Тень Роксоланы Адывар Севги

Беда была даже не в том, что Ян был пьяницей, а в том, что пьяным он зверел, ему чудились повсюду какие-то злобные бесы, которых он нещадно уничтожал. Начиная драку в кабаке и получив там колотушек, Ян отправлялся домой колотить жену, приговаривая при этом, что изгоняет из нее дьявола, поселившегося в женском теле и не дающего ему покоя. Безответная Кшыся никогда не жаловалась, даже священнику не признавалась, что муж ее бьет. Но вся деревня об этом знала – синяки-то не спрячешь, как ни старайся. В один из вечеров Ян не рассчитал силы, и Кшыся к утру умерла – отошла тихо, с улыбкой на бледных губах, будто радовалась, что избавилась наконец от мужа-мучителя. Ян так горько плакал на похоронах, бросался на сосновый ящик, в котором лежала жена, кричал, что не может жить без нее, что его даже начали жалеть. Но, поклявшись над могилой больше никогда не брать в рот хмельного, Ян продержался ровно неделю, а затем вновь отправился к Йоське. С тех пор он колотил уже дочь, вопя в пьяном угаре, что дьявол, выбитый из Кшыси, перепрыгнул в Аленку.

Настенька подружку жалела, таскала ей из дому еду – в доме Яна было шаром покати, все добро хозяин давно сволок в кабак, и Аленка держалась лишь тем, что давали ей добрые люди за разную работу. Ян же отбирал у дочери и те крохи, которые ей удавалось добыть.

– Ян-Янка! Пьянка да гулянка! – дразнили пьяницу дети, бегая за ним по деревенским улицам. Они швыряли в Яна коровьи лепешки, терпко пахнущие, залепляющие лицо, оставляющие неотстирываемые пятна на домотканой рубахе и полосатых штанах. Ян лишь лениво отмахивался, а на комки навоза и вовсе не обращал внимания – ему не привыкать было спать в канавах, куда стекали помои со всей деревни, и вонь казалась ему нормой, в то время как цветочный аромат мог вызвать удивление. Вместо того чтобы гоняться за озорниками, как это делали другие пьяные, он прямиком шел домой, чтобы гонять дьявола из родной дочери с помощью веревки, а в последнее время и специальной палки, которую не поленился вырезать из прочной дубовой ветви.

– Батюшка, да разве ж можно так? – спрашивала Настенька у отца. – Разве ничего нельзя сделать?

Но священник лишь вздыхал да оглаживал густую бороду, ссылался на Притчи Соломона и однажды даже почитал Настеньке из Ветхого Завета то место, где сказано было: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его». Настенька не поверила, что Бог может быть таким суровым и позволять подобные вещи, сама потихоньку стащила толстую книгу, пахнущую строгим торжеством – сыростью и мышами, забралась с ней на чердак, подальше от батюшки, почитала ее, освещая желтые страницы лучиной, и вычитала по складам, что Бог бывает еще более суров и требует от Своих приверженцев такой же суровости и строгости в исполнении обрядов и повелений, и малейшее нарушение приказов и пожеланий Господа карается быстро и страшно.

– Почему же тогда Бог не покарал Яна, когда он убил жену? – задумалась Настенька. – Сказано же: «Не убий», убийство ведь смертный грех.

Порассуждав сама с собой, Настенька пришла к выводу, что Ян остался безнаказанным потому, что Кшыстина умерла не тогда, когда он ее бил, а потом, как бы своей смертью. А за побои Господь еще накажет пьяницу, но битье жены не относится к смертным грехам, поэтому наказание отложено. А значит, в спасении Аленки не приходится рассчитывать на Бога, и нужно делать что-то самой.

И однажды, когда Ян в очередной раз обламывал палку об Аленкины бока, Настенька бросилась на него с ухватом, ударила прямо в грудь, отбросила пьяницу от подруги. Но куда ей было против взрослого мужика! Ян поднялся, усмехнулся нехорошо да и начал бить Настеньку заодно с дочерью. Едва ей удалось вырваться. А когда, утирая слезы и кровь, прибежала домой, отец, выслушав о произошедшем, несколько раз вытянул Настеньку по заду хворостиной, прежде чем позволил матери смазать целебным бальзамом раны.

– Поделом тебе, дурында, – сказал батюшка, глядя на рыдающую дочь. – На все воля Господа, а ты своей подменить вздумала. Вот и получила на орехи, будешь теперь знать.

Битая Настенька запомнила, что поперек воли Господней лучше не встревать. Ну а Аленка после этого недолго на свете зажилась – забил ее Ян, и улеглась она в сыру землю рядом с матерью, а пьяница и над ее могилой горько поплакал. А сельчане, поразмыслив над судьбой Яна, собрались с кольями да и разорили кабак, убив при этом пейсатого Йоську и все его жидовское семейство, начиная от старухи-матери и заканчивая годовалым сынишкой, что еще в люльке лежал. И правильно, незачем в христианских землях хмельным торговать, от хмельного одни беды православному человеку. К тому же жиды Христа продали, и это все знают!

Через годы, лежа в широкой постели под атласным одеялом, шитым золотом и серебром, окруженная почтительными служанками и заботливыми лекарками, Настенька вспомнила и об Аленке, и об ее непутевом отце. И похолодела от страха. Вспомнился ей взгляд Яна, когда она ударила его ухватом – спокойный взгляд смертельной решимости, уверенный в своих силах, полный ядовитой ненависти, от которой даже почернели голубые прозрачные глаза. Настенька была уверена, что не вырвись она тогда, не отвлекись Ян на дочь – не быть бы ей живой. Забил бы сразу насмерть проклятый пьянчуга.

И вот совсем недавно, в султанском дворце, что так похож на волшебные сказки, рассказываемые матерью, Настенька увидела такой же взгляд – холодный, ненавидящий, обещающий неминуемую смерть. Так смотрела на нее Махидевран Султан. И Настенька вдруг уверилась, что султанша непременно ее убьет. Обязательно. Если только Настенька не успеет что-то сделать раньше.

Например, убить Махидевран Султан…

* * *

Золоченый возок с резными дверцами и шелковыми занавесями привел Настеньку в восторг. Даже у их пана не было такого, а пани ездила в обычном деревянном возке, похожем на ящик с окошками, только что лакированном, и это считалось очень богатым выездом. Ну так их пан был в недалеком родстве с Радзивиллами, а те, как известно, богатейшие паны Литовского княжества, и в гербе у них – корона. Но, наверное, даже у Радзивиллов не было такого красивого и богатого возка, пусть они и мостили дороги солью, чтобы летом на санях кататься. Нет, до султана Сулеймана и им далеко! Вон какие красивые занавеси из тонкого шелка, как они надуваются ветерком, а затем опадают изящными складками, похожими на цветочные лепестки!

В этот возок Настеньку под строгим взглядом султана усадили со всем бережением. Кроме нескольких служанок с ней отправилась лекарка – ведь девушка только-только начала вставать после горячки, вызванной побоями Махидевран. Султан был рядом – на богато снаряженном коне, с золоченой сбруей, украшенной золотыми с каменьями бляшками, с шелковыми поводьями, в седле, покрытом ковром, – сказочный принц, да и только. Позади скакали янычары. Настенька чувствовала себя королевной и прятала торжествующую усмешку под нежным шелком покрывала.

Возок прогрохотал по стамбульским улицам, мимо богатых кварталов с домами, окруженными садами, полными цветов и плодовых деревьев, по узким улицам, где дома из посеревшего от времени песчаника теснились один к другому, соприкасаясь стенами, и пятна сырости ползли по фасадам, создавая причудливые узоры, мимо площадей, заполненных торговыми палатками и лотками – здесь шум оглушил Настеньку: торговцы кричали, зазывая покупателей, хватали проходящих за полы халатов, рвали рукава кафтанов, уговаривали купить только у них, в воздух взлетали драгоценные яркие шелка, пучки зелени, бусы и ленты – торговцы показывали товар, они сцеплялись друг с другом, споря – у кого товар лучше, драли бороды, и над всем этим яростным торговым криком возносились пронзительные голоса водоносов и торговцев сладостями, и ветер, несущийся с Босфора, выдувал с площадей на улицы густой запах людского скопления, приносил в город свежий пряный аромат морской соли…

Настенька вздохнула – вспомнила ярмарки в родных местах. Там тоже купцы ссорились до драния бород, и тоже кричали звонко бабы, продающие калачи и бублики, сновали меж людей мужики с лотками, полными пирогов, звонко вопили коробейники, рассыпая перед жадными глазами деревенских красоток горсти медных перстеньков да связки разноцветных бусок. Цыган водил медведя, борется с ним, а рядом плясала цыганка, обвешанная монистами, с длинными звенящими серьгами, с бубном в руках, в широких ярких юбках, и босые жесткие пятки ее выбивали маленькие клубочки пыли из плотной земли торговой площади. Паны приезжали на ярмарку верхами, на высоких конях с богатой сбруей и подрезанными жилами у хвостов. Интересовались у мужиков ценами на зерно да сено, мужики тянули шапки с лохматых голов, отвечали степенно, с важностью. Пани и паненки ехали в возках, выглядывали осторожно из окошечек, поднося к деликатным носикам тряпочки, пропитанные духами. Прямо к возкам бежали торговцы. А девки с яркими лентами в косах качались на качелях, сделанных в форме ладей, и парни раскачивали их высоковысоко, так, что ладьи взлетали прямо в синее небо. Там ветер нес не морские запахи и скрип корабельных снастей, а ясный аромат лесной хвои и сена, сохнущего на лугах…

Теперь Настенька не носит медные перстенечки или стеклянные буски. Теперь ее пальцы украшает золото и серебро, драгоценные камни брызгают огнем, когда на них попадает солнечный луч, а роскошное ожерелье, обнимающее ее шейку, сделал сам султан и украсил его изумрудными листьями – под цвет ее ясных глаз. А ей все равно тоскуется по дешевым сережкам да пестрым ленточкам, по деревянным качелям и луговым цветам. И не хочется ей сладкой пахлавы, а просит душа крепенького соленого огурчика, аж пищащего, когда в него вгрызаешься, и чтоб в бочке плавали широкие листья хрена, да чесночные беленькие дольки, да пряные травы. Забраться бы в погреб, в сырую прохладу, отвалить тяжеленный булыжник, что прижимает деревянный кружок, да влезть прямо в бочонок обеими руками. И кожу остро щиплет рассолом, и огурчики выскальзывают из пальцев, дубеющих от холода… А потом достать сразу несколько маленьких огурчиков, облепленных смородинными листьями, да вгрызаться в них, пока во рту не разольется приятная острая кислота… Ах, мечты несбыточные!

Настенька сглотнула горькую вязкую слюну. В последнее время ее подташнивало, тело утратило прежнюю веселую упругость, стало тяжелым, неловким. А в голове постоянно стоял странный шум, мысли скручивались спиралью, двоились и троились, настойчиво и въедливо повторяясь, будто ребенка учат азбуке по Псалтырю. Память частенько подводила, и бывало, что забывались простые слова, и Настенька мучилась, пытаясь вспомнить, как называется цветок или фрукт. Проклятая Махидевран! Да и лекари тоже хороши – от их настоек да отваров только спать все время хочется, а облегчения никакого, голова тяжелая, будто тот камень, которым прижимают квашеную капусту да соленые огурцы.

Лекарка, увидев, что юная гюзде побледнела, быстро извлекла из холщового мешка маленький пузырек, осторожно вынула деревянную затычку и сунула в пузырек палочку, обмотанную нитками. Когда нитки пропитались жидкостью, она сунула палочку под нос девушке. От резкого запаха Настенька чихнула, аж в ушах зазвенело. Но в голове прояснилось, стенки возка перестали уплывать в мутный туман.

– Спасибо! – сказала Настенька.

Лекарка молча покивала. Эта гюзде ей нравилась. Обычно султанские любимицы не благодарят, разве что сообщишь им о долгожданной беременности, так сунут в руки кошель с деньгами. Конечно, это хорошо, но иногда хочется уважения, которое заслуживает профессия. А ведь так тяжко выучиться, запомнить все симптомы многих болезней, целебные травы и многое, многое другое. Да, Настенька Хатун – хорошая девушка, всегда вежливая, улыбающаяся, с ней легко и приятно. И терпелива на редкость. Вон как ее Махидевран Султан отделала – живого места не было, а ведь ни разу не пожаловалась на боль, даже когда отдирали присохшие к ранам повязки – ни разу не вскрикнула. И слава Аллаху, а то султан бы всем головы снял. Хорошая хатун, добрая.

Колеса возка уже давно стучали по плотно убитой дороге, ведущей куда-то из города через рощи и поля. Вокруг поднимались клубы пыли, и султан, изредка заглядывающий в возок, казался Настеньке похожим на самого Господа, восседающего где-то в небесах на огромном пушистом облаке. Девушка быстро отогнала нечестивые мысли и выглянула из окошка. Близко к дороге подступали деревья и кустарники, но зелень их казалась тусклой – вездесущая пыль покрывала листья, запорашивала траву. В бледной голубизне неба ярко горел солнечный диск, разбрасывая повсюду острые лучи, режущие глаза. Изредка с дороги были видны крестьянские хижины, и небольшие стада овец вытаптывали пыльную траву. Крошечные огороды у домов выставляли напоказ редкую поросль овощей, и лишь деревья в садах радовали взгляд – их ветви сгибались под тяжестью плодов, и то тут, то там можно было видеть подпирающие колья.

Настенька откинулась на подушки и задремала. Служанка, повинуясь жесту лекарки, тут же начала обмахивать юную госпожу веером из резной слоновой кости с золотой рукоятью – подарок султана.

Наконец возок остановился, и Настенька выбралась из душного полумрака. Все тело чесалось от пыли, забившейся под одежду, по спине стекал пот, и лицо блестело от испарины. Но Настенька все равно солнечно улыбнулась султану, и он улыбнулся в ответ.

– Смотри, моя радость, – рука Сулеймана омахнула открывающийся с дороги пейзаж: звенящий по камням ручей, недалекий фермерский дом под соломенной крышей, но сложенный из добротного камня, просторный хлев и овечий загон, пару лужаек, обширный плодовый сад…

– Как красиво! – восхитилась Настенька. – А мы можем зайти на эту ферму? Может, там есть холодное молоко?

– Конечно! – Улыбка султана стала хитрой.

Наферме встретили их – будто ждали. Нашлось и холодное молоко, и козий сыр – суховатый, на взгляд Настеньки, но с молоком очень вкусный. На стол выставили и зелень, и тушенные в горшочках овощи, и вездесущие сладости. Настенька, внезапно почувствовав острый голод, ела все, что предлагали.

– Ну что, нравится тебе здесь? – поинтересовался султан.

– Очень! – отозвалась Настенька, набивая рот рассыпчатой пахлавой. – Очень нравится!

– Это – твое! Мой подарок тебе!

Тут же Настеньке был вручен свиток с печатью – документ на владение фермой и окрестными землями. Она бросилась султану на шею, обслюнявила его щеки поцелуями. Сулейман только смеялся.

– И что ты будешь делать с этим подарком? – спросил с любопытством.

– Огурцы выращивать, – заявила Настенька. – А то так хочется соленого огурчика, а тут и нет. Почему нет, Сулейман?

Султан вновь рассмеялся. Никогда в жизни не было ему так легко и радостно, как с этой девушкой, и уж он позаботится, чтобы никто и никогда не отобрал у него такое необычное счастье.

Настенька же, обегав всю ферму, заглянув в каждый уголок, как-то разом ослабела, побледнела, уселась в уголке, молчаливая и тихая. И так же молча и тихо сползла со скамьи на пол, потеряв сознание. Прибежавшая лекарка вновь использовала свой пузырек с пахучей жидкостью, а затем, внимательно осмотрев Настеньку по грозному приказу султана, объявила счастливую новость: юная наложница беременна, под сердцем ее уже зреет новый росток великой династии! Султан был настолько счастлив, что дал лекарке кошель не с серебряными акче, а с золотыми султани, и она прониклась к Настеньке еще более теплыми чувствами.

Перед отъездом с фермы султан повелел арендаторам начать выращивание огурцов.

* * *

Настенька перестала спать. Долгими ночами, наполненными запахами моря и большого города, доносящимися от высоких стрельчатых окон, она лежала на мягких подушках и думала. Мысли прыгали, как блохи по собаке, ей трудно было сосредоточиться, любое размышление соскакивало на беременность, и Настенька прижимала ладони к животу, пытаясь услышать биение новой жизни. Иногда ей казалось, что она чувствует внутри младенца, и даже мерещились крохотные ручки и ножки с совсем малепусенькими пальчиками, и вздернутый носик, и нежные завитки тонких волосиков назатылкеи, и обязательно – упрямый хохолок на макушке, который никак нельзя пригладить. Она знала, что все это лишь фантазии, но так приятно было отдаваться им, скользить по поверхности придуманного мира, как корабль по морским волнам. И не думать ни о чем больше.

Особенно о нательном крестике, который она сжимала в ладони. Сжимала так сильно, что к утру на коже появлялись кровоточащие ссадины.

В не долгих сонных провалах мерещился ей батюшка, облаченный, как для причастия, лицо его было красным, распаренным, а борода мокра, словно он только что вышел из бани. В руках батюшка держал золоченое кадило, из которого густыми клубами валил дым. Из сизых дымных облаков выступали исплаканные иконописные глаза с сочащимися каплями слез – иконы мироточили, пытаясь предостеречь от чего-то.

После таких снов Настенька подскакивала в постели, разбрасывая подушки, и лихорадочно целовала крестик, шепча и путая слова молитв. Потом подолгу плакала.

Решение давалось трудно, труднее, чем думалось ранее. Сны явственно предвещали несчастья, да и душа Настеньки противилась всеми силами тому, что она собиралась сделать. Но настоятельная необходимость и непрестанные мысли о рождении ребенка толкали ее вперед, не позволяя остановиться. Иногда в дворцовых переходах она встречала Махидевран Султан, почтительно приседала перед ней, но злобный взгляд прекрасной султанши пугал, по-прежнему напоминая пьяницу Яна, забившего насмерть жену и дочь. И чем больше рос Настенькин живот, тем более злобными становились взгляды султанши. Настенька даже приколола к кафтану булавку, спасаясь от злого глаза, хоть батюшка ей множество раз говорил, что все это языческие суеверия, не подобающие настоящей христианке.

– Я ж так, просто складочку подкалываю, – оправдывалась Настенька, поправляя булавку. – Просто складочка!

Но все было очень и очень непросто.

И все же, несмотря на все сомнения, Настенька в конце концов решилась. Придя в султанские покои, она нежно и скромно улыбнулась повелителю и вдруг огорошила его, произнеся:

– Ля иляха илля-Ллах, Мухаммад расулю-Ллах! – Нет никакого божества, кроме Аллаха, Мухаммед посланник Аллаха!

Сулейман даже не сразу сообразил, что это означает, настолько все произошло неожиданно. А когда понял – расцвел счастливой улыбкою.

– Нежная моя! Теперь ты мусульманка! – сказал он, ласково касаясь губами Настенькиного лба. – Я дам тебе новое имя. Ты будешь называться Хюррем – Смеющаяся.

– Хюр-рем! – повторила Настенька, примеряя это имя, будто новое платье. – Хюрр-ррем!

Звучало странно, но, впрочем, достаточно приятно. Настенька, нет, уже Хюррем, улыбнулась султану со смущенным очарованием и благодарностью.

С этого момента ее отношения с султаном обрели невиданную прочность, а Махидевран Султан перестала отходить от сына, опасаясь за его и свою жизнь. Ну а Хюррем частенько просыпалась по ночам, шарила рукою меж подушек, отыскивая одну заветную – ту самую, в уголок которой она зашила нательный крестик, спрятав его от недобрых глаз. Найдя, тащила подушку поближе, подсовывала уголок с крестиком под щеку, плакала горько и виновато, просила прощения, сама не зная толком у кого.

– Это все для тебя, мой маленький царевич, – шептала, охватывая увеличивающийся с каждым днем живот холодными ладонями. – Все для тебя. Господь видит, поймет…

* * *

На базаре только и говорили, что о султане Сулеймане и его наложнице Хюррем. Болтали о том, что эта самая Хюррем околдовала султана, что она – ведьма, что ее видели ночью на кладбище среди дряхлых старух и серых гулей, пьющих кровь, что именно поэтому султан не смотрит на других женщин, а злобная колдунья ходит к нему каждую ночь и дает волшебное питье, настоянное на кусках кладбищенского мяса и мертвой женской крови.

Сулейман, узнав о гуляющих слухах, долго смеялся, но Хюррем не разделяла его веселья.

– Как ты можешь веселиться, когда меня так оскорбляют? – спрашивала она, и глаза ее блестели от слез, а не от радости, как обычно. – Они говорят, что я ведьма, ворожея, что между нами нет любви, а только лишь мое колдовство.

– Ты напрасно волнуешься, нежная моя, – ответил Сулейман. – Простой народ всегда обсуждает дела сильных мира сего. Им кажется, что так они прикасаются к власти, разделяют ее с нами. И это служит им утешением в безрадостном течении дней.

– Я понимаю. – Хюррем кивнула, и прядь волос упала на белый лоб, подобно языку пламени. Сулейман залюбовался локоном, и стихи сами начали складываться в его душе. Эта женщина была его вдохновением, и он иногда втайне мечтал, что сможет стать не только повелителем мира, но и великим поэтом, чьи стихи будут жить еще долго после того, как люди забудут о самой династии Османов. Ведь смертны не только люди, вечность государственной власти – такая же иллюзия, как и человеческая жизнь. Но есть кое-что, что остается после того, как пыль времени покрывает все иллюзии. Машаллах!

– Ну раз понимаешь, то почему так расстраиваешься? – Султан коснулся пушистой пряди, и волосы прильнули к пальцам, будто ласкаясь. Тихий вздох ветерка пролетел над Топкапы, и в нем зазвучали слова:

Сулейман зажмурился, запоминая каждую букву. Мухибби не стыдно будет подписать это стихотворение. Оно из тех, что могут войти в вечность, пески времени соскользнут с гладких слов, как с полированной поверхности драгоценных камней, не оставив следа на сверкающих гранях.

– Нужно что-то делать, Сулейман, – сказала Хюррем и положила голову на плечо султана. Рыжие волосы рассыпались по его груди, цепляясь за рубиновые пуговицы кафтана, и у султана сердце вспыхнуло, словно пышные пряди были огнем, от которого нет спасения. – Сулейман, я не хочу, чтобы обо мне говорили такие гадости. Я не хочу, чтобы твою женщину называли колдуньей. И потом, это ведь оскорбление тебе лично – говорить, что ты околдован. Разве повелитель мира может быть околдован?

– Ты права, нежная моя, мой огонь, моя прохлада, моя сладость, мое горе и радость, – отозвался султан. – Это в самом деле неуважение. Оскорбление тебя – это оскорбление и меня, ведь мы с тобой – неразрывное целое.

Хюррем улыбнулась, и Сулейман улыбнулся в ответ. Его любимая больше не была опечалена, а что еще нужно для счастья?

С утра базары заполнились соглядатаями. Они покупали и продавали, болтали с торговыми людьми и посетителями рынков, пили шербет и ели лукум, заходили в дома, любовались танцующими красавицами, усаживали их себе на колени, кормили сладостями из рук, и все спрашивали, спрашивали, спрашивали… В самом ли деле Хюррем Хатун ведьма? Действительно ли она очаровала повелителя мира? А кто видел ее на кладбище с гулями? Некоторые отдавали акче повелителя продажным женщинам, разделяли с ними чашу вина и ложе, и посреди любовных утех продолжали опасные расспросы. Но толку от этого было мало. Каждый слишком ценил свою голову, чтобы сказать незнакомцу что-либо крамольное, пусть даже этот чужак сладко улыбался и платил за съеденное и выпитое, не жалея серебряных монет. Такая щедрость представлялась особенно подозрительной, и чем больше серебра сыпалось из карманов соглядатаев, тем молчаливее становились люди вокруг.

Но были и невоздержанные на язык, отчаявшиеся в своей жизни, неудачники, забывшие о счастье. Эти с удовольствием поддерживали любую беседу, лишь бы их чаши и тарелки не пустели.

Неважно, что за жирный плов или сладкую пахлаву можно было поплатиться жизнью – разве же это жизнь, когда каждый день наполнен тяжким трудом, а каждая ночь является лишь краткой передышкой перед новыми мучениями…

– Эй, Серкан-эфенди, что ж ты не пьешь? – Мустафа, хозяин небольшой фермы в дне езды от Стамбула, подтолкнул локтем сотрапезника. С этим эфенди он познакомился только утром, когда привез на рынок товар – свежие овощи и фрукты. Акче, вырученные за продукты фермы, приятно оттягивали пояс и веселили душу. Сам бы Мустафа ни за что не пошел бы в дом, где наливают вино и пляшут продажные женщины, пожалел бы денег, ведь каждая монетка доставалась тяжким трудом. Но новый знакомый потащил чуть не силой, обещая заплатить за все, и Мустафа не удержался. К тому же эфенди был не стар, казался зажиточным – вон как лихо разбрасывал серебро, говорил, что у него есть собственный дом, но нет семьи, и фермер уже прикидывал – не сосватать ли старшую дочь, которая уже ночи напролет плакала, вымаливая у Аллаха жениха.

– Да пью я, пью! – отозвался Серкан. Он поднял чашу, чуть не расплескав тягучее густо-вишневое вино, сладко пахнущее грехом и осенними садами. – Ты лучше посмотри, какие красавицы тут! – указал на танцующих меж посетителями кабака женщин, встряхивающих тяжелыми бедрами, поводящих плечами.

Женщины и впрямь были хороши – Серкан умел выбирать заведения с красавицами. Он никогда не переступал порог портовых кабаков, а если по долгу службы и приходилось заходить в такие заведения, то старался там не есть и не пить, а тем более – не прикасаться к тамошним женщинам. Всем ведь известно, что моряки привозят из дальних походов множество опасных болезней и щедро делятся ими с портовыми женщинами, одаряя красоток не только золотом и украшениями, но и паршой, язвами и дурной кровью. Даже чума, недавно косившая Стамбул, пришла из-за морей через порт.

Но в кабаке, куда Серкан притащил фермера, женщины были другого сорта. Холеные, в изысканных платьях, искусницы в танцах и пении, они выбирались хозяином за красоту и острый ум, к ним ходили учителя, и любая из них могла бы украсить султанский гарем – по крайней мере, посетители заведения были в этом уверены. Но никто не знал, что хозяин получал дополнительный доход, позволяющий придавать кабаку определенный блеск, и доход этот шел прямо из кошельков великого везиря, который непременно желал знать все, что говорят, а особенно то, о чем молчат простые люди. Так что женщины в этом заведении были мастерицами развязывать не только кошельки честных мусульман, но и их языки и служили отличным подспорьем соглядатаям.

– Нет, ага, ну ты посмотри только туда… – Серкан, притворяясь опьяневшим, тыкал пальцем в рыжеволосую красотку с маленьким бубном, извивающуюся, как змея, купающаяся в горячей пыли. – Посмотри на нее! Говорят, что она так же красива, как сама Хюррем Хатун!

– Да нет! – Мустафа всмотрелся в женщину, и она немедленно подтанцевала поближе, повела плечами, выставляя на обозрение фермера пухлые белые груди, едва прикрытые тонкой полупрозрачной тканью. – Разве что такой же масти. Так что толку? У меня вот кобыла есть в точности такого же окраса, как кобыла султана – я видел, когда войско в поход отправлялось. Но разве ж их можно сравнивать?!

– Правильно, правильно говоришь, – закивал Серкан. – Султанша – самая прекрасная женщина в мире, так говорят! – Он наклонился к Мустафе и зашептал ему прямо в ухо: – А вот еще говорят, что она колдунья. Будто бы околдовала нашего султана, поэтому он на других женщин и не смотрит.

– Глупости! – решительно ответил Мустафа и глотнул вина. Немного пролилось, и мелкие капли запутались в его густой бороде, рубиново сверкая в белых и черных прядях. – Можно подумать, что каждому мужчине нужно много женщин. Вот у меня, например, одна жена. Так точно тебе скажу: больше и не надо. С одной бы справиться, а уж если бы их больше было, я бы уже давно покинул этот мир, так было бы тяжко жить!

– Это вряд ли, – засмеялся Серкан. – Может, две жены тебе и много было бы, но вот если бы у тебя была наложница, так это ж совсем другое дело! Наложница обязана была бы тебя слушаться, была бы всегда почтительна и приветлива. И потом, ты же должен знать, что у наложниц никогда не болит голова! А у жены, наверное, частенько побаливает, скажи, Мустафа-ага?

– Бывает, – ухмыльнулся Мустафа. – Я даже как-то хотел пожаловаться кади, что жена не исполняет свой долг супружества, развестись хотел. Вот головные боли и прошли. Ну а сейчас у меня чаще голова болит, чем у нее. Как посмотрю на ее седые волосы, на дряблые бедра и иссохшую грудь, такая головная боль начинается, что хоть лекаря зови!

– А я о чем! Тебе нужна наложница! – Серкан игриво подтолкнул Мустафу локтем в бок. – И головные боли бы у тебя сразу прошли. Интересно, а у Хюррем Хатун часто болит голова? И что тогда делает наш повелитель?

– Так у повелителя целый гарем! – вздохнул Мустафа. – Сплошные красавицы. Он там – как в раю среди гурий. Машалла!

– А говорят, что он на этих гурий и не смотрит. – Серкан упорно гнул свою линию. – Это только из-за колдовства молодой хатун, точно тебе говорю.

– Не-еее! – Мустафа выпил еще. Вино ему нравилось, веселило душу, согревало сердце. – Думаю, что повелителю, как и мне, просто хватает одной женщины, если у нее, конечно, голова не болит. А про хатун говорят, что она отличается редким здоровьем и с головой у нее все в порядке. Никогда не болит.

– А вот давай попробуем, – предложил Серкан. – Купим тебе наложницу, а ты потом скажешь – хватает тебе одной женщины, или все же хорошо, когда в доме кроме жены еще и наложница имеется.

Мустафа не имел привычки пить вино и опьянел довольно быстро. Слова нового друга показались ему разумными. И в самом-то деле – почему бы и не попробовать? Тем более что жена так и не подарила ему сына, лишь дочери заполняли небольшой домик фермера. Раньше-то Мустафа все надеялся, что вот-вот родится сын, но в последнее время надежда сменилась унылой покорностью судьбе – жена была слишком стара, чтобы понести, и оставалось рассчитывать только на зятьев. Но наложница – совсем другое дело. Вдруг и правда повезет. И будет сын…

Мустафа так разомлел от вина и мечтаний, что даже не сразу заметил, что приятель уже тащит его по улице к невольничьему рынку.

– Эй, Серкан-эфенди, куда это мы идем? – удивился фермер, осознав, наконец, свое положение. – У меня и денег-то нет, чтоб покупать наложницу.

– Я куплю! Сам куплю для тебя наложницу! В подарок! – ответил Серкан. – Только чтоб доказать тебе, что мужчине нужно много женщин.

– Ну ладно, раз сам купишь… – Мустафа покорно побрел за приятелем. Вино все еще бродило в его голове, замутняя разум, и жаркий влажный ветер, налетающий с моря, еще больше туманил глаза, заставляя видеть то, чего не было.

На рынке Серкан выбрал рабыню подешевле, вздыхая про себя, что служба повелителю, а особенно желание отличиться ведут к таким расходам. Две сотни акче за невольницу! Еще и свои пришлось доложить… А невольница-то не так уж и молода да и не слишком красива. Но плечи у нее широкие, зубы все целы – Серкан сам проверил, задирая женщине губы, как лошади, да и цвет лица ровный, кожа гладкая, бедра тяжелые, а груди – как дыни на бахче. В общем, и к грубой работе годится, и рожать еще может. Продавец сказал, что невольницу эту какой-то бей из гарема своего выгнал, будто бы с евнухом прелюбодействовала. Правильно говорят, что гарем можно доверить только тем, кого кастрировали еще маленькими мальчиками, а вот те, кто стал евнухом в юношеском возрасте, подвержены желаниям, вида женщин выносить не могут, так и рвутся к ним на ложе.

– Ну что, хороша рабыня? – спросил Серкан у Мустафы. Тот оглядел покупку, пощупал тугую грудь, ухмыльнулся.

– Хороша, еще как хороша. С моей-то женой и не сравнить. Прямо луна с небес в руки упала. Спасибо тебе, эфенди!

Договорились встретиться через неделю на рынке.

– Ты, Серкан-эфенди, приходи, я привезу свежие овощи и фрукты, возьмешь столько, сколько тебе надо. Для тебя ничего не пожалею! – обещал на прощание Мустафа.

Довольный, фермер направился домой. В поясе уютно лежали серебряные акче, вырученные за товар, ослик, нагруженный мешками с лакомствами и тканями, весело постукивал копытцами, а следом послушно брела невольница, таща узел с пожитками. Мустафа чувствовал себя счастливым.

Правда, подойдя к ферме поближе, он ощутил, что счастье уменьшается, сменяясь страхом. Жена его была женщина грозная, а старческая немощь ее проявлялась лишь в постели. Во всем же остальном она была истинной главой семейства, держала в страхе и почитании не только дочерей, но и мужа. Но, осмотрев еще раз невольницу, Мустафа приободрился.

– Да мужчина я или нет?! – вопросил он безмятежную небесную синь. Небеса промолчали, и Мустафа вздохнул. Он предчувствовал скандал, который устроит жена, и холодок бежал по вспотевшей спине.

– Господин, дайте воды, – попросила невольница, впервые заговорив с хозяином. Мустафа даже вздрогнул. – Жарко, очень пить хочется, да и устала я.

Мустафа подал ей небольшой мех с водой. Невольница глотнула, поморщилась – вода была теплой, попахивала плохо выделанной кожей и гнилью, но все же утоляла жажду.

– Мы скоро придем, господин? Я голодна…

– Скоро, очень скоро, – отозвался Мустафа, ежась. – А зовут-то тебя как?

Ему хотелось поговорить, отвлечься от пугающих мыслях о жене.

– Айгуль. – Невольница гордо улыбнулась. – Но вы, господин, если хотите, можете дать мне новое имя.

– Айгуль? Луна, значит. – Мустафа одобрительно помотал головой. Имя ему понравилось. Когда-то он согласился жениться на своей жене только потому, что посчитал ее имя счастливым для брака – Эмине, что значило «надежная». – Будешь освещать мои сны!

Мустафа взбодрился. Имя наложницы было счастливым, и она наверняка подарит ему столь желанного сына. Ну а жена… ну, покричит, конечно, немного, а потом сама же радоваться будет. Не придется ей мучиться с супружеским долгом, пройдут вечные головные боли. Да и по хозяйству невольница поможет. Вон какая крепкая, сразу видно, что работать будет как пчелка.

Фермер заблуждался, и это выяснилось очень быстро – стоило только переступить порог старого домика. Эмине не слушала никаких резонов, а кричала так, что сосед, заглянувший узнать последние столичные новости, поначалу решил, что в доме кого-то убивают.

– Дурень ты дурень! – голосила Эмине, захлебываясь криком и слезами. – Зачем привел этот позор на мою голову? Можно подумать, что ты такой уж знатный всадник, что тебе молодая лошадь нужна! Да ты ж и пяти минут в седле не можешь продержаться!

Сначала, увидев слезы жены, Мустафа даже решил уступить ей и отвести невольницу обратно на рынок. Но после оскорбления своего мужского достоинства уперся.

– Замолчи, злосчастная! – заявил фермер. – Ты так и не смогла подарить мне сына. Зря я на тебе женился. А если будешь продолжать кричать, так и разведусь немедленно!

– Ах ты! – Эмине даже задохнулась от возмущения. Но утихла, лишь сверкала злобным взглядом то на мужа, то на невольницу. Черная ревность и страх рвали ее сердце на части. Не раз приходилось женщине слышать истории о таких вот рабынях, которые рожали сыновей, а потом законная жена оказывалась на улице, никому не нужная и нищая.

К вечеру в фермерском домике настала благостная тишина, и семейство собралось ужинать. Мустафа, предвкушая приятную ночь с невольницей, затребовал крепкий бульон, надеясь, что это блюдо поспособствует зачатию сына.

Ох, напрасно Мустафа заговорил о бульоне! Жена его, промолчав почти весь день, все время мучилась вопросом – как отомстить неверному мужу, как его помучить. Услышав же о бульоне и предстоящей ночи, она и вовсе потеряла остатки разума, осталась только злоба. И, подавая бульон, Эмине не выдержала – со всем отчаянием и обидой она опрокинула чашку с горячей жирной жидкостью прямо на голову мужа.

Какой же поднялся крик и вой! Мустафа крутился на месте, вопя от страшной боли – проклятый бульон обжег ему голову, потек по лицу, оставляя багровые дорожки, покрытые волдырями. Дочери бросились поливать отца водой, но это не помогало – жир прилипал крепко, не смывался холодной водой, и становилось только больнее. Ну а невольница, увидев волдыри, вспухающие на щеках Мустафы, клочки волос, в которых запутались кусочки вареной морковки и лука, вдруг весело расхохоталась и продолжала смеяться, пока фермер вертелся, разбрасывая в стороны тарелки и горшки.

Когда же все немного успокоилось, а боль притихла, Мустафа грозно осмотрел домочадцев. Эмине сияла от счастья, а невольница все еще хихикала. Лишь дочери казались огорченными и испуганными.

– Ах, вы так? – Мустафа скрипнул зубами. – Ну хорошо же!

Несколько палок он обломал о спины жены и невольницы. Эмине и Айгун обе были в синяках с ног до головы, и им уже не хотелось смеяться.

Через неделю фермер, довольный и гордый собой, явился на столичный рынок, ведя ослика, груженного тяжелыми корзинами со свежими овощами и фруктами. Серкан поджидал его с нетерпением. Едва дождавшись, когда Мустафа продаст привезенный товар, потащил его в кабак.

– Ну что, ага, как теперь думаешь – довольно ли мужчине одной женщины? – спросил Серкан, щедро подливая вино в чаши.

– Не знаю, как кому, – ответил возгордившийся фермер, поглаживая бороду. – Я вот и с двумя справляюсь отлично. И если будет воля Аллаха, то в должное время моя невольница подарит мне сына.

– А как же твоя жена? Ты же говорил раньше, что тебе вполне хватает и одной женщины! – удивился Серкан.

– Наверное, ты был прав, – покачал головой Мустафа. – Только колдовством и можно объяснить, что я всю жизнь так думал. Но оказывается, от колдовства очень просто избавиться. Достаточно побить ведьму палкой как следует – и колдовства как ни бывало!

– Значит, если бы наш повелитель как следует побил палкой Хюррем Хатун, то смог бы тогда наслаждаться и другими женщинами в гареме? – Серкан подмигнул направо и налево, но Мустафа ничего не заметил.

– Я думаю, – важно ответил он, – что повелителю следовало бы попробовать этот способ. Глядишь, и Хюррем Хатун стала бы тихой и покорной, как и полагается правоверной мусульманке.

Напрасно Мустафа пил вино, напрасно водил дружбу с соглядатаем. Плохо для него это закончилось. За неуважительные слова о султане и его семье фермеру отрубили голову, а потом носили ее на палке по всему столичному рынку, пока кожа не ссохлась от черноты, крича о преступлении несчастного. Серкан получил пять сотен акче за раскрытие заговора против повелителя, которые благополучно потратил по кабакам на непотребных девок. Ну а невольница Айгуль в положенный срок родила – как и мечтал Мустафа. Правда, родилась опять девочка, но фермер об этом уже не узнал.

После казни нескольких таких глупых фермеров громкие разговоры о колдовстве Хюррем Хатун утихли. Правда, по углам все равно об этом шептались, но вслух уже говорить побаивались. Зато погромче болтали о том, что Хюррем Хатун зря притворяется правоверной мусульманкой. Сразу видно, что она не отказалась от христианства и наверняка читает свои нечестивые молитвы во время намаза. А иначе с чего бы ей требовать, чтобы у султана не было других женщин? Это же как раз у христиан положено иметь только одну жену! Да-да, Хюррем Хатун не мусульманка, и ежели поискать повнимательнее, то у нее найдется и крест!

* * *

Султан отправился в поход – завоевывать новые земли, распространять веру Аллаха по Европе, расширять Османскую империю, но жизнь Топкапы текла так же размеренно и привычно, как и в его присутствии. Разве что девушки в гареме немного скучали, лишившись обычного своего развлечения: угадывать, кто именно в следующую ночь взойдет на султанское ложе, кому повезет пройти по золотому пути. Правда, в последнее время это развлечение стало пустым, ведь султан не желал видеть никого, кроме Хюррем Хатун. Но все могло измениться в любой момент. Уж в гареме это было хорошо известно. Сегодня – любимая наложница, а завтра – тоска и печаль одиночества в просторных покоях. Достаточно посмотреть на Махидевран Султан.

А Настенька никак не могла свыкнуться со своим новым именем. Когда к ней обращались как к Хюррем Хатун, она даже вздрагивала. Все время казалось, что ее принимают за другую, будто она притворяется кем-то. Особенно тяжело было со служанками – раньше у Настеньки никогда не было служанок.

– Хюррем Хатун, какое платье вы хотите сегодня? – спрашивали у нее, а она и не знала, что ответить. Дома все было просто: одно платье праздничное, одно будничное, да еще в сундуке лежало свадебное платье, которое Настенька сама шила и вышивала долгими зимними вечерами, мечтая о будущем семейном счастье.

– Хюррем Хатун, вам очень подойдут вот эти серьги, – ей протягивали шкатулки и коробочки, наполненные драгоценностями – подарками султана, а Настенька даже не знала толком, как все это носить.

И все время это обращение – Хюррем Хатун… Впору растеряться.

Настенька понимала, что новое имя – самый нежный подарок султана. И что этому подарку даже больше, чем всем тканям и драгоценностям, больше, чем новым просторным покоям и личным служанкам, завидуют все в гареме. Особенно Махидевран Султан. Но не чувствовала она себя Хюррем Хатун. Никак! И мусульманкой не чувствовала, хоть и тщательно соблюдала все обряды – Аллах упаси, еще заметит кто, что она по-прежнему крестится потихоньку да молитву читает перед сном, прося доброго Боженьку разбудить ее с утра, не позволить умереть во сне и без покаяния.

Она все еще была Настенькой. Смешливой девчонкой, которая обожала передразнивать всех вокруг, чей смех был похож на россыпь серебряных колокольчиков, а рыжие волосы вечно торчали во все стороны. Настенькой, которая пела тонким детским голоском печальные протяжные песни, танцевала до упаду в овинах во время Масленицы, знала больше всех колядок во всей округе и вышивала самые красивые рушники в деревне. Настенькой, которая в лесу не боялась никакого зверя – ни ползающего, ни летающего, ни переваливающегося на четырех лапах, а умела поговорить с любым: что с зеленой гадюкой, свернувшейся на клюквенной кочке, что с медведицей, лакомящейся малиной, что с кукушкой, насмешливо кричащей с верхушки сосны.

Новая жизнь казалась ей чудным сном, волшебной сказкой. Вот проснется с рассветом – и с утренним туманом растают дивные видения. Не будет больше султана, который смотрит на нее обожающими глазами, служанок, что с поклонами подают еду и питье, странных нарядов и удивительных подушек, шитых золотом и серебром. А вновь увидит Настенька старую хатку, вросшую в землю почерневшими от времени бревнами, соломенную крышу, низко нависающую над россыпью весенних первоцветов, батюшку, что при свете лучины бормочет, читая Писание, матушку, хлопочущую у плиты, а в низкое слюдяное оконце заглянет неяркое солнце, разбившись на множество разноцветных искорок…

Из этого сна ничего не жалко было Настеньке, разве что султана. Так бы и смотрела на него, и насмотреться не могла!

Но, открывая глаза, видела она перед собой служанок, раскладывающих перед юной любимицей повелителя роскошные одежды, серебряную посуду, непривычную еду, от которой ныл живот, а за высоким стрельчатым окном шумел огромный город. И пахло не сырой землей и густой, влажной зеленью, а морской солью, рыбой, тяжелой сладостью экзотических цветов, да из бедных кварталов и от невольничьего рынка доносил ветер вонь пота и фекалий, да сухая пыль влетала в распахнутое окно, оседая на волосах, припорашивая их тусклой сединой.

Когдастало известно о беременности Настеньки, служанки начали суетиться вокруг нее еще больше. И почтения к ней прибавилось. Еще бы, она ведь уже была не просто гюзде – любимица, но икбал – принявшая семя султана, которое дало росток. Настенька же к своей беременности относилась как к должному: она обещала султану родить сына, и вот – она его уже носит под сердцем. И вкусы ее оставались так же просты, как в те времена, когда она бегала босиком по родным лугам.

Вот только не знала Настенька, как ее простота отзывается в султанском дворце.

Венецианский повар, готовивший деликатесы для особо привередливых султанских наложниц, только всплескивал пухлыми ладонями, услышав новые требования.

– Да где ж я возьму эту квашеную капусту? Да как ее готовят? Соленые огурцы! Да где ж это видано?! – возмущался он. – Такое только простолюдины едят в варварских странах. А вот цыпленок, фаршированный перепелиными яйцами, утиная грудка в кисло-сладком соусе… Посмотрите вот на это! Печеночка! Воздушная прямо! Настоящая fegato alia veneziana, сам дож Венеции не отказался бы отведать! А ей какие-то огурцы подавай! Капусту! Где ж это видано?!

Венецианец наотрез отказался готовить блюда, требуемые молодой госпожой. Темница, в которой повара держали неделю, не помогла его кулинарным талантам – он попросту не знал, с какой стороны подойти к квашеной капусте или огурцам в меду, да и сами огурцы были для него небывалой диковиной.

Стамбул – великий город, в котором можно найти все, что пожелает душа. Это смешение ароматов и наций, вероисповеданий и даже законностей, диковинная похлебка, вечно кипящая на огне, иногда выплескивающаяся с клубами пара на раскаленную поверхность плиты, если крышка закрыта слишком плотно. Если чего-то нет в Стамбуле, значит, этого нет и во всем мире.

Один из янычар привел в Топкапы повара, родом из украинских земель – здоровенного мужика с гладко выбритой головой и лицом, лишь запорожский оселедец обвивался вокруг уха да длинные висячие усы касались груди. Алые шаровары его были так широки, что из них вполне мог бы получиться парус на небольшой корабль, белая вышитая рубаха была стянута шелковым кушаком высоко, прямо под грудью – уж очень выпирал живот, будто мужик проглотил арбуз. Из холщовой котомки, незаметно повисшей на плече, торчали деревянные ложки, пучки ароматных трав и прочие принадлежности поварской профессии, коей он, по его же утверждению, владел в совершенстве.

– Огурчики в меду? Госпожа просит? – Украинец только пожал плечами, и длинные усы его нахально дрогнули. – Да вы только принесите мне огурчики, а я уж приготовлю. Она будет довольна.

О, Аллах! Легко сказать – принесите огурцы, а взять-то их где? Вот уж чего не было на стамбульских базарах, кишащих людьми и товарами так густо, как блохи на бездомной собачонке. Специально снаряженная фелука помчалась к крымским берегам за вожделенными огурчиками. Для маленького шахзаде, что носила под сердцем юная икбал, ничего не жалко. Пусть султан не сможет сказать, что не сделали все, что возможно. Пусть просветлятся очи его, когда он увидит свою любимицу здоровой и улыбающейся.

Новый повар размашисто перекрестился на купола мечетей и принялся за дело. Не прошло и недели, как на столе юной икбал появились все требуемые блюда: и похрустывающая капусточка, источающая острый аромат, в которой ярко горели шарики алой клюквы, и кислые огурчики, и многое другое, о чем Настенька с тоскою вспоминала, думая о родном доме.

И Настенька продолжала чувствовать себя в волшебной сказке. Она гуляла по саду, шутила со служанками, собирала огромные охапки роз, которые расставляла в своих покоях, читала и перечитывала письма султана да писала ему ответы, вкладывая в вычурную вязь чужого языка всю любовь, которой полно было ее сердце. Все изменилось в один день.

Как обычно, Настенька с самого утра, едва позавтракав, отправилась в сад в сопровождении служанок. Неподалеку маячили охранники – не дай Аллах, молодая госпожа споткнется, упадет, а вдруг еще змея случайно заползет на зеленую лужайку. Да мало ли какая беда может приключиться. Султан потом никого не пожалеет. Так что лучше понаблюдать, своя ж голова целее будет.

– На качелях бы покачаться, – вздохнула Настенька, срывая у края дорожки фиолетовый колокольчик. Он напоминал о родном доме, и у девушки защемило в груди. Вот бы посмотрели на нее родители, то-то порадовались бы дочкиному счастью!

– Да как можно, госпожа! – в один голос воскликнули служанки. – На качелях! Надо ж такое придумать!

И они наперебой начали рассказывать девушке, как опасно в ее положении даже думать о качелях. А голова закружится? А ведь и упасть можно! Маазаллах! Пусть Аллах защитит от таких ужасов!

У Настеньки и в самом деле закружилась голова от кудахтанья служанок, и она свернула на заброшенную аллею, усаженную по краям рододендронами. Их жирные глянцевые листья важно покачивались, и это почему-то очень веселило девушку.

Неожиданный крик, раздавшийся где-то неподалеку, остановил ее неспешную прогулку.

– Что-то случилось! – Настенька побежала на крик, не обращая внимания на служанок, что пытались остановить ее. Аги заспешили следом, нервно ощупывая рукояти сабель. Крик в саду Топкапы не сулил ничего хорошего.

И точно. Поблизости от конюшен, рядом с роскошным розовым цветением, под сенью бальзамных деревьев и ливанских кедров, в ряд выстроились мальчишки, одетые в униформу дворцовой кухни. Перед ними вышагивал янычар из дворцовой охраны, взмахивающий остро отточенным мечом.

– Ну, кто-нибудь признается? – резко выкрикнул янычар, оглядывая осунувшиеся и заплаканные мальчишечьи лица. Тишина была ему ответом, только свистнул негромко ветер, едва пошевелив мясистые листья громадного фикуса. – Что ж, хорошо, – кивнул стражник.

И вдруг без всякого предупреждения, даже не изменившись нимало в лице, вспорол живот ближайшему мальчугану. Сизый окровавленный ком вывалился наружу, распавшись склизкими змеями. Мальчишка рухнул на песчаную дорожку. На комок кишок налипли песчинки, как блестящие драгоценные камушки, заиграли в солнечных лучах. Стражник склонился над мальчиком.

– Не он… – задумчиво пробормотал, выпрямился и так же деловито ткнул острой сталью следующего.

Настенька пронзительно закричала, метнулась было вперед, но служанки удержали ее.

– Нельзя, госпожа, нельзя, – зашептали в уши, хватая за руки.

– Да что ж здесь происходит такое?! – воскликнула Настенька. Все увиденное казалось кошмаром, внезапно вторгшимся в волшебную сказку. Резкий железистый запах крови, вонь разорванных внутренностей перебивали нежные цветочные ароматы. Настенька скрутилась в рвоте, давясь и кашляя. Служанки поддерживали ее под руки.

– Немедленно узнайте, в чем дело, – приказала Настенька, и впервые в ее голосе прорезались нотки настоящей госпожи гарема.

История оказалась проста: на кухне пропал огурец, предназначенный для стола юной икбал. Настенькин огурец. Кто-то из кухонных мальчишек не удержался и стащил диковинное лакомство, ради приготовления которого в Топкалы даже привели нового повара. Они никогда не видели огурцов, эти мальчишки, а уж тем более таких чудных – в меду. Никто не сознался в краже, и виновного стали искать простым и надежным способом – вспарывая животы, чтобы узнать, кто именно съел огурец.

– Пойдемте, госпожа, пойдемте, – служанки тянули ее в сторону. – Нужно уходить. А мальчиков вылечат. Да-да, вылечат обязательно. Тех, кто не виноват. Вон и лекарь стоит…

– Нет, я подожду, – заявила Настенька. Платье ее было заляпано рвотой, на лице проступили алые пятна, и она, никогда не отличавшаяся красотой, перестала быть даже милой. Зато куда-то исчезла всегдашняя неловкость, и спина ее гордо выпрямилась, как и положено настоящей икбал, носящей под сердцем шахзаде.

Виновным оказался пятый мальчишка – в его желудке обнаружились остатки огурца. Юного вора, кричащего от боли и ужаса, уволокли в сторону. Ему должны были отрубить голову, ведь воровство должно быть наказано. Ну а четверых невиновных отдали лекарю, который тут же захлопотал вокруг них, вкладывая в распоротые животы комки кишок, промокая кровь и слизь чистыми тряпицами.

– В лазарет их, всех в лазарет, – скомандовал лекарь.

Настенька дождалась, когда мальчишек унесли, и лишь потом медленно двинулась ко дворцу. Она больше не обращала внимания на окружающую экзотическую прелесть султанского сада. Дивные деревья и кустарники не занимали ее воображение, вместо аромата роз она ощущала кровавую вонь. Губы девушки были сжаты плотной ниточкой, две морщинки залегли в уголках рта, а одна прорезала чистую гладь лба.

Расшитые золотом и камнями туфли мягко шаркали по садовой дорожке. Цветы наклоняли яркие головки, а озорной ветерок, налетавший с моря, дергал кудрявые рыжие пряди. Настеньки больше не было. Она умерла там, около султанских конюшен, вместе с мальчиком, съевшим огурец. По саду Топкапы, гордо выпрямив спину и подняв подбородок, вышагивала Хюррем Хатун, будущая султанша, готовящаяся подарить повелителю мира наследника.

* * *

По террасе гулял свежий ветерок с моря, веял приятной прохладой. Жаль, что кроме прохлады он нес портовые запахи – гниющей рыбы да просмоленного дерева, но невозможно ведь иметь все сразу. Хатидже Султан вздохнула, тронула пальцем лукум в тарелке, подумала, оторвала толстую округлую виноградину, густо-фиолетовую от зрелости, бросила ее в рот. Раскусила. В горло потек кисло-сладкий сок, охлаждая приятно, нежно. Хорошо когда в покоях есть терраса. В ее покоях тоже есть, но у Валиде Султан, конечно, и покои богаче, и терраса куда как больше. Хатидже Султан отогнала крамольные мысли. Уж ей-то никогда не стать Валиде Султан, недоступно. А недоступного незачем и желать, только душу травить.

Она посмотрела на мать и еще раз тихо вздохнула. Валиде Султан, несмотря на то, что уже разменяла пятый десяток и родила девятерых детей, сохранила гордую стать завоевателей-Гиреев в сочетании с тонкой красотой лица. На гладкой коже не было ни единой морщинки, только шея состарилась – кожа утратила упругость, стала вялой, но потерявшую красоту шею Валиде Султан закрывала роскошными ожерельями. Не будь она вдовой султана Османской империи, даже сейчас нашлось бы много мужчин, что пожелали бы ввести ее в свой дом. Хатидже нечего было и мечтать сравняться красотой с матерью. Рядом с ней она всегда чувствовала себя некрасивой и незначительной. Ах, вот если бы выучиться хотя бы так подзывать служанок, как мать! Один легкий кивок и почти незаметное движение кисти – воплощение повелительной изысканности. Сама же Хатидже размахивает руками, как обычная деревенская девка, и с головы при этом чуть не падает роскошный венец, дай покрывало вечно путается. Зато ее брат – султан, и отец был султаном! Хатидже Султан вздернула голову, вновь чуть не уронив венец.

Хатидже Султан уже полтора года как вернулась к матери после смерти мужа. Искандер-паша был хорошим человеком, но увы, слишком стар, да еще и не отличался крепким здоровьем. Их брак продлился несколько месяцев, а затем Хатидже осталась одна – ни мужа, ни детей. Она вернулась к привычной жизни рядом с матерью, постаравшись забыть о не долгом брачном союзе. Правда, теперь, когда ее брат Сулейман занял престол отца, вновь начались разговоры о замужестве. Не удивительно, ведь сестра султана – разменная монета, с помощью которой повелитель покупает верных слуг. Если же слуга перестает быть верным, его казнят, а «монету» передают другому. Жизнь проста…

Хатидже Султан надеялась, что не нее выдадут замуж первой. Ведь есть еще Шах-и Хубан, младшая сестра, которой едва сравнялось одиннадцать лет. Ей будут подбирать мужа в первую очередь, а уж до молодой вдовы очередь дойдет лишь потом. Хатидже не слишком хотела замуж, воспоминания о браке были не слишком приятными. Да и откуда им быть иными, если юную девушку отдают старику, и вместо обещанных радостей ей достается уход за больным. Увы, Валиде Султан уверила старшую дочь, что недолго ей осталось ходить вдовой, ведь Шах-и Хубан еще слишком молода, а Хатидже в свои двадцать четыре года полностью созрела для нового брака.

Пока же Хатидже жила размеренной жизнью гарема рядом с матерью и старалась не забивать себе голову мыслями о будущем. Все равно решать будет не она, так зачем же волноваться понапрасну. Что будет, то и будет. Иншаллах!

Развлечением для молодой вдовеющей султанши были визиты Махидевран, которая приводила маленького шахзаде Мустафу. Хатидже любила племянника. Глядя на него, она сожалела, что не имеет собственных детей. Они утешили бы ее и в неудачном браке, и в раннем вдовстве.

Мысли Хатидже плавно перетекли с Махидевран к новой любимице Сулеймана, которая уже носила его ребенка.

– Валиде, как вы думаете, Сулейман действительно любит эту Хюррем, или Махидевран просто ослепла от ревности? – обратилась она к матери, лениво покусывая гранатовые зернышки, вымоченные в меду.

Айше Хафса Султан, дочь крымского хана Менгли Гирея, мать правящего султана и вдова предыдущего, носящая самый высокий титул Османской империи, доступный для женщин, лишь пожала плечами. Махидевран слишком много болтает, не удивительно, что сын отвернулся от нее. Мужчины устают от глупых и болтливых женщин. Но отношение Сулеймана к Хюррем все же слегка беспокоило Валиде.

– Хатидже, солнышко мое, – Айше Хафса повернулась к дочери. – Может, тебе стоит поближе познакомиться с Хюррем?

Хатидже Султан послушно кивнула. Это может быть даже интересным и всяко развлечет в монотонности гаремной жизни. Тем более что о Хюррем Хатун говорят, будто она очень веселая, с ней не соскучишься, даже султан смеется, разговаривая с ней.

– Конечно, Валиде, я прямо сейчас схожу навестить ее. Она недавно плохо себя чувствовала, лекарки сказали – из-за беременности. Вот я и зайду, узнаю, как ее здоровье.

Хатидже поднялась, присела перед матерью почтительно, направилась к двери. Валиде Султан смотрела ей вслед, задумчиво качая головой: дочь ее не отличалась статью, как положено бы потомку рода Гиреев и Османов, не было в ней ни красоты, ни изящества. Да и здоровье у нее слабовато. Но она султанша, дочь султана, сестра султана. И нужно подумать о ее замужестве. Тем более что интересы государства этого требуют.

Ну а что касается Хюррем… Тут еще необходимо как следует подумать. Если Сулейман в самом деле влюбился в славянскую наложницу, то придется принять решительные меры. Султану не положено любить какую-то одну женщину, предпочитать ее всем остальным. Иначе что будет с государством?

Айше Хафса была воспитана в жестких традициях гаремов и очень хорошо знала все правила и обычаи. Она, дочь хана, жена султана, терпела многое – ведь так велели традиции, и султанша не противилась им. Традиции – основа, на которой покоится государство, поэтому их разрушать нельзя. Султан Селим не сделал ее счастливой, но она и не ожидала женского счастья. Политический брак – это то, к чему ее готовили с младенчества, то, что следовало из ее происхождения, из всей истории рода. То, что она стала женой султана Османской империи, уже удача, так что нельзя требовать большего. Султан был жесток, не зря его прозвали Грозным. Айше Хафса рожала ему детей, но и другие женщины посещали его ложе – и султанша молча терпела это. У султана Селима был еще один гарем – из мальчиков-кастратов, и султанша делала вид, что так и должно: нередко на ложе их было трое, когда Селим решал, что присутствие мальчика разнообразит удовольствие и добавит ему мужской силы. Даже побои не выводили ее из равновесия. Она была женой султана, разве можно желать большего? У нее были дети, и это уже счастье. Один из ее сыновей должен был стать султаном, и Айше Хафса жила в ожидании этого момента. И тогда, когда Сулейман взошел на трон отца, она поняла, что такое счастье.

Сулейман стал султаном, и весь мир склонился перед ним, признав его повелителем. Солнце и звезды загорались по его слову, Луна округлялась и опадала в тонкий серп месяца под его взглядом.

Чего же еще ему желать? Благо государства – вот его счастье. Но похоже, что он возжелал еще и счастья любви, как будто мало удовольствий, даруемых султаном одалисками гарема. То, что Сулейман распустил гарем мальчиков-кастратов, Валиде одобрила всем сердцем, ведь ислам не принимает мужеложство. Но привязаться к одной наложнице? Сделать ее не просто фавориткой, но единственной женщиной в своей жизни?! Немыслимо и недопустимо. И если эти слухи верны, то… глубоки воды Босфора, и не раз они скрывали под своей безмятежностью грехи султанских гаремов. Куда как проще обвинить эту Хюррем в неверности да и поступить с ней согласно традициям: зашить в кожаный мешок с кошкой и спустить по специальному желобу прямо в залив.

Валиде Султан позвала доверенную служанку, приказала выбрать в ташлыке несколько девушек покрасивее. Пусть приведет в покои Валиде, она лично посмотрит. Может, выберет какую для хальветав сегодняшнюю ночь. Ведь живот Хюррем Хатун все растет и растет, и лекарки уже запретили ей плотские забавы, чтобы не повредить младенцу. Так что пора султану принять на своем ложе другую девушку, пусть развлечет повелителя, сделает его счастливым на эту ночь.

* * *

Сулейман с Хюррем как раз приступили к ужину, когда дарюссааде атасы с поклоном вошел в султанские покои.

– Что случилось, Селим-ага? – лениво поинтересовался султан. Визит главного евнуха был некстати, Сулейман как раз занимался важным делом – пересчитывал веснушки на щеках своей милой. Но если дарюссааде атасы решил побеспокоить повелителя в неурочный час, значит, какие-то дворцовые дела требуют срочного внимания. И султан кивнул, разрешая слуге говорить.

– С вашего позволения, повелитель, – дарюссааде атасы склонился в поклоне. – Девушка ждет.

– Какая еще девушка? – удивился Сулейман. Хюррем подняла голову, ожгла евнуха взглядом. Черное лицо дарюссааде атасы залоснилось от выступившей испарины, будто его натерли маслом. Он заторопился с ответом:

– Валиде Султан прислала девушку на Хальвет.

– Да? – Сулейман поднялся, пристально взглянул на дрожащего и нещадно потеющего от ужаса евнуха. – И что, красивая девушка?

– О! – Селим-ага облегченно вздохнул и позволил себе немножко выпрямиться. – Редкостная красавица! Венецианка! И как только не ослепнуть, глядя на такую красоту!

Хюррем задержала дыхание, щеки ее пошли красными пятнами, на лоб набежали морщинки, а глаза сузились в едва заметные гневные щелки, из которых яростно поблескивала змеиная зелень. Султан усмехнулся.

– Прекрасно! Селим-ага, отведи девушку к Валиде Султан и скажи, что я одобряю ее новую служанку. – Дарюссааде атасы в изумлении уставился на султана, утратив на мгновение всегдашнюю покорную почтительность. – А впредь не беспокой меня такими пустяками. Выбирать себе служанок – дело самой Валиде Султан, так что незачем водить их ко мне в покои. Да, впрочем, передай Валиде Султан, что поутру я зайду за ее благословением, тогда и поговорим.

Он сделал повелительный жест, и дарюссааде атасы, пятясь, выбрался из покоев, не чувствуя собственного тела – все онемело от страха, а живот резко заболел и забурчал, будто от голода. «О, Аллах, пусть бы Валиде Султан сама водила девушек на хальвет!» – взмолился про себя Селим-ага. Никогда он не чувствовал себя так неуверенно. Да мало султана, тут же еще и Хюррем Хатун. Как посмотрела! А’узубиллях – прибегаю к защите Аллаха! Если бы взглядом можно было убивать, то холодный труп Селима уже валялся бы посреди султанских покоев. Ох, с этой хатун нужно держать ухо востро. Она только кажется беззаботной хохотушкой, но в душе у нее точно есть черные провалы, подобные пропастям в горах: один неосторожный шаг – и сгинешь без следа, и косточки твои будут обгладывать серокожие кладбищенские гули…

А Сулейман и Хюррем продолжили ужин как ни в чем не бывало. Хюррем ни слова не сказала про девушку, что была отправлена прямо от дверей султанских покоев, а султан сделал вид, что ничего и не произошло – ну, прислала мать служанку посмотреть, да что с того, матери частенько делают странные вещи, когда возьмут себе что-то в голову.

Хюррем Хатун отметила, что Валиде Султан еще опаснее, чем Махидевран, и еще нужно подумать, которой из этих женщин следует заняться в первую очередь.

* * *

Кадир-ага вошел под крытую колоннаду. Прохладная тень приняла его ласково, как воды Босфора, обняла, заслонила от палящих солнечных лучей. Вот беда – недавно только рассвело, а солнце жжет, будто на сковороде жаришься. Он внимательно осмотрелся. Множество людей сновало вокруг. Оно и не удивительно, ведь рядом рыночная площадь, и кто-то торопится пораньше сделать покупки, а кто-то спешит занять свободные еще торговые места. Вон процокал копытцами маленький ослик, груженный тяжелыми корзинами – фермер везет на продажу овощи и фрукты из своего сада. А вон мелькнуло темное женское платье, видно, какая-то хатун идет за хлебом и мясом с самого утра, чтобы успеть приготовить обед. Вон собралась толпа народа, хохочут, мальчишки шныряют под ногами, пытаются пробраться поближе к зрелищу, а некоторые запускают руки в корзины, таская фрукты. Там по приказу кади брили какого-то торговца. Может, продавал гнилое зерно, а то и булочник обвешивал, выпекал хлеб не должного веса. А может, за порченые фрукты или овощи. Провинностей много, а кади всегда наготове. Обреют, посадят на осла задом наперед, и глашатай будет водить осла сначала по рынку, а потом и по узким, кривым улочкам Стамбула. Острые копытца будут выбивать из разбитой мостовой клубочки пыли, а глашатай, глотая эту пыль, закричит о винах торговца, чтобы все знали, и мальчишки будут бросать гнилые помидоры, стараясь попасть в нечестивую лысину преступника…

Кадир-ага заметил янычар, сжался в комок, шмыгнул за колонну. Но нет, померещилось, что они смотрят на него. Янычары направлялись куда-то по своим делам. Может, решили зайти в харчевню, тут как раз недалеко заведение Мелиха-аги, у него готовят отличный плов, не жалеют ни мяса, ни специй, а еще хороши фаршированные баклажаны, Кадир-ага и сам бы с удовольствием заглянул сейчас туда.

Вздохнув, Кадир-ага повернул за угол, стараясь не думать об аппетитных яствах, что подает сейчас на столы Мелих-ага. В животе его бурчало, а голодная слюна заполняла рот – он ушел из дворца еще до рассвета, не дожидаясь завтрака, постарался ускользнуть незаметно. Калфы, конечно, увидят, что он ушел, но им до этого нет никакого дела. Лишь бы не заметила хазнедар! Вот уж кто сует свой длинный нос во все пироги, что выпекаются в дворцовой кухне. И тут же доносит Валиде Султан. А перед Валиде тяжело будет оправдаться. Но Аллах милостив к ничтожным своим слугам, и если повезет, хазнедар ни о чем не узнает. И пусть Аллах закроет глаза капы-агасы, главе акагалар, белых евнухов. Торкан-ага хороший человек, но уж очень строг. Узнает, что ушел из дворца без разрешения, – может вовсе выбросить на улицу. А что делать евнуху, лишившемуся гарема? Одно остается – камень на шею да и в воду. Но все будет хорошо. Аллах не допустит, чтобы что-то случилось. Кадир-агавсе сделает как надо, не подведет. И никто ничего не узнает.

Когда-то Кадир-ага носил другое имя. Мать звала его Ивашкою, а сверстники на улице – такие же голозадые, играющие в пыли мальцы в одних рубашонках, кликали Татарчонком – за небывало темные и курчавые волосы, во всей деревне только у него были такие, остальные же светловолосы, будто корзину льна опрокинули меж домов. Он был игрив и любопытен до крайности, мать частенько вытаскивала маленького сына то из хлева, где он лез прямо под копыта коровенке, желая узнать, откуда она берет молоко, то из курятника, где от него с криками разлетались куры, то ловила невдалеке от леса, а однажды схватила, когда он уже приготовился прыгнуть в речной водоворот – там по деревенским сказкам жил водяной, и Ивашка жаждал свести с ним знакомство. Эта-то живость и подвела мальчишку: как-то увязался за проезжавшими через деревню цыганами да и пропал. Цыгане продали пацаненка на недалекой ярмарке турецкому капитану – Бог знает, что он делал в этом захолустье. Больше Ивашка никогда не видел ни родителей, ни деревни с льноголовыми обитателями. Его судьбою стала Османская империя – величественная, громадная, подавляющая.

Империя лишилаего родного дома, отнялаимя, данное при рождении, изменила его веру и даже саму его сущность – его сделали евнухом, бесполым кастратом, чтобы служить в султанском гареме. Он сладко ел и пил, спал на мягких подушках, одевался в драгоценные шелка – ничего подобного в далекой деревне и видеть не приходилось. Он не ломал спину на тяжкой работе в поле, а в карманах звенело золото. Но ни на одно мгновение не забывал тот день, когда кривой, остро отточенный нож лекаря коснулся его плоти, лишая будущего. Для чего шелка, для чего мешочки, набитые акче, если нет продолжения рода? Жил-был Ивашка, да весь вышел. Выбыл. Подлый османский лекарь лишил его бессмертия, которое дарует каждому человеку всемогущий Господь – продолжения в собственных детях. И служил Османской империи не Ивашка, а Кадир: равнодушный, спокойный, не любопытствующий ничем огрызок человеческий. Мелькала у него иногда мысль о мести, но что может сделать один человек с целой империей? К тому же и не человек уже, атак, кусочек.