Мои 90-е Каминка Ольга

У каждого человека от природы есть какие-то табу. И по-моему, они зачем-то нужны. Точно не знаю. Но развратить женщину можно, только если она влюблена. Любовь делает из нее марионетку. Послушную дуру со взглядом коровы, готовую на все «ради любви». Она теряет достоинство и весь свой шарм. Как будто ее кот пометил. Поэтому главное – не влюбляться. Никогда! В этом и заключается современный подход к целомудрию. Когда мясо вокруг и всюду, невинность ничего не стоит, а телесная близость ничего не значит, главное – сохранить способность любить. Для того самого, единственного, с которым не страшно потеряться.

И так вышло, что это был не Алекс. Думаю, он чувствовал это. И ему было одиноко. А может, ему было насрать. Но главным его увлечением стали наркотики. Думаю, он уехал из-за них, а не из-за жвачки с джинсами. В Рашке люди курили шалу и варили винт по квартирам. А заграницей можно было купить настоящий героин. И это было очень круто. Поэтому я нисколько не удивилась, когда он признался мне, что уже пробовал. А после того, как я очередной раз отказалась выполнять супружеские обязанности, он сообщил мне, надевая трусы, что едет брать. Как будто хотел вызвать ревность. И между прочим поинтересовался, брать на меня или нет? Я сказала «нет». Тоже как бы между прочим. Но однозначно. Не он должен был стать моим первым в таком важном деле. Скажи я «да», это означало бы, что он меня развратил, а без любви это не возможно. Табу. Иначе, мы заторчали бы как зайчики. И жили бы дружно, и умерли бы в один день. Можно сказать, меня спасло то, что я не любила мужа. Или наоборот, я не смогла полюбить Алекса, потому что он всегда был немного опасен, будто зачумленный? Короче, он поехал на Истед-геде брать чек, а я осталась спать в нашей холодной постели. И вспоминала фильм «Спрут» из своего советского детства, где капитан Катани влюбился в юную наркоманку Тити Пече Шалое. Все мои познания о героине были из этого кинофильма. И они были весьма романтизированы.

Когда ночью вернулся Алекс, с чеком героина и выкурил его с фольги в одно рыло, я спокойно спала. Я была рада, что он переключился с меня на наркотики. Вполне достойная замена. В принципе, тогда был переломный момент, все встало на свои места. До этого, у нас еще могло что-то получиться.

Глава 10

Мои новые профессии, первые шаги в социуме, шерстяная кофта и билет в один конец.

Потихоньку все становилось еще жестче. Денег почему-то опять стало не хватать. Начались мутные истории типа:

– Мне работать нельзя, потому что я «кормилец», социал выплачивают через меня. Если меня застукают, лишат пособия обоих. Но ты можешь подрабатывать. Например, можешь сидеть с каким-нибудь датским ребенком. Многие это делают. У меня есть знакомые, у которых есть ребенок. Да-да! И они готовы рассмотреть тебя в качестве кандидата в няньки.

Я долго брыкалась, говорила:

– Какая из меня нянька…

В детстве я присматривала за своим младшим братом, у нас разница девять лет. После такого опыта обычно никто не торопится заводить своих детей. Уж тем более, работать нянькой. Но со стороны Алекса было неслабое давление:

– Надо спасать ситуацию, денег нет, пойдем я тебя просто познакомлю с этими людьми.

Как альтернатива мне предлагалось еще одно занятие. Тоже очень популярное в тамошней русской среде: воровать в магазинах. Это типа не считалось зазорным. В этом даже была некая доблесть. Даже, какая-то социальная справедливость. Мы все, выросшие на идеях коммунизма, знали, что «нужно делиться». Мы впитали с молоком матери ощущение, что богатые все что-то «должны» бедным… И вдруг мы попадаем в чудовищно соблазнительную ситуацию: ты – далеко от дома, у тебя ничего нет, а кругом – чужие, у которых есть все. «У них» магазины ломятся от безделушек, а ты экономишь на хлебе. То есть: есть «ты», а есть какие-то «они». Они – безликие, они – враги. Мало того, ты – в новом месте, в какой-то искусственной среде, как будто во сне. И выстраиваешь заново все морально-нравственные ценности. И все критерии – только твои внутренние. Но главное, мне кажется, это ощущение безнаказанности. Что тебе могут сделать? Поймают, выпишут штраф и отпустят. Это знал каждый русский в Копенгагене. И каждый хоть раз делал это.

Здесь это напоминало какое-то задорное хобби, рыбалку с элементом русской рулетки. Воровали все: молодые матери с колясками, питерская фарца, приезжавшая обносить магазины целыми бандами, бедствующие художники, молодежь, которой не хватало на гашик, «семейники» перед социалом… Нет, были люди и принципиальные, возмущенные таким положением дел. Перед ними было стыдно. Но недолго. Один мой суперчестный товарищ – Миша Лисицкий – признавался потом, что в особо голодные дни он ходил читать в Датскую королевскую библиотеку, где стояли автоматы с чаем и кофе. Сахар в них был бесплатным. И мой товарищ пил кипяток с сахаром, но не воровал. Я бесконечно уважаю такое отношение, снимаю шляпу и больше не хожу к нему в гости – мне неловко.

Остальные решали вопрос более прозаично. Не от хорошей жизни. Но и не от плохой. От отсутствия идеалов в душе. Народ обносил магазины. И мой муж первым делом счел себя обязанным обучить меня этому нехитрому ремеслу. Практически через неделю моего пребывания в стране. Я была поражена. Я засмеялась и сказала: «Ты что, я из интеллигентной семьи!» Ха-ха.

Короче, я решилась поехать наниматься нянечкой в датскую семью. Мрачно. Это была окраина города, где только «сабурбан мамы» снуют на своих минивенах за памперсами: до супермаркета и обратно. Заходим в квартиру и я сразу испытываю стресс: люди реально в два с половиной раза больше нас с Алексом. Под два метра ростом, толстые и румяные. Разговаривали они, естественно, только по-датски. По-английски они говорили хуже меня. Простые такие ребята, работяги. И если Алекс еще что-то понимал и мог общаться, то я вообще ловила одни помехи на радио. Они почему-то тут же решили, что я им вполне подхожу, и повели в детскую. И тут я совсем обледенела: там в кроватке лежал огромный датский ребенок. Метр на метр, ей-богу… Даже не помню – был ли он симпатягой. И я такая – 42-й размер одежды. Я беззастенчиво отшатнулась: «Бл…! Да я его не подниму даже!» Вышли мы оттуда, и я говорю: «Нет-нет-нет!!! И еще раз нет! Это ж какая ответственность! Я вообще не понимаю, о чем вы все думаете: они мне будут что-то поручать, а я даже не пойму – что. И буду кивать?» Это я уже в Москве в 2010 году поняла: все гастарбайтеры так и делают. На самом деле у меня тогда был внутренний протест, потому что я совершенно другого хотела от жизни. Я не собиралась никогда работать никакими няньками! Я хотела быть великим художником – Мэпплторпом, Ньютоном, Лейбовиц… И этот шаг назад – вынужденный – меня не устраивал вообще. Я всегда – «здесь и сейчас». А тогда это вообще было страшно: в какой-то датской деревне проводить свои дни с каким-то детенышем лося, которого я наверняка уроню лицом в пол. Это – пике, из которого выбраться будет невозможно. В общем, я как-то отмазалась.

Вскоре до Алекса дошло, что меня бесполезно отправлять на такие работы. Поэтому он попробовал отправлять меня на другие: на Истед-геде, под красные фонари. Там, где драгдилеры и секс-шопы, стоят и уличные проститутки. Ну, они не то чтобы стоят, они иногда стоят, иногда ходят, что-то мутят, полиция иногда курсирует. Стоять нельзя, потому что уличная проституция нелегальна. Ведь налоги-то никто не платит! А налоги в Дании священны. Есть бордели, профсоюз проституток, вся эта структура, все есть, но на улице – нельзя. В бордели еще и попасть непросто. Там медкомиссия, общежитие, им пенсии платят – целая система. И это – уже судьба. А на улице можно между делом подработать. Там стоят только маргиналки и наркоши. Неучтенка. К тому же Алекс уже досконально изучил порочный мир этой улицы, и он вожделел стать моим сутенером. И он повел меня туда, чтобы попробовать поработать.

Не то, что б прям взял за руку и повел, но у нас были жесткие игры. «Комплексы» представлялись тяжелым пережитком советского воспитания, а к ним относились любые немотивированные «не хочу». Нужно было доказать самой себе и Алексу, что у меня нет каких-то глупых предубеждений. Ну, и любопытство, конечно… В глубине души, честно говоря, я не верила в то, что что-то выйдет из этой затеи, но была ко всему открыта… И мы поехали. Я надела ботфорты и бабушкину шубу, от которой иностранцы еще в Москве, в ресторане «Арбатский» млели – натуральный «минк»! Ботфорты к короткой шубе – очень неплохо. В Москве такие ботфорты – вышак, а в Дании в таких сапогах как раз ходили только уличные девки… Наконец-то сапоги были к месту! Всю дорогу муж рекламировал мне возможности профессии, особенно напирая на то, что есть там на улице очень крутые телки: одна – панк даже есть, с серьгой в носу и зелеными волосами. Пользуется большим спросом. Развеивал мои сомнения: типа что не только лохушки себя продают. Мы приехали из Роскильде, вышли из поезда на вокзале и от вокзала пошли пешком по этой улице. Алекс шел рядом и инструктаж давал: «Ты иди, делай вид, что гуляешь, и, если полиция подъедет, скажи, что по-датски ничего не понимаешь, а если подойдут мужики знакомиться, спрашивай сразу сколько… по времени строго: полчаса – 100 крон, а час – 300 крон. Хотя ты новенькая, свеженькая… 500 – нормально. Но минет все равно 300, больше никто не даст. Так что ты сразу иди». Он меня инструктировал, а я думала: ого, приключуха! Я вообще на приключухи велась всегда… Адреналин что ли? Будь что будет! Мы шли, а он – то на другую строну перейдет, наблюдает, то вперед пройдет, то сзади подождет, кругами ходит. И только мы вышли – ко мне сразу подошел парень, молодой совсем. Сильно моложе меня, лет шестнадцать ему: такой датский юноша, румяный (они все такие), крупный, глаза голубые. Он ко мне подошел – и сразу к делу, но очень вежливо:

– Здравствуйте, извините пожалуйста…

И что-то мне говорит, а я уже начинаю пугаться и съеживаться:

– Я не говорю по-датски.

А он:

– О'кей, я по-английски могу. Вы знаете, я первый раз здесь…

Я ему говорю:

– Я тоже.

Он обрадовался:

– Ой как здорово, пожалуйста-пожалуйста, можно вы будете моей первой женщиной?

Я уже совсем съежилась. Думаю, может врет, а может и нет. И представила себе на минутку этот секс: будем там колупаться с ним, как осенние мухи на варенье…

– Нет, я не могу быть твоей первой женщиной, ну, просто не могу!

– Ну пожалуйста, пожалуйста!

Я уже почти плачу, чувствую, что попала в мелодраму и сейчас нахожусь в самой кульминации. Он говорит:

– Ну мне тогда придется снять какую-нибудь старуху страшную или наркоманку. Вам меня не жалко?

Я подумала: «Боже! Что за диалог!» Сказала «Нет!» и дала деру. Как-то не честно пытаться давить на жалость еще не оплаченной женщине. Но больше всего мне жалко стало, что у него почему-то проститутка должна стать первой женщиной. А я должна почему-то из-за него стать проституткой! Бред какой-то! Я тогда про карму еще ничего не знала. Но поняла всю эту дикую логическую цепочку именно так: сейчас я что-то сломаю в его судьбе, а он – в моей. Да ну на х-й! Я от него убежала, но лицо хорошо запомнила. Алекс когда все это услышал, аж задохнулся:

– Ты что, дура?! Это лучший вариант, который здесь мог быть вообще! Ты с ума сошла! Надо было соглашаться!

А я уже чувствую: все, харэ, меня все это обламывает. Наверное, я надеялась, что будет весело. А раз не стало, то хрен вы меня заставите… Так я проверяла свои морально-нравственные устои. Эмпирически. На передовой, на линии фронта духовных баталий.

Но Алекс не унимался:

– Ну все, сейчас мужик какой-нибудь подойдет, и ты давай, глупостями не занимайся.

И сразу – чик: от меня отбежал и спрятался за угол. Тут же подходит какой-то мужик и говорит:

– Сколько?

А я – все. Амба! Щелкнуло что-то, как будто костяшки на счетах откинула чья-то рука в черном нарукавнике. И я говорю ему:

– Вы меня не за ту приняли, я вообще здесь гуляю.

А он такой:

– Что? Гуляет она здесь! Здесь неправильное место для прогулок! Сука! Туристка, ё!

И начинает меня хватать за грудки и приподнимать над тротуаром. Обиделся. На вопли опять прибежал сутенер – Алекс:

– В чем дело?

А я говорю:

– Ни в чем, все нормально, он меня принял за проститутку, а я здесь совершенно случайно – просто гуляю.

И смотрю на мужа сурово так, как жене положено. Алекс как-то сразу скис:

– Так, я все понял, с тобой каши не сваришь.

В общем, оказалось, что я бестолочь и никак не могу помочь семье материально. Но такую позицию занимать было опасно. И политически, и стратегически. Я чувствовала, что этот брак больше нужен мне, чем Алексу. Нужно было иметь хоть какое-то «вэлью» для этого союза. Социальную значимость, в конце концов. Поэтому я пошла в секонд-хенд и украла там шерстяную кофту. Просто засунула ее в сумку и вышла. Дрожа и обливаясь потом. Кофта была на редкость уродливая и поюзанная. Растянутое коричневое уродство. Но на ней не было звенелки. Этим и определялся мой выбор. Я принесла трофей Алексу. Пусть гордится мною, учитель. Он был немного удивлен: никак не хотела, а тут повелась на такую уродскую вещь? «Я ж тебе показывал, как звенелки снимать. Могла бы себе джинсы какие-нибудь взять!» Он не понимал, что это была не уступка соблазну, а вынужденное насилие над собой. Самостоятельное лишение себя невинности. Дальше пошло как по маслу. Из возможного спектра профессий было выбрано наименьшее из зол: стать проституткой, нянечкой, посудомойкой, наркоманкой или домохозяйкой? Лучше уж стать воровкой! Тем более с моим основным пороком: гордость не давала мне согнуть спину в трудах праведных. И я напевала под нос:

Этим актом был проложен путь в социум. Тот, который я видела вокруг себя. С приличными людьми я познакомилась гораздо позже. А вначале свобода улыбнулась мне вот такими вот гнилыми зубами.

Я все еще думала, что мы как-то сможем жить вместе, найдем общие интересы… Ну, как раньше: выдавали девушку замуж на кого-то незнакомого из соседней деревни: совет да любовь! И ничего, жили всю жизнь. Искали консенсус, привыкали. Но после этого поняла: «фу, не хочу больше». Еще попряталась немножко в ванной, а потом сказала: «Дорогой, знаешь когда девушки выходят замуж в другом городе за кого-то, им надо потом маму навестить». И взяла билет в один конец обратно, в Москву.

Глава 11

Лето в Рашке. Летаргический сон. Спирт и гей-клуб PAN. Скука и дождь.

Вы думаете, что я вот так вот взяла и вернулась в Рашку? Как бы не так. Да, мне хотелось сбежать. Но я теперь ничего не загадывала. Это давало мне неоспоримые преимущества и возможность новых ходов… В любом случае – полезно посмотреть на ситуацию со стороны.

Короче, приехала я в Москву в новых белых джинсах «дизель» и дешевых кедах «all stars». Долларов двести в кармане. Планов – никаких. И на второй день поняла, что делать мне тут нечего. Девяносто второй год, работы нет почти ни у кого. Бойфренд Саша фактически на иждивении у своей мамы, которая работает горничной в маленьком частном отеле. Одноразовые тапочки и маленькое мыльце – полная квартира. Моя мама подвизается у некой эротической звезды Инны Воробьевой в качестве администратора. И это – после двадцати лет работы переводчиком-синхронистом во Внешторге. Фотографы-однокашники пытаются халтурить на свадьбах и выпускных. Мои 200 долларов произвели фурор. Я все лето поила пивом все Подмосковье. Мы ездили купаться на карьер: кайфовали и ничего не делали. Но чувствовалось легкое отчуждение. Я стала другая. Я стала иностранкой. У меня были другие возможности. Вопрос «Как там у вас в Дании?» звучал так же, как классическое «Есть ли жизнь на Марсе?». Любой ответ принимался. Люди ничего не знали ни про жизнь в Дании, ни про то, какой ценой она мне дается. Они не готовы были знать. Мои жалобы звучали здесь, как нытье избалованного ребенка. Рассказы о том, что мне приходится воровать, спать с мужем-наркоманом и пить пиво вместо приема пищи, быстро превратились в занятные байки. И я стала желанным гостем на любой тусовке: «Уважжжаемая публика, сейчас гвоздь программы – Дама из Амстердама! Занимательные истории о житье-бытье жестокого капиталистического мира!» Я веселила публику, все смеялись. Мама моя отморозилась. Ей нужно было жить свою жизнь, а я уже выросла и сделала выбор. Бойфренд Саша прямо сказал, что рад меня видеть, но не понимает, как рулить в этой стране свое будущее, и финансовой помощи мне оказать не сможет. Перспектив не было ни у кого. А тут я свалилась им всем на шею. Я стала инородным телом, и среда выдавливала меня вон.

Я провела в Москве все лето вместо предполагаемого месяца. Растягивая удовольствие. И в конце концов поняла, что мне придется возвращаться и разгребать самой свое говно. Продавливать ситуацию. По крайней мере, там у меня были средства к существованию – пособие. А здесь, в Москве, люди занимали друг у друга на еду. У меня родилась гениальная идея. Помочь своим близким. И тем спасти себя от одиночества. Перетащить туда всех кого можно. Я затеяла с Сашей разговор на тему: кого бы из наших «спасти» и вывезти из страны. Решение было однозначным: их с лучшим другом Пашей и их общую подругу Ритку. Пожалуй, она – единственный человек, для которого моя авантюра оказалась хоть сколько-нибудь плодотворной. Тогда, в девяносто втором году, я еще плохо ее знала. Но она была априори «своя». Талантливая девочка со стильной стрижкой, которая жила в поселке Томилино, где неподалеку располагалась очень вонючая действующая птицефабрика. На которой трудилась основная часть народонаселения.

Девочка рисовала что-то странное, дарковое и концептуальное. Она даже разговаривала так, как будто была не совсем с местности: с легким акцентом. Она училась в десятом классе. Я тогда подозревала, что оба моих друга были влюблены в нее. И эта интрига еще больше меня раззадоривала. Мы были модные, молодые и красивые. У нас была славная компания. Больше ехать никто не захотел. А зачем? Все строили планы про жизнь в Рашке. Так или иначе. Аутсайдеров было – раз, два и… я.

Я опять связалась с мужем через уличную телефонную будку. Попросила ему передать: «каждый день в 17.00 на наш номер». И с пятой попытки вышло. Он удивился, что я вообще жива, но был этому рад. Я засобиралась обратно. Теперь я понимала, что шутки кончились и мне нужно подумать о том, как я там буду жить. А главное – как сделать так, чтобы меня больше не тянуло малодушно бежать. Как привязать к ногам гири и якоря, чтобы заставить себя биться до конца. Моя природа – ветер. Но я пошла против природы. И в качестве якорей взяла с собой огромный чемодан с разным говном и складной велосипед «Кама». Одно дело, когда ты на этом велосипеде прокатился пару раз в детстве и поставил на балкон: классная вещь! А другое дело, когда ты вынужден пользоваться этой дрянью регулярно. Через этот велик я впервые в жизни столкнулась с пониманием качества вещей. Он, сука, не ездил. Это было проклятие и позор. Одна скорость, дребезжащие суставы и маленькие колеса при большом весе рамы. Когда передо мной была горка, даже самая незначительная, приходилось слезать с него и с улыбкой самокритичного идиота толкать вручную под изумленными взглядами нормальных велосипедистов. Но это было чуть позже.

А пока я села в поезд Москва – Копенгаген. С билетом в один конец, как обычно. Меня провожали друзья. Не знаю, что они там себе представляли в своем воображении, но лично я ехала на фронт. Поэтому на двое суток с лишним я впала в анабиоз. Настоящий. Я легла на верхнюю полку и вставала только пописать. Пару раз. Соседка с нижней полки очень беспокоилась и регулярно трогала мой лоб, предлагала лекарства и спрашивала, давно ли я обследовалась на разные ужасные заболевания. Но я знала, что это. Это была криогенная заморозка. Стеклянный гроб. Тело мое было отправлено по назначению. С чемоданом и складным велосипедом «Кама». Чтоб не сдуло.

На перроне меня ждал Алекс. Была ранняя теплая осень. Алекс был в неизменных черных джинсах, черно-белой рубашке и любимой паре узких ботинок. Эти ботинки он покупал в секонде, причем – регулярно, как только снашивал предыдущую пару. Ровно такие же. На моей памяти было как минимум пять пар. Есть такие люди. Они обычно худые, много курят, носят только черное и белое, их интеллект выше среднего, и это мужчины. Если им нравится что-то из одежды, они покупают сразу несколько экземпляров. И носят до самой смерти. Я знаю еще двоих, и у них у всех одинаковые имена. Я называю это – «синдром Алекса». Только в тот раз на моем муже были еще черные кожаные перчатки, почему-то… Довольно грубо пошитые, и пальцы в них были толстые и квадратные. И в них – одна красная роза. Наверное, он меня любил. Или собирался задушить и возложить потом эту розу на. Я даже похолодела, когда увидела его снова. Вспомнила всю эту жесть… Но решила: человек заслуживает честности. Значит, буду пытаться. Мы выгрузили бессмысленные тяжести и поперли их через весь город. Нам уже выдали квартиру в Копенгагене. И мне предстояло ее увидеть. Но я не радовалась. Я готовилась к разговору.

Квартира оказалась прекрасной: большая двушка, в новом доме, через дорогу от Христиании. Но мне было не до этого. Меня морозило. Я чувствовала, что очень устала и мне нужно… поспать. Он обрадовался и сказал, что сгоняет тогда быстренько на Истед-геде. Сказал, что теперь ездит туда регулярно. Что у него там новые друзья, и он знает хороших дилеров. Вообще, все круто. И свалил. Я рухнула на матрас в маленькой комнатке и заснула. Кажется, меня накрыло новой волной анабиоза. Я не могла ничего поделать. Я пыталась бороться со сном, пыталась встать, пошевелить руками, но не могла найти в себе сил даже доползти до чемодана. Иногда сквозь сон я начинала паниковать: я понимала, что все только усугубилось, что я не справлюсь, что надо срочно валить. Брать чемодан, велосипед и бежать на тот же поезд в обратную сторону. Может быть, он еще не выехал из депо? Может быть, я договорюсь с проводником? Не беда, что у меня нет денег на билет: я отдам ему велосипед. Хороший велосипед, почти новый! Хотя, наверное, он может не пойти на это… Нет! Мне нужно бежать в посольство. В русское посольство, и просить там убежище, просить, чтобы меня депортировали обратно на родину. Я расскажу им все. Расскажу про мужа-наркомана. Они пожалеют меня и отправят домой. Но я не знаю их адрес! И у меня нет сил встать. Совсем нет сил. Я решила отложить визит в посольство на попозже, когда высплюсь. Пришел Алекс и заглянул ко мне. Я видела сквозь веки, как он сел в гостиной и выкурил дозу с фольги. Как лег на диване и включил себе музычку. Я не могла встать. Я спала.

А потом пришло утро. И сон перевалил за третьи сутки. Пришлось взять себя в руки. Взять себя в руки помог трофейный спирт Royal. Это был литровый бутыль неизвестного производства, но весьма качественный, 45 или 47 оборотов… Когда как. Вся Москва тогда пила «Рояль», разбавляя чем могла: кто пепси, кто водой из крана. Он было на рынке не меньше года, и никто не помер. Я привезла два бутыля. Один мы раскупорили сразу же, как я проснулась. Непоздним вечером. Много выжрать не смогли и решили пойти тусоваться. Далеко идти было лень. Да и незачем. Ближе всего к нашей норе находился гей-клуб PAN. Не самый лучший клуб, но очень уютный. Домашний такой.

Бывал ли Алекс там раньше? Однозначно. Спал ли он с мужчинами? Мне было все равно. Личная жизнь мужа меня совершенно не интересовала. А вот моя явно нуждалась в разнообразии. Поэтому, накачавшись «Рояля», мы бескомпромиссно потащились туда. Початую бутыль заткнули бумажной пробкой из сложенного листа А4 и аккуратно поставили во внутренний карман моей косухи. У самого входа под открытым небом стоял дешевый круглый стол и железные стулья. Там нежились в свете уличных фонарей лесбиянки. Я раскурилась с ними и заскучала. Телки на меня не западали. Они сюсюкались и сторонились угрюмой иностранки. А когда одна из них, сказав, что «totally stoned», рухнула мимо стула, я сплюнула сквозь зубы, как учили меня гопники в Мытищах, и присоединилась к Алексу. Он выплясывал на танцполе с молодым румынским юношей. Где он их только брал? Я угостила мальчика спиртом. Он выпил десять капель из пробки, сказав, что ему хватит, а то у него стоять не будет. Мне стало смешно. Я сделала еще пару глотков из горла. Запить было нечем, потому что денег на бар не было, а до крана в туалете идти было далеко. Помню, что возвращались мы вместе с Алексом, причем я помогала ему идти. Не стояло ни у кого.

Утром мы пошли в Христианию, дунули, заполировали пивком, и все наладилось. Мы дули тогда очень много, потому что брали фактически во дворе, по самой низкой цене в городе. Пили пиво и питались джанки-фудом: сникерсами и чипсами. Мои попытки готовить закончились парой борщей. Аппетита у Алекса не было. Да и у меня тоже. На кухне в раковине лежала гора грязной посуды. В холодильнике томилась упаковка гамбургеров: 6 шт за 12 крон. Это значило, что один гамбургер стоил две кроны. Билет на автобус начинался от шести крон. Я не знаю, из чего были эти гамбургеры. Ходили слухи, что правительство поддерживает местных производителей настолько, что позволяет им вот так снизить цену на продукцию. Что отчасти объясняло тот факт, почему от этих гамбургеров еще никто не умер.

Деньги на еду тратить не хотелось. Мы тратили их на музыку. На подъемные бабки мы, конечно, приобрели музыкальный центр. Центр был крутой, с пишущим кассетником и CD-водом! Пластинки только начали выходить, продавали их в хороших музыкальных магазинах. Украсть их было почти не реально. Хотя потом у меня появился знакомый – Игорь. Крутой меломан. Так вот он воровал только пластинки, больше ничего. Жил впроголодь. Пока и сам на герыч не подсел. Там уж понеслось… Так вот, Алекс пока не подсел, тоже медленный покупал только с получки. И еще хватало на гашик, пластинки и пиво. Мы наслаждались жизнью пару недель, потом пару недель воровали сникерсы в супермаркете. Позже, этот навык очень пригодился Алексу в его нелегкой наркоманской жизни. А пока все шло своим чередом.

Пошли дожди, задул холодный ветер из Гренландии. Мелкая водно-дисперсионная взвесь стояла в воздухе. Алекс подарил мне арафатку. Так я и ездила по копенгагенским мостам на медленном ходу, на своей «Каме», промокая до костей в джинсах, кожаной косухе и арафатке.

Было как-то пусто внутри. Я пыталась заставить себя что-то писать, сочинять. Выходило пресно и убого. Я ходила в уединенные места и в кафе. Вдохновлялась на лавочках у пруда. Пыталась писать сценарий по Мамлееву «Живая смерть». Пыталась писать сценарии для какого-то дикого артхауса… Но, по факту, самым сильным концептуальным произведением, сохранившимся с той поры, был тетрадный листок в линейку. На этом листке очень мелким почерком ровной диагональю была сто раз выведена одна-единственная фраза: «Совсем нечего делать…». Алекс все чаще ездил на Истед-геде. Секс естественным образом ушел из наших отношений. Мы стали женатыми друзьями. Но с легким таким привкусом интриги. Наконец, я отважилась сказать, что мне не очень-то нравилось с ним спать, Алекс резонно заметил, что я тоже – не лучшая женщина в его жизни. Мы немного поболтали об этом и сделали свои выводы. Вернее, договорились о том, что наш брак отныне – по-настоящему фиктивный. А это означало только одно – я плачу ему деньги. Отдаю почти все свое пособие. Абонементная плата. Я воззвала к здравому смыслу (ради нашей прежней любви!) и отгрызла у Алекса 1000 крон ежемесячно – едва-едва на жизнь. Потому что фиктивный брак, знаете ли, дорогого стоит. «Вообще-то это стоит столько-то тысяч, – убедительно сказал Алекс» И я ему поверила. Потому как следующий аргумент был еще весомее: «Но непросто найти человека, который тебя не кинет». В Алексе я была уверена, он был надежным товарищем по несчастью.

Глава 12

Школа датского, иранец и его «Мерси». Быть подонком. Радость музыки. Признание. Ожидание счастья или счастье ожидания.

Тем временем меня определили в школу – учить датский язык. Я долго не хотела туда идти. Не хотела «попасть в систему», ведь я «ничего не должна им», «скоро нас всех посчитают и поставят штрихкоды на лоб». Моя анархическая натура бунтовала против любых обязанностей. Но, честно говоря, делать было совершенно нечего, скучища. И я придумала тему, что разрушать систему лучше изнутри, зная язык. Ну, и Алекс настаивал. Он был постарше на год. И, видимо, поумнее. И, напомню – он все еще был «кормилец» и получал мои денежки на свой банковский счет. И выдавал их под запрос. Нельзя было сильно не слушаться.

Датский считался сложным для изучения языком. Говорят, по звучанию – похож на голландский. Так говорят те, кто никогда не слышал норвежский. А мне кажется, он по грамматике напоминает английский, по лексике – немецкий. Там так же прикольно образуются новые слова из нескольких старых. Очень экономичный язык. И букв всего 29. Хотя среди них есть такие, как и . Иногда можно встретить еще , но пугаться не надо, это просто двойное а. Это вокальный язык, поэтому многие слова звучат для иностранцев очень похоже, и догадываться приходится по смыслу, что имелось в виду: ухо или неделя? А может, часы? Догадаться не получится. И тебе терпеливо повторят еще раз десять. Они сочувствуют… Но и это не поможет, потому что датчане разговаривают так, будто у них еще заморозка после стоматолога не прошла. Говорят: расслабьте щеки, язык и все получится. Но вы вряд ли научитесь считать! Названия числительных в Дании уникальны. До 7 еще похоже на что-то, потом идут миляги Отто и Ни, потом нужно просто зубрить. Например, 6 – секс, 16 – секстен, а 60 – трес. Двузначные числа читаются с конца. Но к большим числам особое уважение – сотни и тысячи – вперед. 55 = пять и полсотни. 341 = три сотни и один-четыре. Как-то так. А вот забава: 3.300.400 = три миллиона, три сотни тысяч и четыре сотни. В общем, не скучное занятие. Без всякой надежды на успех я пошла в школу.