной двери.

— Добрый вечер! — остановился перед ним молодой человек.

— Я слушаю вас, — поспешно проговорил старик, не сходя с места.

Турусов почувствовал себя неловко. Перед ним стоял физически дряхлый человек, но в нем ощущалась огромная внутренняя сила, несгибаемость духа. А Турусов кто? Здесь он был мальчишкой, загоревшимся желанием открыть тайну, познать неведомое и запретное. И то, что путь к познанию уже был окроплен человеческой кровью, еще больше разжигало желание Турусова. Он вдруг подумал, что стремление его продиктовано даже не страстью к уже исторической конкретности, а всего-навсего необходимостью самоутвердиться в новой для себя вере, вере в существование реальной истории. Ведь если Радецкий ездил сопровождающим, как он говорил, уже двенадцать лет, то тому были веские основания: то ли бежал от кого-то, то ли действительно сломя голову пытался пролезть в историю. А Турусов бежал от своих прежних абстрактных убеждений к новым конкретным, и если бы не случай, никогда бы не оказался в этом поезде бесконечного следования. Закономерности могли быть только для Радецкого, закономерности развития событий и даже возможной смерти. Турусов жил случайностями, конкретными случайностями. Случайно он оказался и перед этой дверью, хотя и с конкретной целью.

— Я приезжий… — начал Турусов. — Первый раз в Выборге…

— Ну-ну, — подбодрил его старик.

— А вы какого года рождения? — вдруг спросил гость.

— Девятьсот третьего, — взгляд старика смягчился и он сделал шаг назад. — Ну, проходите!

Комната, из которой старик выглядывал на улицу, была довольно просторной. На стене висела парочка старых фотографий. Турусов остановился возле них.

— Я слушаю вас, — старик сел на диванчик.

— Скажите, у вас здесь есть какой-нибудь совет или клуб ветеранов? — Турусову надоело ходить вокруг да около и он решился говорить напрямую.

— Да, конечно, — кивнул старик. — При ДОСААФе, еще где-то… вы военных ветеранов имеете в виду?

— Ну да. А что, есть и не военные? — заинтересовался гость.

— Всякие есть. Тыловые, к примеру.

— А «тыловые» где собираются?

— А кто вам нужен? Я почти всех по фамилиям знаю.

— Может… там есть персональные пенсионеры?! — спросил Турусов.

— А! — усмехнулся хозяин квартиры. — Почетные граждане города!

— Да.

— Это вам надо в клуб собаководства.

— И часто они там собираются?

— Каждый день. Даже сейчас застанете. Пойдете в сторону судоремонтного завода и, не доходя до него, увидите маленькое старинное зданьице: лошадь в длину, лошадь в ширину. Там этот клуб и распологается.

Расспросив старика поподробнее, Турусов отправился в путь. Путь предстоял близкий, но туманный занавес опускался все ниже и ниже. Воздушное молоко колыхалось на уровне второго этажа, укутывая балконы и все то, что создано, чтобы быть видимым.

Когда Турусов дошел до клуба, молоко уже «съело» вторые этажи зданий и упрямо тянулось к земле.

Турусов поднялся на крыльцо и постучал.

Дверь, обитая листовым железом, тяжело приоткрылась и седой невысокий старичок с усиками щеточкой пристально глянул на посетителя.

— Разрешите войти? — обратился Турусов.

— У нас клуб теоретического собаководства, — отчеканил старичок и хотел было закрыть дверь, но Турусов успел вставить в проем носок ботинка.

— Я по другому вопросу, — как можно загадочнее произнес он.

— По какому? — старичок недовольно поморщил нос.

— Касательно ящиков с шифром ТПСБ… — негромко сказал Турусов, и тут же понял, что пришел по правильному адресу.

Старичок разволновался, на его лбу выступил пот. Он впустил Турусова.

Внутри было тесно. Ярко горела стоватка без абажура, свисавшая с потолка: освещала грубо сколоченный стол на коротких ногах и четыре стула. На каждой стене висело по портрету: Сталин, Хрущов, Брежнев и пустая еще рамка под стеклом.

Турусов поздоровался и огляделся. На него пристально смотрели три старика, сидевших неподвижно под портретами.

— Присаживайтесь, молодой человек! — сказал старик, открывший двери.

— Итак, вы историк?

— Нет. Бывший сопровождающий.

— Значит все-таки историк. Что ж, давайте сначала познакомимся, — старик подошел к столу. — Меня зовут товарищ Федор, а это, слева направо, товарищ Михаил, товарищ Алексей и товарищ Борис.

Старики величественно кивнули, услышав свои имена.

— Моя фамилия Турусов. Можно: товарищ Турусов, — усмехнулся сопровождающий.

— Нельзя, — строго произнес товарищ Федор. — Вы не товарищ, у вас другая система отношений, и смысл у слов другой. У вас нынче никаких, в принципе, настоящих товарищей и нет, одни граждане. Ну рассказывайте!

Все четверо внимательно смотрели Турусову в глаза.

— Я хотел от вас узнать… — Турусов пожал плечами и недоумевающе обвел взглядом хозяев клуба теоретического собаководства.

— От нас?! — удивленно переспросил товарищ Борис, худой высохший старик с подкрашенными хной седыми волосами. — А что вы хотели узнать?

— О содержимом ящиков…

— Мы сами, молодой гражданин Турусов, узнаем о каждом отдельном ящике при вскрытии, но увы, это бывает не часто, — товарищ Федор обошел вокруг стола и остановился над товарищем Борисом. — Мне показалось, что вы пришли помочь нам. Я не спрашиваю, каким образом вы нас разыскали.

— А чем я могу помочь?! — Турусов был озадачен. — Если я что-то могу…

— Можете! — уверил молчавший до того товарищ Михаил, теребя дрожащей рукой значок «Ворошиловский стрелок» на выцветшем военном кителе. — Вы же хотите стать Товарищем.

Акустика комнатки приглушала слова и звуки, добавляла в них железные нотки. Турусов даже поежился, на секунду показалось, что он в комнате медиума разговаривает с душами умерших. Заметил, что единственная оконница заложена кирпичом. Значит, внешнему свету сюда не добраться.

— Дело в том, что про вас и вашего коллегу мы знаем, — заговорил снова товарищ Борис, скрестив руки на груди. — Мы знаем и то, что сегодня в четыре утра в Выборг заедет другой состав. Его будут переформировывать. Там тоже есть вагон с сопровождающими. Нас интересует ящик «ТПСБ-46XX». Это что-то вроде дополнения к толковому словарю, не вместившему по случайности все толкования слов и названия действий. Вы молоды, вы нам поможете.

— Хорошо, — согласился Турусов. — А что именно в этом дополнении?

— Не имеет смысла говорить о том, что бы мы хотели там обнаружить, — покачал головой товарищ Федор. — Во всяком случае этот ящик должен кое-что прояснить.

— А разве вы чего-то не знаете? — искренне удивился Турусов.

— Многие думают, что мы хотим что-то скрыть от граждан, — монотонно зазвучал голос товарища Бориса. — Но скрывать можно только то, что знаешь, а ведь некоторые моменты и для нас еще остаются тайной. Те, кто делает историю, знают лишь собственный вклад в нее и обычно не спешат поведать о нем первому встречному историку. Мы объединились на старости лет, чтобы попробовать своими силами воссоздать хотя бы малейшие эпизоды нашего прошлого со всеми деталями, но без первопричин и последствий. Но все оказалось сложнее. Наши вклады не составили и сотой доли исторических свершений и ошибок. Но все-таки мы БЫЛИ. Нас сделали персональными пенсионерами и отрезали от действительности. Ни один журналист не хотел записывать с наших слов правду о событиях, участниками которых мы были. Они говорили, что такая история и такая правда в нынешнее светлое время никому не нужны. Что все уже описано так, как надо, учеными историками, которые лучше знают что и как описывать. Только один корреспондент признался, что он должен писать о будущем, а если о прошлом, то только о сегодняшнем прошлом, пока оно не стало вчерашним. Поэтому мы стали сами восстанавливать прошлое, реконструировать его.

— И, честно говоря, запутались немного, — перебил товарища Бориса товарищ Федор. — Но именно ящики нам во многом помогают. И вы сегодня нам поможете снять с вагона нужный груз. Уже два часа ночи.

— Скоро пойдем, — безучастно произнес товарищ Михаил.

— И все равно никто никогда не узнает всю историческую правду. — Товарищ Алексей, похоже самый старый из них, устало глянул на гражданина Турусова. — Она существует, она бродит крупицами по памяти людей, по пожелтевшим бумажкам, но ни у кого не хватит силы и желания собрать все эти крупицы и бумажки вместе.

— Я до сих пор удивляюсь как это тебя в тридцать восьмом вывели из-за заведенного грузовика и отпустили домой! — ехидно посмотрел на своего соклубника товарищ Борис.

— Нам надо помолчать перед выходом, — оборвал разговор товарищ Федор.

И все замолчали.

Выйдя из зданъица, услышали вой собаки, приглушенный туманом.

— Это вой одиночества, — изрек товарищ Борис.

— Нет, — не согласился товарищ Федор. — Это вой тоски.

— Мне кажется, это вой волка, — вставил свое мнение Турусов.

— Да, это одно из трех, — вздохнул товарищ Алексей, думая о том далеком грузовике, шум мотора которого мог оказаться последней музыкой жизни.

— Мы будем медленно идти, — предупредил Турусова товарищ Федор. — У нас слишком короткий путь.

Через полчаса Турусов споткнулся о рельс.

— Какой ногой? — оживленно спросил товарищ Борис.

— Правой.

— Значит удача, — обрадовался старик.

Они поднялись на сортировочную горку, где густой паутиной сбегались в один узел рельсы и в ожидании нового пути стояли одинокие недвижимые пока-что вагоны. С какого-то удаленного здания тускло светил прожектор. Слабый луч его был не в силах бороться с темнотой, в которой вдруг замелькали два огонька. Послышались чьи-то голоса.

— Там, кажется, охрана! — прошептал товарищ Алексей.

Они остановились и в возникшей тишине незнакомые голоса зазвучали громче.

— Я пойду посмотрю! — вызвался Турусов.

— Вперед, на подвиг! — напутствовал товариш Борис.

Два огонька папирос замелькали совсем рядом. Турусов пригнулся, обошел их сзади и замер, остановившись за углом вагона возле которого на брошенной шпале сидели и болтали два парня.

— Романтическая ночь! — восхитился один, задрав голову к звездам.

— Фух, наконец высчитал, — заговорил другой. — Значит, нам платят по сорок рублей в день. А?! Надо не быть дураками, бросать к чертям эту учебу и идти сопровождающими на постоянку!

— И зачем тебе эти деньги, если ты не имеешь права покидать вагон? — пожал плечами первый.

— Так уж и обязательно во всем слушаться инструкции! — ухмыльнулся другой. — Когда наберешь тысяч двадцать-тридцать, можно вообще спрыгнуть на ходу и зажить себе припеваючи. Наверняка, останусь!

— А я нет, — задумчиво ответил первый. — У меня мама старая. Внуков нянчить мечтает…

— Хватит болтать! — сердито из темноты сказал Турусов.

Двое вскочили со шпалы, испуганно вглядываясь в окружающую их темень.

— Ящики сопровождаете? — спросил Турусов.

— Да… — дрожащим голосом ответил один из них.

— Давайте накладную! — приказал Турусов.

Один зашелестел бумагами, сделал пару шагов в сторону Турусова и протянул в темноту листок накладной.

— Ящик «ТПСБ-46XX» у вас есть?

— Мы не проверяли… — виновато признался один. — Нас только на месяц оформили, чтоб на каникулах подзаработать.

— Кто это вас оформил, интересно узнать! — разозленно спросил бывший сопровождающий.

— Мой папа — сказал второй, хотевший остаться сопровождающим. — Он начальник большой станции.

— Все с вами ясно, — отрубил Турусов. — Живо вытаскивайте ящик «ТПСБ-46XX»!

— Мы мигом! — ответил «романтик» и они вдвоем покарабкались в вагон.