Не приведи меня в Кенгаракс Курков Андрей

Через пару минут небольшой ящик с нужным шифром на крышке уже лежал на земле.

— Если вам очень надо, вы только скажите, — затараторил дрожащим голосом сынок начальника большой станции. — Мы можем вам все эти ящики отдать, нам они не нужны.

— Эй, товарищи! — крикнул в темноту Турусов. — Порядок!

Четыре старичка подошли.

— Ты не зря споткнулся на правую! — товарищ Борис улыбнулся Турусову.

— Действительно, удача!

— Давайте мы вам поможем отнести ящик куда надо! — предложил сын начальника станции.

— А это еще кто? — удивился товарищ Алексей.

— Временщики-сопровождающие, — ехидно произнес Турусов. — Студенты подрабатывают. Можем купить у них все ящики!

Турусов шутил, но товарищ Федор взволнованно заходил взад-вперед по узенькой площадке между вагонами, потом спросил:

— А сколько у них ящиков?

— По накладной всего-то три штуки, — ответил Турусов.

— Трех тысяч хватит? — товарищ Федор остановился.

— Конечно, хватит! — донесся голос сына начальника станции. — А мы вам их с доставкой на место.

Оставив свой вагон пустым на сортировочной горке, студенты пыхтя тащили по ящику, тяжело ступая вслед за четверкой пенсионеров и Турусовым, в руках у которого тоже был ящичек, размером с обычную посылку, и только черные трафареты придавали ему значительность и право называться громко и величественно: ГРУЗ. Это и был тот самый дополнительный «ТПСБ-46XX».

Шли в сторону хиленького прожектора, потом свернули. Через четверть часа подошли к клубу собаководства. Вперед вышел товарищ Федор и отпер двери.

Ящики пока поставили в углу.

Студенты стояли у двери и нетерпеливо ждали обещанной оплаты. Друг с другом они больше не разговаривали.

Товарищ Борис сунул «деловому» пачку облигаций и выпроводил их на улицу.

Старики чинно расселись за столом. В их позах чувствовалось ожидание. Так ждут официанта в ресторане: чуть высокомерно и нетерпеливо.

— Молодой гражданин! — повернулся к стоящему рядом Турусову товарищ Борис. — Что же это вы бездельничаете?! Доставайте дополнительный, вскрывайте. Пора работать.

Турусов поднял лежащий на полу топор и отодрал с ящика крышку. Старички привстали и с любопытством заглянули внутрь.

— Опять фактический! — сосредоточенно произнес товарищ Алексей.

— Разбирать будем попапочно или подокументально? — спросил всех товарищ Федор.

— Попапочно! — поспешил заявить товарищ Михаил. — Подокументально нам и месяца не хватит!

— Хорошо, — согласился товарищ Федор. — Итак заседание коллегии по редактуре реальной истории объявляю открытым. Что там первое?

Товарищ Михаил вытащил из ящика верхнюю папку и прочитал ее название:

— «Дела товарищества иностранных рабочих в СССР. 1924–1938.»

Товарищ Алексей скривился и чихнул. Даже глаза у него заслезились.

— Не надо нам это! — скоропалительно промолвил товарищ Борис.

— Все так считают? — товарищ Федор обвел присутствующих пытливым взглядом. — Что ж. У нас демократия большинства. Откладывай, товарищ Михаил, и доставай следующую.

— «Дипломатическая война Чили-СССР. Причины и последствия. Взаимное удержание заложников» — прочитал товарищ Михаил и рука его поползла к значку «Ворошиловский стрелок», словно хотела убедиться в том, что он не оторвался.

— О! — улыбнулся товарищ Борис, поправляя хнистые седые волосы, спадавшие на лоб. — Сорок восьмой! Забавная история.

Товарищ Алексей равнодушно пожал плечами.

— Нас она не касается, — сказал он.

— Пускай остается, — резюмировал товарищ Федор. — Мы ее молодому гражданину подарим. Подзаработает. Берите и пользуйтесь! Что дальше?

На следующей папке надпись была замазана тушью.

Товарищ Михаил развязал узелок, выровнял папочные загибы и бросил взгляд на содержимое. Вдруг на его лице появилась светлая добрая улыбка и он мечтательно прищурился.

— Что там такое?! — заерзал на стуле товарищ Алексей.

— Я его избирал в Горьком. Это речь моего депутата, — товарищ Михаил поднес один листок к глазам. — «Когда умер Владимир Ильич Ленин, один из поэтов писал следующее:

Вы, конечно, понимаете, — продолжал возбужденно читать товарищ Михаил, — что поэт имел в виду не фотографические портреты Владимира Ильича, а весь его облик, все его дела, и считал, что только века смогут дорисовать портрет этого величайшего человека эпохи. Поэт ошибся и просчитался здорово. Видимо он недостаточно хорошо знал нашу партию. Нашелся такой художник революции, зодчий нашей социалистической стройки, который не в века, не в сотни лет и даже не в десятки сумел поднять на невиданную высоту нашу советскую страну и тем самым нарисовать портрет Владимира Ильича, о котором писал в своем стихотворении поэт. Этим величайшим, гениальным художником ленинской эпохи, этим зодчим социалистической стройки, который нарисовал на деле портрет Ленина, каким он должен быть, является наш вождь и учитель товарищ Сталин…»

— Ну хватит. Хватит! — замахал старческой ладошкой товарищ Алексей. — Хватит тронных речей!

— А кто это выступал? — негромко спросил Турусов.

— Николай Иванович Ежов, — уважительно произнес товарищ Михаил. — Огромного значения был человечище. Как хорошо помнится: 9 декабря тридцать седьмого, Горький…

— Нам этого не надо, — процедил сквозь зубы товарищ Борис. — Отложить!

— Как это не надо! — возмутился товарищ Михаил и руки его затряслись. Он привстал, опустил дрожащие руки на папку, придавив ее как живую к поверхности стола. — Это надо! К этому еще придут!

— Я тоже за то, чтобы оставить, — кивнул товарищ Федор. — Отдадим молодому гражданину.

Теперь на столе перед Турусовым лежали уже две папки, по праву принадлежавшие ему. Он ласково посматривал на них, то и дело подравнивая по краю стола.

— Поехали дальше! — товарищ Федор зевнул и сонным взглядом уставился на открытый ящик.

Названия оставшихся двух папок очень не понравились пенсионерам и они единодушно решили избавиться от них.

Товарищ Федор встал из-за стола и торжественно произнес:

— Пришло время согреться!

Старички поднялись. Товарищ Федор взял отложенные за ненадобностью три папки и вышел на улицу. Остальные последовали за ним.

Они стали в кружок, в середине которого товарищ Федор поставил папки домиком, засунул под низ несколько скомканных листов бумаги и чиркнул спичкой. Бумажный домик воспламенился. Старички неподвижно стояли, торжественно глядя на костер, отражавшийся в их напряженных глазах. Турусов вышел из круга и, прижимая к груди свои две папки, широко открытыми глазами наблюдал как огонь облизывал до черноты бумагу и картон.

— Отречемся от старого мира, — запел дребезжащим голосом товарищ Федор.

— Отряхнем его прах с наших ног, — подхватили песню еще два голоса.

Молчали только Турусов и товарищ Алексей, тоже вышедший из круга, оба завороженно наблюдавшие костер из истории.

— Нет, не отрекусь, — думал Турусов. — Это все равно, что отречься от отца и деда. Сказать, что не было их у тебя, что сам вырос, как трава, а значит и после тебя никого не будет.

Трое стариков допели гимн и торопливо направились в домик. Турусов и товарищ Алексей зашли последними.

«Искать, чтобы сжечь? — лихорадочно думал Турусов. — Зачем?! Значит, все-таки есть история, раз боятся ее. Значит есть она, и только что часть ее превратилась в пепел по воле этих сумасбродных пенсионеров! И ради того, чтобы избавиться от нее они готовы на все! Ради этого один из них бросался на Радецкого с ножом!»

Все расселись вокруг стола. Товарищ Федор вытащил откуда-то гроссбух, раскрыл и, одев очки в железной оправе, стал водить пальцем по написанным от руки строчкам.

«А-а, вот оно, — сам себе довольно сказал товарищ Федор. — Дело о товариществе иностранных рабочих в СССР объявляю закрытым. Остались разрозненные документы и воспоминания, по которым события все равно не воссоздать.»

Он достал черный фломастер и жирной линией вычеркнул из гроссбуха несколько строчек, следовавшие за номером 961.

— У нас еще масса работы, — вздохнул товарищ Борис, поглядывая утомленно на товарища Федора. — Но я думаю, что на сегодня хватит.

— Да, не в нашем возрасте работать сутками, как это бывало в тридцатых, — поддакнул товарищ Михаил. — Эти два ящика разберем потом.

— Хорошо, — согласился товарищ Федор. — Расходимся. Завтра ночью у нас еще одно важное изъятие, потом две недели отдыха.

Турусов взял вещмешок и вышел. Идти было некуда, но об этом он не думал.

Возле домика еще пахло сожженной бумагой. Турусов поднял с земли пригоршню пепла, поднес ко рту и что было силы дунул. Пепел, рассыпаясь на микроскопические частицы, поплыл в густом от сырости ночном воздухе Выборга.

— Историю по ветру! — зло хмыкнул себе под нос Турусов.

— Вам есть где остановиться? — сзади подошел товарищ Алексей.

— Нет. Негде.

— Пойдемте со мной, молодой человек, — голос товарища Алексея был мягок и доброжелателен.

Не попрощавшись с остальными, Турусов и персональный пенсионер, не поддержавший старую песню у костра, отправились в сторону центра.

— Извините, у меня дома слишком роскошные условия, — сбивчиво заговорил товарищ Алексей. — Четыре комнаты на одного… Вы не думайте, что я сам себе это устроил… Я вижу, что вы, молодой человек, весьма серьезны…

— Вам, наверно, положено, — пожал плечами Турусов. — Да и за что извиняться?! За то, что у вас все в порядке?

— Стыдно… — признался товарищ Алексей. — Соседских взглядов избегаю. На моей площадке семья — шесть человек — в одной комнате живет. Хотел отдать им две комнаты, так горисполком запретил. Назвали это квартирными махинациями… поэтому и извиняюсь. Да и то только перед вами. У вас какой-то строгий взгляд, словно вы не из нынешнего, а из нашего поколения. Я бы даже сказал — справедливый взгляд… Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Двадцать шесть… — задумчиво повторил персональный пенсионер.

— А почему вы с ними, товарищ Алексей? — Турусов заглянул в глаза старика.

— Хватит товарищей, не называйте меня так. Почему с ними? Мне больше не с кем. Я уже уходил от них несколько раз… Они у меня дома хранили все эти папки, бумаги, отрывки истории… А мне страшно делалось оттого, что лежат мертвым грузом удивительные события, яркие и зловещие биографии, все темное и все светлое вперемешку. Сам думаю: как же так, почему люди своей истории не знают? Почему не ищут свои корни? Почему до этих папок никому дела нет? Написал я тогда воспоминания, в основном о том, чему сам свидетелем был. Принес в издательство, думал обрадуются, удивляться начнут. Ничуть! Сидит чиновник сорок восьмого года рождения и в лицо мне говорит, что не было и быть не могло того, о чем писал я.

— Когда это было? — спросил Турусов.

— В семьдесят девятом, весной, — вздохнул пенсионер. — Потом мне пригрозили, что если буду этим заниматься, то стану обычным пенсионером, с обычной пенсией и комнаткой в полуподвальном помещении. После этой истории забрали товарищи все бумаги из моего дома, и с тех пор все «ненужное» сжигают сразу же после заседания редколлегии. А потом отрекаются…

— А больше не пробовали? Может теперь опубликуют? — с надеждой произнес Турусов.

— Рукопись в издательстве в тот же день утеряли. А силы и веры уже нет, устал я. Помнить — еще многое помню, а снова записывать все, как было, даже не хочется. Заставили меня товарищи над первым костром петь с ними наш старый гимн. Отрекся тогда и от старого мира, и от прошлого, и от себя. И это было не первое мое отречение… Было время, когда отрекаться приходилось публично и регулярно. И желающих отречься море было, очереди выстраивались, как сейчас за благополучием…

После уличной сырости теплый воздух квартиры сразу расслабил Турусова. Хозяин постелил Турусову на диване с бархатной обивкой, а сам улегся в этой же комнате на старую железную кровать.

— Спи спокойно, — проговорил он. — Когда проснешься — разбудишь меня.

Следующим вечером, когда Турусов с товарищем Алексеем пришли в клуб теоретического собаководства, первым, на что обратил внимание бывший сопровождающий, было отсутствие двух ящиков, принесенных студентами. Товарищ Алексей перехватил бегающий взгляд Турусова и горько улыбнулся, покачав головой. Трое других товарищей к тому времени уже сидели за невысоким грубо сколоченным столом и мирно беседовали о тяжких временах царского режима, показывая неплохие знания той истории. Видно эту историю они тоже знали хорошо, но кажущаяся ее недавность не позволяла персональным пенсионерам говорить о ней легко и открыто, как о «делах давно минувших дней».

«Право рассказать правду надо выстрадать!» — так говорил Леонид Михайлович, человек в плаще и шляпе, и, как казалось, без лица, по крайней мере без собственного. То, что называлось Леонидом Михайловичем, было существом особого вида, психологически запрограммированным на собственную правоту и непогрешимость, осознающим свою высочайшую функцию и историческую необходимость своего существования. Вот идеальный образец единения слова и дела: он изрекал истины и вершил суд. Ему сказали, что такое справедливость и он ее оберегал и охранял. И людей он различал по их отношению к этой справедливости. Входя в кабинет, он прежде всего смотрел чей портрет висит на стене и насколько ровно и аккуратно он повешен. Поняв это, хозяева кабинетов приучили себя работать при закрытых форточках, во избежание случайных дуновений ветра, а идеально правильное расположение портрета над столом было отмечено черными точками, чтобы подравнять его можно было быстро и не на глазок. Вскоре леониды михайловичи смотрели только как висит портрет, вопрос «чей» отпал сам собой.

Турусов смотрел на этих стариков и пытался найти хотя бы какое-то внутреннее сходство с Леонидом Михайловичем. Но нет, это были скорее бывшие хозяева кабинетов, не зря же даже на стенах клуба висели три портрета и одна рамка со стеклом, ожидающая властного профиля с риторическим взглядом. Может, внутренне они все еще были готовы подбежать на стук к двери, распахнуть ее, пропустить вперед Леонида Михайловича и шепотком ему в спину кольнуть: «Все у нас отлично, все ровненько, лично с миллиметровочкой проверял!» Страдать они не умели и не хотели, поэтому и права никакого выстрадать не могли, а уж тем более права сказать правду.

— А вот и наш молодой гражданин! — поднял голову товарищ Борис и его умудренный с искоркой хитрецы взгляд впился в Турусова.

Резануло слух это обращеньице «наш гражданин». Турусова передернуло, но в ответ он кивнул.

— А мы вас ждали, — уважительно произнес товарищ Федор. — Вы нам сегодня очень поможете.

В голосе товарища Федора зазвучала такая беспрекословная уверенность, что «молодой гражданин» подумал: уж не на подвиг ли его собираются послать.

— Сегодня ночью на несколько часов здесь остановится очень важный состав, в одном из вагонов которого находится пожалуй самый ценный для нас груз, — снова заговорил товарищ Борис. — Но нам необходима сейчас лишь мизерная его часть под шифром «ТПСБ-1755». С тех пор, а точнее со вчерашнего дня, когда вы появились в нашем клубе, мы все почувствовали к вам огромное доверие и поэтому сегодня ночью доверяем одному изъять нужный ящик и принести его сюда. Практически вы становитесь вкладчиком тайны и та история, которая не в силах повредить нашему народу, которая не в состоянии отнять у него веру в правильность самой истории и справедливость, станет вашим личным достоянием. Соответственно вы сможете распоряжаться ею по своему усмотрению. Хотя вы, должно быть, понимаете огромную разницу между личным и общественным достоянием. Не знаю, как вы, но там, высоко, эту разницу не только понимают, но и чтут. Единственная трудность, ожидающая вас нынче ночью — это сильный туман, всегда сопровождающий появление этого состава. Но вы, кажется, уже неплохо ориентируетесь в городе.

Турусов постарался изобразить на лице нечто вроде благодарности за оказанное доверие. Он хотел выйти из этого старинного зданьица, выйти легко и без продолжения бессомненно интересного разговора.

— В котором часу прибудет состав? — по-деловому спросил он.

— Вероятно, уже прибыл. Но мы вас не торопим, у вас есть время до пяти утра, — мягко произнес товарищ Борис.

Турусов закинул на плечо вещмешок, в котором рядом с магнитофоном Смурова лежали две папки. Кивнул на прощанье.

На мгновение встретился взглядом с товарищем Алексеем, и вышел.

Туман уже опускался на город и его белое молоко колыхалось метрах в пяти от мостовой.

За сортировочной горкой на тупиковом пути стоял нужный Турусову состав. Турусов неспеша прошелся вдоль вагонов, цистерн и открытых платформ и вдруг сообразил, что перед ним тот самый состав, на котором он самыми невероятными маршрутами пересекал русскую землю. Он ускорил шаг и вдруг остановился перед коричневым товарным вагоном, на котором белой краской был выведен номер 112. Турусов откатил двери и забрался внутрь.

В дальнем углу все так же стоял ГРУЗ. Сопровождающий перестал чувствовать себя «бывшим» и облегченно вздохнул. Потом подошел к служебному купе и оцепенел: на нижней полке все также неподвижно лежал Радецкий. На впавших щеках выросла добротная рыжая борода.

Турусов приложил ухо к груди Радецкого и услышал едва различимые редкие удары сердца.

— Он умрет, не проснувшись! — взволнованно подумал Турусов, потряс напарника за плечи и удивился, насколько легким и бестелесным показался ему Радецкий. Он с легкостью усадил его, прислонил к стенке служебного купе. Нервно прошелся к грузу и обратно и, приняв окончательное решение, взвалил Радецкого на спину так, как когда-то в школе на уроках гражданской обороны учили выносить раненых, и с этой, показавшейся ему нетяжелой, ношей выбрался из вагона.

Бредя в густом тумане, Турусов все же почувствовал вес Радецкого, хотя тот и здорово похудел.

Обойдя сортировочную горку, Турусов прошел под хиленьким прожектором и свернул налево, туда, где начиналась улочка, ведущая в самый центр, к ратуше и базару. Уже идя по этой улочке, Турусов неожиданно наткнулся на военно-морской патруль. Они остановились друг напротив друга. Пожилой усатый мичман отдал команду одному из своих матросов, и тот натренированно прощупал Турусова.

— Оружия не обнаружено! — доложил матрос мичману.

Опешивший Турусов неподвижно застыл.

— Что вы здесь делаете в два часа ночи? — строго спросил начальник патруля.

— Мне нужна больница, — выдавил из себя Турусов. — Надо человека спасти…

Мичман заглянул за плечо Турусова.

— Пьяный?

— Он умирает! — выкрикнул сопровождающий.

Мичман приказал матросам помочь и они, разгрузив Турусова, поволокли Радецкого под руки, как в усмерть пьяного.

Больницу нашли быстро, на соседней улице. Дежурный врач, низенький еврей с побитым оспой лицом, долго осматривал Радецкого, придирчиво и скрупулезно, словно искал повод отказаться от приема такого пациента.

— Так что, вы говорите, у него за болезнь? — уже пятнадцатый раз спрашивал он Турусова.

— Летаргический сон, — сдержанно ответил тот.

— Ладно, — вздохнул врач. — Занесите его на третий этаж. У нас нет санитаров.

Хорошо, что патруль был рядом. Матросы охотно помогли дотащить Радецкого до третьего этажа и уложили его на раскладушку, выставленную в узком коридоре.

Дежурный врач записал фамилию Радецкого на медицинскую карточку и очень удивился, узнав, что у пациента нет адреса.

— Я наведаюсь на днях, — сказал на прощанье Турусов. — Постарайтесь его разбудить и спасти!

— Что будет в наших силах! — не очень уверенно пообещал врач.

Турусов без труда вернулся к стоящему в тупике составу, забрался в вагон и присел на полку Радецкого.

С Выборгом он был в рассчете.

Вещмешок здесь, а в нем самое ценное достояние Турусова: самодельный магнитофон Смурова и две папки.

Возвращаться в клуб собаководства нет нужды.

Ящик «ТПСБ-1755» стоит в другом углу вагона и на суд редколлегии истории по крайней мере в этот раз не попадет.

Турусов встал, вытащил из-под столика примус, поставил чайник на него и глянул в окошко, сквозь которое ничего видно не было.

— Скоро туман поднимется, — подумал Турусов. — И в путь. Только куда дальше?

Он подтащил к купе для сопровождающих «ТПСБ-1755», выложил на крышку ящика магнитофон, алюминиевую кружку, кусок рафинада.

— Остался я один… — думал Турусов и делалось ему страшно от своего одиночества, но это не был физический страх.

Турусов почувствовал на себе огромную ответственность за прошлое, и еще большую ответственность за настоящее, и понял он, что пришло время спасти историю от костра, пришло время уточнить маршрут состава, а завтра, быть может, появится и получатель груза, который не испугается всей тяжести этих ТПСБ, и крепко пожмет руку Турусову, и скажет:

— Ну вот мы наконец и доехали!

И будет искренне удивляться, почему за семьдесят лет состав преодолел такое короткое расстояние, но все равно будет счастлив и будет кричать прохожим: «Смотрите, что нам привезли! Идите сюда! Вы и не знали об этом!»

Потом Турусов задумался: а подойдут ли прохожие, и если подойдут, то не будут ли возмущаться и требовать, чтобы убрали с такой чистой улицы такие громоздкие и эстетически несовершенные ящики.

Вскипел чайник.

Турусов отодвинул магнитофон на край ящика и вдруг уловил ухом едва заметное шипение, доносившееся из самодельного аппарата. Турусов затаил дыхание и напряг слух в надежде услышать продолжение прерванного монолога инженера-конструктора физической лаборатории Смурова Александра Петровича. Но в возникшей тишине вагона по-прежнему звучало лишь едва различимое шипение.

— Может, он сейчас на запись работает? — мелькнула догадка.

Турусов собрался с мыслями.

— Если вы когда-нибудь услышите меня, Александр Петрович, — он склонился над магнитофоном и произносил слова медленно и четко, — то знайте, что я тоже был сопровождающим груза ТПСБ. Фамилию свою называть не буду. Не потому, что еще не знаю когда и кто станет получателем груза. Я не стремлюсь в историю, я даже еще не уверился окончательно в том, что настоящая объективная история существует, а если она все-таки существует, то чего она принесет больше: вреда или пользы — я не знаю. Без сомнения есть исторические моменты, способные поколебать веру человека в свое правильное и праведное прошлое, а там, где вера в лучшее прошлое ставится под сомнение, переоценке подлежит все, включая отношение к настоящему и будущему. Ведь практически мы строим этажи здания, яму под фундамент которого рыли наши деды, а сам фундамент укладывали отцы. Я не верю, что деды и отцы гнали брак, но нельзя не учитывать и того, что строительные материалы истории у наших поколений были различны, и если не признавать этого, то в один день по, казалось бы, самой безобидной причине, здание даст трещину. И только тогда забегают комиссии, и чиновники будут валить всю вину на тех, кто рыл яму и укладывал фундамент. И выяснится в конце концов, что фундамент строился совсем под другое здание, и что если теперь не снять лишние этажи и тщательно не продумать реконструкцию, то и стены рухнут. Я еще буду на маршруте, буду до тех пор, пока не потеряю веру в полезность своего дела. Но если же утрачу веру… ищите меня в Кенгараксе…

Турусов выпрямил спину и, в глубокой задумчивости глядя на темные кубы ящиков в противоположном углу вагона, тяжело вздохнул.

— Господи, не приведи меня в Кенгаракс! — надрывно прозвучал голос сопровождающего и огненные язычки примуса, продолжавшего гореть и рассеивать тьму, задрожали и заметались как от внезапно налетевшего ветра.

Магнитофон больше не шипел. Когда он замолчал — было неизвестно.

Турусов достал топор, аккуратно вскрыл ящик «ТПСБ-1755», не глядя утрамбовал его содержимое, потом опустил внутрь магнитофон Смурова, а сверху две папки — свое личное достояние. И еще полчаса забивал обухом топора в крышку ящика длинные покладистые гвозди.

Когда не осталось ни одного гвоздя, он забросил топор под откидной столик, а заколоченный ящик волоком оттащил в грузовую часть вагона. Дело было сделано, но состав стоял, тишина и неподвижность раздражали Турусова и он то садился на нижнюю полку, то вскакивал и беспокойно расхаживал по деревянному полу.

Он снова и снова задумывался о том, что он остался один, и грядущее длительное одиночество на всем пути следования казалось ему слишком суровым приговором судьбы, а точнее, не судьбы, а случая. А что случай? Случай мимолетен и изменчив, он может сам себя отменить. Если бы люди научились с легкостью отличать судьбу от случая, сколько бы трагедий, сколько бы самоубийств можно было предотвратить!

Турусов откатил дверь и выглянул. Продолжалась ночь. Земля, погруженная в густой туман, была не видна. До рассвета оставалось еще пару часов.

Турусов спрыгнул вниз, наощупь задвинул дверь и торопливо зашагал в сторону города.

Вот уже и знакомая улочка, и едва заметные светлячки фонарей. Теперь за угол и там будет больница.

Сонная женщина в белом халате неохотно открыла дверь и пошла звать дежурного врача. Турусов никак не мог остановиться и теперь ходил из угла в угол по небольшой комнатке приемного отделения.

Вскоре зашел уже знакомый врач и, увидев Турусова, нахмурился, наморщинил лоб и скорбно свел брови.

— Ну что? Вы сделали что-нибудь? — Турусов быстро подошел к нему.

— Было уже поздно, — опустил глаза врач. — Это, конечно, феноменальный случай: у него было живое сердце в совершенно мертвом организме. Сердце мы спасли…

— Что? — у Турусова затряслись руки и он спрятал их за спиной, сцепив в замок.

— Мы пересадили его сердце… — настороженно заглядывая в лицо Турусова, продолжил врач. — Мы пересадили сердце вашего умершего товарища очень хорошему, нужному нашему обществу, человеку. Можно сказать, что это последний подвиг вашего товарища…

— Какому человеку! — зарычал Турусов. — Что вы говорите!

— Это тоже феноменальный случай! — затараторил врач, отведя взгляд от искаженного мукой лица Турусова. — Привезли девяностолетнего старика, упавшего с поезда. Переломы шести ребер, сотрясение мозга, травма черепа. И вот теперь, когда в его груди с новой силой забилось сердце вашего товарища, он открыл глаза! Удивительно живучее поколение!

Турусов не удержал руки за спиной. Неожиданный удар приподнял дежурного врача над мраморным полом приемной и шумно опрокинул его на спину. Лежащий пошевелился, выдавил из себя утробный хрип и замолк.

Турусов спешил назад к составу. Болели глаза, он едва сдерживал слезы, и сердце отбивало бешенный ритм; а легкие хрипели от вдыхаемого тумана и заставляли Турусова дышать часто, как дышат загнанные звери.

Состав был на месте. Турусов забрался в вагон, плотно задвинул за собой дверь и улегся на свою верхнюю полку. Теперь лишь бы услышать стук колес, лишь бы снова быть в движении. Лишь бы быть в пути, лишь бы уехать из этого красивого чужого Выборга, а куда — это неважно. Надо только ехать и думать, что где-то впереди, может быть, даже очень далеко впереди, ждет твой груз получатель, стареет, но все-таки ждет, и ты стареешь вместе с ним, но все еще живешь надеждой, что в этой жизни вы должны встретиться. И тогда он распишется в получении груза, и твой долг будет исполнен, а его долг только начнет исполняться, но и это уже будет началом большого пути вперед, к следующим поколениям.

Утром, когда спящий под стук колес Турусов грезил во сне покинутым Выборгом, дверь в вагоне медленно откатилась. Бесшумно вошли Леонид Михайлович и двое его подручных в своей несменной униформе. Леонид Михайлович с включенным фонариком в руке подошел к купе для сопровождающих и потормошил спящего.

— Эй, гражданин, приехали! Вставайте! — металлическим голосом произнес он.

Турусов, опухший со сна, мадленно спустился и сел на нижнюю полку.

На него пристальным усталым взглядом смотрел уже давно знакомый человек в темном плаще и шляпе.

— Я — ровесник века, — с упреком заговорил он. — Ответьте мне, почему в свои тридцать семь лет я должен заниматься вашими делами? Почему я должен спать по два часа в сутки и неустанно следить, чтобы у вас, в далеком для меня будущем, был полный порядок? Неужели у вас некому доверять такие важные дела, как сопровождение этих вагонов? Мы же оставили вам общество полностью очищенное от врагов!..

— Уйдите… — тупо уставившись в прозрачные, словно они были без зрачков, глаза Леонида Михайловича, проговорил Турусов. — Я и так уже остался один…

— Вы один?! — горько усмехнулся гость. — Зачем вам этот самообман! Вас давно уже нет! У вас был выбор еще до того, как вы стали сопровождающим. Вы могли остаться человеком или превратиться в функцию. Вы выбрали второе, потому что за первое не платят. Так что вы не один. Вы — ноль! Но тем не менее нам придется забрать вас с собой. Может быть, мы еще и вернем вас сюда, — Леонид Михайлович оглянулся, ехидно улыбаясь, и обвел взглядом содержимое вагона. — Но, скорее всего, уже в другом качестве.

Он отошел к ящикам и, положив ладонь на самый большой из них, улыбнулся:

— Вот в таком качестве! — сказал он. — В качестве достояния истории…

Двое подручных Леонида Михайловича вышли из темноты и стали по обе стороны Турусова, застегивавшего серый ватник.

— Вашу накладную! — попросил Леонид Михайлович.

Получив бумагу, он пересчитал лежащие в другом углу ящики и остался доволен их сохранностью.

— Ну что, вы готовы? — нарочито вежливо спросил Леонид Михайлович. — Тогда вперед, гражданин бывший сопровождающий.

Они вышли на ходу, и стук колес затих. Ничьи уши в нем больше не нуждались. Но состав продолжал свой путь, путь от Темного Прошлого к Светлому Будущему, и еще долго мерцающими огоньками освещал полупустой вагон примус, по инерции ползавший по полу и постоянно натыкавшийся на стоявший рядом чайник. А из соседнего вагона Время от Времени доносилось голодное лошадиное ржание.