Я люблю, и мне некогда! Истории из семейного архива Ценципер Владимир

Иринка

По возрасту Иринка была ближе к Володе – всего на три с небольшим года младше его. Она была приветливой, общительной: и в школе, и в институте у нее было много друзей. После отъезда Володи на сборы Иринка ему пишет:

В Риге было очень хорошо, но мало. Буквально со слезами на глазах уезжала оттуда. Погода была очень хорошей. Было тепло, иногда дожди. Загорели. Море было холодное, но в реке!.. В последний день я пошла купаться на реку в 12 часов ночи. И барахталась в воде целый час. Отплыла на середину залива, легла на спину, запрокинула руки под голову и так лежала долго-долго. А на небе надо мной медленно плыли облака и горели ярко звездочки. И было мгновение, когда я задремала, но тут же очнулась. Это было какое-то другое царство. Как было хорошо! Легла я в эту последнюю ночь в третьем часу. А в четыре нас уже разбудили на рыбалку. Нас было четверо (двое мальчишек и двое девочек). Плыли на лодке. За 4 часа не поймали ни одной рыбки, хотя ребятки были отличными рыболовами. Но это не важно, а важно то, что было очень красиво вокруг. Меня всегда до слез волнует красота ночи и рассвета.

Там было много знакомой молодежи. Было весело. Много смеялась. Масса крупных и мелких забавных эпизодов, интересных встреч, разных сюрпризов. Играла в теннис. Жили в комнате в 3 кв. м. Там была кровать и еле помещалась раскладушка. Но мы ухитрились устраивать роскошные “приемы”. Одним словом, весело! До сих пор хожу под хмелем Риги.

Ну, а послезавтра – в Коктебель. Слышала я, что вы тоже туда собираетесь. Ну что же, приезжайте. Мы там все разведаем.

Иринка с Мишей очень любили друг друга: отец испытывал нежность к этой очаровательной девушке, а она видела в нем не просто дядю, а близкого друга. Из Коктебеля она пишет “дяде Мише”:

Милый и дорогой мой Ашуня! Ты просто чудо. Твое письмо тоже опрокинуло меня навзничь. Я тоже писала и смеялась, смеялась, как только я умею. Письмо твое пришло, когда у меня уже не было грустного настроения, но, как всегда, было очень своевременным. Я уже не помню, что в моем письме могло привести в такой восторг. В “угаре пьяном” я могла написать что угодно. Одним словом, я еще раз перечитываю твое письмо и опять смеюсь.

Родителей я забрасываю километровыми письмами. Всех вас помню. Книг нету, читать нечего, а в пинг играю и жду Володьку. Ашунька, давай договоримся, что, когда я приеду, я тебя и ты меня повезешь в “Арагви” (я здесь подсоберу денежек). Бумаги у меня нет (нет во всем Планерском) – писать не на чем.

Думаю, что буду потом вспоминать Коктебель. Володьку ждем. Целую, всем привет.

Тутик.

Тутик – ее семейное прозвище. Именно в эти дни, после приезда Володи, произошел странный случай, которому тогда никто не придал значения. Во время прогулки по Кара-Дагу Иринка вдруг сказала Володе: “Я почему-то не могу идти”. Ей предложили отдохнуть. Обратно она вернулась вместе со всеми, эпизод был забыт.

В 1962 году, когда Ирина с родителями отдыхала в Паланге, стало очевидно, что она больна, но чем – пока непонятно.

Письмо от мамы, тоже бывшей тогда в Паланге:

У Иринки очень неприятные судороги, которые бывают очень часто, но вряд ли кто-нибудь поможет, но можно будет и проконсультироваться.

Наконец ставят диагноз: рассеянный склероз – болезнь практически неизлечимая.

В медицинской энциклопедии описаны симптомы: “Проявляется в возрасте от пятнадцати лет. Слабость, головокружение, неустойчивость при ходьбе, нарушение зрения, речи. Многие больные утрачивают способность к передвижению уже через несколько лет”.

У Иринки все происходит стремительно, вскоре она сама уже не может писать. Письмо отцу под ее диктовку пишет Евгений Николаевич:

В комнате, где я лежу (сижу), стоит прекрасный телевизор “Знамя”, а по выходе из комнаты бушует и плещется Балтийское море. Я чувствую себя не очень хорошо, но много лучше, чем неделю назад. У моего отца здесь две “жены”, но он от этого лучше себя не чувствует. Главное, ему трудно установить, какая из них главная. Засим, дорогой Ашуня, я в последних строках моего письма передаю тебе мой горячий привет, во вторых строках передаю тебе привет от отца, Е. Н. Еремина, в третьих строках моего письма передаю тебе привет от мамы моей, Ценципер А. Б., и в четвертых строках моего письма передаю привет от жены твоей Ужет А. Л.

Ее мужество кажется невероятным. Вот последнее письмо мамы отцу и сыновьям из Паланги:

Все бы хорошо, но бедная Ириночка болеет и все не в радость. Вот уже 12 дней как она в постели, совсем не ходит, а ведь она очень бойкая; умница, не жалуется, улыбается, смеется, но от этого еще тяжелей за нее.

Приедем мы, наверное, 25.08 в 10 часов вечера. Нужно будет, чтобы вы все трое встретили и донесли ее на руках до машины, здесь как-нибудь устроимся тоже. А может, у нее наступит улучшение, последние несколько дней ей лучше стало.

Встречали, как просила мама: подождали, когда вагон опустеет, вошли в купе, Юра с Володей сцепили руки вкрест. Иринка села, обняла их за плечи. Понесли… Когда медленно шли по проходу, Володя вдруг почувствовал, как дрожит в судороге рука Иринки, обнимавшая его за шею. Стало страшно.

В 1963 году Володя пишет отцу:

Адочка говорит, что она лучше разговаривает. Я, во всяком случае, понимаю – и очень легко – все. Очевидно, из-за моего заикания.

Двадцать третьего марта 1964 года Володя шлет телеграмму отцу в Среднюю Азию:

ИРИНОЧКЕ ХУЖЕ УСКОРЬ ПРИЕЗД ЦЕЛУЮ = ВОЛОДЯ

Двадцать четвертого марта все кончилось. Отец с невероятными усилиями – билетов нет – прилетает в Москву военно-транспортным самолетом. Похороны были 27 марта. По просьбе Адочки Юра выбирает музыку – “Ноктюрн” Шопена, “Осеннюю песню” Чайковского и “Лунную сонату”.

Урна была погребена на Донском кладбище. Некоторое время спустя над могилой была установлена выразительная скульптура молодого студента Суриковки Клыкова.

Из письма мамы отцу спустя несколько месяцев:

Субботние и воскресные дни я провожу с Адочкой, гуляем, отдыхаем, вспоминаем Ириночку. Состояние у нее такое же, эта боль не проходит и не утихает, но держится она, как всегда, хорошо. Женя очень подавлен, плачет, и она старается его не оставлять. Бедная, бедная Адочка! Можно ли представить большую трагедию! Женя хочет уехать с квартиры, но нужны энергия, сила. А сейчас заняться этим некому.

До глубокой старости Адочки каждый год 14 марта, в день Ирининого рождения, у нее собирались все родственники и друзья, чтобы вспомнить эту светлую девушку.

Мамино зарубежье

Когда мама ушла на пенсию, у нее появилось свободное время. Можно было чаще видеться с такими дорогими ей старыми друзьями.

В августе 1966 года мама вместе с Анной Разумовой едет в Польшу по приглашению уцелевших друзей Артура. Поездка приурочена к открытию экспозиции, посвященной его подпольной работе.

Варшава очень красивый город. У нас с А. Л. отдельная однокомнатная квартира со всеми удобствами, с окном на всю стену и с красивым видом на площадь с озером и чудесными каштанами, пирамидальными тополями и не по-осеннему зеленой травой. Прошли по посольскому кварталу, прелестные дворцы послов, без заборов; и только за огромным глухим забором – стеной, занимающей половину всего этого района, – посольство СССР. Зачем? От кого? Так же, как укор нашему вкусу, возвышается в центре ни к селу ни к городу – “подарок” Сталина – т. н. “Дом Дружбы”. Зашли в книжный магазин, где я купила первый сувенир для Сонечки – маленькую книжечку Тувима на польском языке, а рядом с магазином – читальня, где можно сесть на скамейку и прочесть любую газету мира.

Сегодня – новые планы, сейчас едем в Старо Място.

Юра! Я встретила твою подругу детства – Оленьку, дочку Берута. Она вчера приходила. Пришли мне поскорей фотографию, где снят ты с Оленькой, найди ее среди наших фотографий.

В Старо Място она потратила кучу денег на уличных музыкантов. Она говорила: “Просадила все, что было с собой”.

А вот письмо маме от Володи:

МАКА! МАКАЧКА!

1 октября

Как здорово получать от тебя письма-открыточки! И как хорошо, что ты, выбравшись в первый раз за границу, попала именно в Польшу, а не, скажем, к Берте, в Германию. Наверное, их заорганизованность не пришлась бы тебе так по душе. Отлично прошел папин день рождения. Много вкуснейших “остатцев”, которые и приканчиваем.

Мамино письмо:

Дорогие, в первый раз в нашей жизни я в дни ваших рождений не с вами, это печально немного.

Поздравляю тебя, Володик, и тебя, Мишенька, желаю вам быть здоровыми и счастливыми, это очень трафаретно, но ничего другого придумать не могу.

…Вечером вернулись из очень интересной поездки. Как я вам уже писала, были в Торуни, Гданьске, Оливе, Гдыне и Мальборне. Это такое потрясающее Средневековье, это нужно увидеть обязательно, чтоб понять. Молодцы поляки, как они все восстановили, как собирают по всему свету свои богатства, какие колоссальнейшие работы по восстановлению и реставрации ведут, деньги дает государство, и очень много жертвует народ.

В Оливе слушали замечательный концерт в костеле на органе – Бах, Шуберт. “Аве Мария” – ох, до чего здорово!

А когда мы подъехали к замку Мальборн, я так волновалась, что дрожала вся. Все, что читала о Средневековье, от “Айвенго” Вальтера Скотта до Сенкевича и учебников по Средним векам, вспомнила и представила и крестоносцев, и рыцарские турниры и т. д.

После приезда домой мама получила письмо от другой польской знакомой – Мари:

4/xi – 66

Милая, родная Асенька! Разрешаю себе так обращаться к Тебе, потому что Твое письмо еще раз убедило меня, что Ты лучишься каким-то внутренним теплом и согреваешь близких людей – и даже не очень еще близких…

Рядом с этими искренними словами какой нелепостью кажутся казенные бумаги, писанные “под копирку”. Ведь для поездок к друзьям мама должна была получать официальные характеристики:

А. Л. Ужет исключительно ответственно относилась к работе, давала учащимся прочные и глубокие знания.

А. Л. Ужет отличают такие качества, как честность, принципиальность, прямота. Она никогда не мирится с тем, что мешает работе.

Т. Ужет морально устойчивый, политически грамотный коммунист…

Характеристика дана для поездки в ГДР по приглашению.

В ГДР мама едет в августе 1967 года по приглашению Берты и Лоры. Это ее вторая зарубежная поездка.

Дрезден 26/viii – 67 год.

Дорогие! Чувствую я себя хорошо. Вчера ездили в Потсдам – там дворцы Гогенцоллеров и Цецилиенхоф, где подписали знаменитое соглашение. Была в покоях Сталина, воспользовалась его уборной. Сегодня приехали в Дрезден, сейчас вышли из знаменитых Мейсенских фарфоровых мануфактур.

На другой день мама в Варшаве:

3 сентября

Мои дорогие! Сегодня утром я приехала в милую моему сердцу Варшаву. Вчера, Юра, был день твоего рождения – хотела, родной, позвонить – поздравить, но не вышло, нужно было на поезд ехать.

Настроение у меня здесь будет хорошее, самочувствие тоже, чего в Берлине не было, там скучно было.

Видно, насколько маме ближе были Польша и люди в ней, чем Германия и “правоверные”, хоть и очень хорошие, знакомые.

М. Б.

Отца – Михаила Борисовича – многие называли просто М. Б.

М. Б. в эти годы (60–70-е) – известный, маститый, почитаемый директор. Механизм школьной жизни налажен, и он может все больше времени отдавать журналистике. Его многочисленные статьи печатались в “Правде” и “Известиях”, “Комсомольской правде” и “Вечерней Москве”, “Учительской газете”, “Литературной газете”, в журналах “Советская женщина” и “Советский экран”, “Народное образование” и “Воспитание школьников”, “Смена” и “Ровесник”.

Им написаны с десяток книг о детях, о школе, о сложностях учительского труда:

Удивительная все-таки должность – директор школы. Уже будучи известным писателем, Толстой становится во главе им же созданной небольшой Яснополянской школы – ее, по нынешней терминологии, директором. А век спустя знаменитой школой в Павлыше многие годы руководит Сухомлинский – выдающийся советский ученый, автор замечательных книг. Толстой признавался, как “страшно” ему (Толстому!) на этом поприще. Сухомлинский писал о том же: “дьявольски трудно”.

Авторитет отца как журналиста был высок – в редакции “Правды” ему даже выделили отдельный кабинет на время подготовки очередной школьной реформы.

Кроме статей по вопросам педагогики, он написал немало рецензий на фильмы о школе. Тема школы была в это время очень важна для советского кино: говорить о многих общественных проблемах прямо было нельзя и лишь на школьном материале удавалось поднимать самые острые вопросы. Таким сюжетам отдали дань Райзман, Митта, Авербах, Ростоцкий, Асанова и другие режиссеры этого времени. Особенно восторженную рецензию отец написал на картину Станислава Ростоцкого “Доживем до понедельника” – образ учителя истории Мельникова во многом воплощал то, о чем мечтал он сам.

В 1967 году отец и Юра отдыхали в доме отдыха между Марфино и Пестовским водохранилищем. Гуляя, они наткнулись на деревню Румянцево, расположенную на берегу. Это был, по-видимому, знак судьбы – забыть это место отец не мог.

С тех пор в течение тридцати лет он каждый год снимал комнату с верандой у одних и тех же хозяев. Дом стоял у самой воды, терраса была украшена военно-морскими флагами, подаренными моряками крейсера “Александр Невский”. Отец купил себе байдарку.

Это место полюбила вся семья. Осенью 1969 года там жил Юра, заканчивая диссертацию. Но все-таки это был дом отца, его тихая обитель.

Отец всегда испытывал уважение к науке. Вопросы физики, астрономии, изучения космоса волновали его и с научной, и с философской стороны.

Вот такое эмоциональное письмо он прислал однажды из Румянцева:

24 июля 1969 год, 22 ч. 15 мин. Дер. Румянцево на канале.

Позади эти удивительные дни: 16–24 июля. Люди впервые на Луне. Сегодня в 19 ч. 50 мин. они приземлились в Тихом океане. Я только что смотрел это по телевидению.

Сидят в воде… Их подымает вертолет и доставляет на палубу военного корабля. В 19 ч. 50 мин. я был в поле… А в момент прилунения 20 июля в 23 ч. 10 мин. мы сидели на берегу у костра и выпили за каждого “Алжирского”.

И еще. Я смотрел и смотрел эти дни на Луну (она росла от крохотного серпика до своей ровной половинки) и думал: “Чудо! Это ведь ни с чем не сравнишь”.

В 1969 году, после двадцати семи лет проживания в “директорских квартирах”, он наконец получил трехкомнатную квартиру с окнами на три стороны на десятом этаже кирпичного дома, с большой лоджией, выходящей на Измайловский парк.

У отца была своя комната, которую он очень любил: рабочий стол, стеллаж во всю стену со множеством книг, с подшивкой газеты “Правда” за всю войну и встроенным аквариумом.

Сбоку – репродукция “Портрета актрисы Сомари” Ренуара. Рядом с тахтой – радиоприемник с проигрывателем и пластинками. Над тахтой – морской пейзаж работы дербышкинского ученика, художника Гены Брусенцева, который жил в Севастополе.

Вскоре была сделана еще одна важная покупка – пишущая машинка “Эрика”. До этого статьи и заметки отец писал от руки. С годами его зрение ухудшилось, а почерк сильно испортился. В течение долгих лет Юра по многу раз переписывал отцовские черновики более понятным почерком. Машинка полностью меняла дело, но сначала ее надо было освоить.

Сохранились занятные тексты, на которых отец отрабатывал свое машинописное мастерство:

В связи с 50-летием “Веч. Москвы” и в ознаменование

Обязуюсь:

1. Болеть только в пределах, удовлетворяющих кормящую мя жену.

2. Не задерживать с передачей (ей же) следуемых ассигнаций – в размерах, подлежащих последующему согласованию.

3. Неукоснительно стоять на позициях резолюции Совета Безопасности ООН № 242 (ноябрь 1967 г.) – в т. ч. за соблюдение законных прав народа Палестины.

4. Не претендовать!

5. Досмотреть все серии “17 мгновений весны”, а также все последующие многосерийные и короткометражные, а также разное прочее.

6. Заранее признавать себя виновной вороной во всем, что сочтет подлежащим и попадающим под юрисдикцию.

7. Вчера, сегодня, завтра и впредь!

Аш-У-ня.

Почти все шутливые тексты были, так или иначе, связаны с мамой:

Изъявление благодарности

Гр. Ужетъ Анна Львовна!

Ваше благорасположение ко мне не знает границ. Вы скажете: Что вы, это всего лишь мой долг – жены и гражданина.

О, не скажите! Кто ехал лифтом за газетой? Вы! Кто скармливал мне яблоки и апельсины? Вы и только вы!!!

Вы скормили мне сегодня обедик, достойный высших сфер, – это вам тоже не хиханьки!!!!

Княгиня Волконская – вот кто вы, ма шер!

Ужетъ! Анна Львовна!!! Съехайте еще раз лифтом до почтового ящика – там “Л. Г.”.

Просю вас! Ув. вас и надеющийся и впредь –

Ашуня. Я кончил.

Завершал такие тексты он чаще всего латинским Dixi.

Отец блестяще владел русским языком и совсем не знал иностранных, кроме десятка французских, татарских и еврейских слов. Но латинские выражения dixi и Sic transit gloria mundi любил повторять.

Становясь старше, он все чаще задумывался о своих корнях. В 1973 году он отправился на родину своего отца, в поселок Освея Витебской области. Вот его письмо оттуда Володе:

Вот так.

Хожу по дедовой земле и думаю.

Помнишь, дедушка рассказывал об озере?

Оно огромное.

Прямо за окном. Великолепное.

И фамилию нашу здесь все признают сразу и без запинки говорят: до войны были тут Ценциперы. Много… Никого нет… Все убиты.

Освея, Освея…

Целую тебя.

Папа.

Володя вспоминает:

Лет через десять я со своим близким товарищем ехали в Прибалтику на попутках. Увидел надпись на вокзале “Освея”, попросил остановиться, хотя совсем не планировал этого, да и товарищу было странновато. Дождались подходящей машины и приехали в эту самую Освею. В отличие от поездки отца, фамилию нашу никто не знал и не помнил. На почте нам дали адрес какого-то Ценципера – пошли. Нас не приняли. Ничего не сказали, но послали почему-то к местному ксендзу в костел.

Слава богу, что мы пошли. Ксендз сказал, что всех евреев немцы поубивали, “да и свои тоже”. Мы спросили у него про ночлег. Сначала назвал гостиницу, а когда мы уже уходили, предложил постелить в костеле. Поставил 2 раскладушки, дал пару старых овчин для тепла. Я не смог заснуть. Лежал. Думал. Вспоминал деда, его рассказы. Мне кажется, что-то важное в эту ночь я понял.

В 1978 году после тридцати восьми лет работы в школе отец уходит на пенсию. Пенсия – персональная, на сто рублей больше, чем начисленная.

Володя. Работа

Володя вспоминает:

…После окончания института очень долго – тридцать пять лет – моя жизнь была связана с одним и тем же предприятием – Московским электроламповым заводом. Сначала работал в конструкторском бюро по разработке технологического оборудования, а затем много лет в Особом конструкторском бюро (ОКБ), в лаборатории по созданию специальных ламп и приборов. Позже лаборатория стала заниматься и так называемым “ширпотребом”. Это были бытовая техника и электроника, изделия из стекла, сувениры, что делало необходимым сотрудничество с художниками – прикладниками.

Продолжая работать контруктором, я окончил курсы дизайна в “Строгановке”. А в 1972 году при Министерстве электронной промышленности было создано Специальное конструкторское бюро (СКБ), где должны были работать подготовленные военные дизайнеры. “Оборонке” тоже нужны были новые кадры. Их знания могли пригодиться, например, при создании сложных пультов управления с десятками кнопок, лампочек, циферблатов и т. д. Удобство, целесообразность, безопасность, а значит, и красота.

Я в числе набранных. В СКБ одиннадцать человек. Я до сих пор часто вспоминаю начало первой лекции организатора и вдохновителя этого СКБ В. Долматовского: “Теперь вы – первые, кто будет конструировать то, что не может быть смакетировано. До нас такого никогда в истории человечества не было. Представьте космонавта, висящего вниз головой в наполовину заблеванном скафандре. От скорости, с которой он считывает данные разных приборов, зависит не только его жизнь в космосе, но и наша жизнь на земле…”

Эти лекции, интересные задания, парадоксальные решения – вспоминаю это время как “абсолютный кайф”.

Работая в СКБ, я все равно основное время проводил на МЭЛЗе. В середине 90-х, под влиянием времени и ряда начальствующих жлобов, вместе со всем заводом тихо скончалась моя лаборатория в ОКБ на МЭЛЗе.

В 1997 году я пошел в школу преподавать мировую художественную культуру. Отец был этому рад и только сказал: “У тебя не будет проблем с учениками, а будут только с учителями. И не ходи в наш район – здесь слишком хорошо помнят меня и маму”.

В школе неожиданно для себя проработал не год, как предполагал, а десять. На прощание получил от учеников вот такое послание:

“Вы очень-очень прикольный учитель, хотя мы иногда и опаздываем на Ваши уроки. Они все равно были веселыми и радостными, мы узнавали много всего интересного. Спасибо Вам, мы Вас очень любим”.

А еще – не такие серьезные занятия, но с официальной зарплатой:

– дворник (в 8–9 классах). Оформлен я (кстати, первая запись в трудовой книжке), а работает весь класс. Зарабатываем на поездки в Ленинград;

– инструктор и старший инструктор по туризму – работаю в каникулы на первых курсах института (1956–1957);

– комбайнер в совхозе на целине в Казахстане – 1958 год;

– макетчик в бригаде, работающей в Троице-Сергиевой лавре. Делаем выставку об учебе в лавре к Фестивалю молодежи и студентов 1957 года;

– старший вожатый в пионерлагере “Восток-2” – лето 1967 года.

И самая для меня дорогая справка – квитанция 1943 года о выдаче аванса в 62 рубля за работу в поле.

Дербышки. Через 40 лет

В 1984 году произошло событие, которое стало очень яркой вспышкой в жизни не только нашей семьи, – встреча школьников и учителей военной поры.

Мама пишет:

Все эти 40 лет постоянно, хоть и с большими перерывами, кто-то о ком-то слышал, кого-то поздравлял с праздником, кто-то о ком-то читал, кого-то вспоминал. Трудная жизнь, большая страна, заботы развели нас. Но что-то, очевидно, жило в нас такое, что не могло пройти мимо внимания судьбы.

Летом 1983 года читала статью о севастопольском художнике Г. Брусенцеве в “Неделе”, которую я случайно купила в Юрмале. Мое письмо к нему, и его мгновенный ответ. Затем обмен поздравительными открытками с Натальей Андреевной. И вдруг, как толчок в сердце, – встретиться, собраться! Найти всех! Прошло 40 лет со дня расставания. Как найти, как узнать наших милых, любимых дербышевцев, ставших бабушками и дедушками? Как они жили? Как живут? Убедиться в том, что они такие же хорошие, как были почти полвека назад. Первая мысль! Первая надежда! Первое письмо отправлено – и очень трудное ожидание.

Мы-то уже знаем, что мы хотим, а остальные?

И первый прекрасный ожидаемый ответ, и первый список фамилий и адресов от Натальи Андреевны. И началось…

Трудная и прекрасная это была работа… Десятки, а может и сотни, писем, телеграмм, запросов… Брали старые фотографии, вспоминали фамилии, имена, находили одного, через него другого, писали письма, получали ответы.

Например, чтобы разыскать Леню Портера, я познакомилась с еще пятью Портерами Леонидами, а нашелся он рядом, в Москве. Шла ежедневная переписка с Натальей Андреевной. Начались междугородние переговоры. Началась новая жизнь. Жизнь – полная прекрасных ожиданий, как в молодости.

Москва, Ленинград, Минск, Севастополь, Ялта, Казань. Каждый день почта приносит ответы – только “да”, только в Дербышках. Быстрее! А кроме того, Михаил Борисович ведет переписку с Казанью, со школой, с заводом. Нас ждут. Готовятся.

Поздний вечер 15 марта 1984 года. Мы с сыном Володей (Юра уже в Казани) идем длинным-длинным перроном в самый конец состава. Вагон. Темно. Люди. И вдруг крик: “Анна Львовна, это вы?”

Это прекрасно. Ради этого стоило работать учителем и жить. Жить с вами.

Мы это сделали!

А вот впечатления Натальи Андреевны Гурвич, учительницы физкультуры и руководителя знаменитого хореографического кружка:

Встретили нас, что называется, с распростертыми объятиями. Прибывали мы и группами, и индивидуально, в разное время, и всех встречали на вокзале и аэродроме с цветами. Всех разместили в гостинице.

Шестнадцатого марта мы отправились в школу. Нас встретил школьный звонок, и вереница учеников выстроилась от входных дверей по всему коридору, приветствуя нас, до самого актового зала. Комок подошел к горлу, слезы текли у всех, когда мы переступали порог нашей школы. Нам вручили юбилейные значки, специально сделанные на заводе для нашей встречи. Затем детский концерт, наши приветственные выступления, посещения классов. Дети приготовили нам подарки, сделанные их руками. А как они слушали наши рассказы о тех тяжелых годах, о той великой дружбе, которая сплотила нас в одну семью!

Очень взволнованным и ярким было выступление отца. Он называл десятки имен и фамилий учеников. Вспомнил поименно всех учителей той поры. По его предложению мы почтили память ребят и учителей, кто погиб на войне!

Из воспоминаний Натальи Андреевны:

Мы посетили Музей славы завода. Автобусная экскурсия по “поселку” показала нам, как преобразился наш поселок. Мы ничего не узнавали. На месте бараков выросли восьмиэтажные дома, новый красавец Дворец культуры – вместо деревянного клуба. Новые улицы, новые названия. Это уже не отдаленный поселок в 28 км от Казани, а ее район – Советский.

Семнадцатого марта во Дворце культуры была встреча “От всей души” с теми, кто после войны остался в поселке, с работниками завода и теперешними учителями и учениками нашей школы. Снова узнавания, объятия и слезы радости.

Вечером товарищеский ужин в ресторане и нескончаемые ночные беседы и воспоминания в гостинице.

Учительница литературы и мамина подруга Ольга Владимировна Сытина вспоминает:

Ну и, конечно, ресторан, отдельный голубой зал с аляповатым золотом, с “космическим” потолком и татарской кухней. Покричали, повеселились, потанцевали. Как и не было 40 лет.

Вот такое письмо после возвращения в Ленинград написала нашим родителям Эди Строганова:

Весь груз прожитых лет сброшен; привычная колея, быт, работа, муж, дети, внуки, дом, радости и заботы – целая жизнь где-то далеко. Через два летных часа от Ленинграда до Казани, нет, даже в Ленинградском аэропорту, где произошла первая встреча, все куда-то отошло. А уже в Дербышках, в общежитии, где я встретила всех вас, было замечательное чувство невесомости. Я была – и меня не было; была та же девчонка, но которая теперь смогла оценить вас тогдашних.

Эти два ни с чем не сравнимых дня я буду помнить всю жизнь. За эти два дня была снова прожита наша жизнь в Дербышках, такая трудная и такая легкая, какая может быть только в юности.

После возвращения из Казани мама и Володя вместе с несколькими бывшими учениками школы, живущими в Москве, взялись за составление альманаха о тех годах со множеством воспоминаний, фотографий, документов.

Работа была трудоемкая, но радостная. Велась она в родительской квартире, и главную роль в ней играла мама. Володя оформил, собственноручно “издал” и переплел все шестьдесят комплектов этого двухтомника.

В начале 1986 года, после выхода альманаха, мама, Володя и Юра поехали в Ленинград, где они жили на квартире Лели Громовой и где очень тепло встретились с бывшими учениками из Дербышек – в том числе с теми, кто не сумел добраться до Казани. Там и были розданы двухтомники, а еще раньше часть книг была разослана по разным городам.

После отъезда из Ленинграда бурная и очень искренняя Лелька Громова неожиданно перешла с мамой на “ты”, начала звать ее по имени. Это очень нравилось маме.

Моя родная, Ася – Анна Львовна!

Не потому, что с праздником хочу поздравить! Душа волнуется за тебя, мое солнышко. Надеюсь, поправилась и уже дома воюешь со своими мужиками. А мужиков-то бог послал – ого! – каких! А бородатый – хорош! Больше сказать нечего, точка. Слов нет, да и не надо их – слов-то. Хорошо хоть поглядеть на других-то.

Юре огромное спасибо, вот уж любит подарки дарить! Мир в его очках лучше увидела. А надо ли? Зато по ночам Фолкнера или Цветаеву “воочию”… Танечка тоже при очках теперь… Право, молодец, огромное ему спасибо.

Он (Володя. – Ред.), безусловно, редкий человек – умный, терпимый, все и всех понимающий без слов. Какая радость иметь такого сына. Любим мы своих детей, а все же понимание детей – это большая редкость. Лучше не будем говорить о грустном.

Володе – от нее же:

Володечка! Мой золотой бородатый мальчик! Мое молчание – не причина для забвения. Всегда помню, люблю, даже более того. Звонить “средствов” нет. Везде “крен” с левого борта. Ну, а в остальном… прекрасная маркиза… Ночью, когда не сплю, прокручиваю кино из образов Аси и всех вас, мои дорогие. Как так случилось, что Ася стала дороже родной матери, Бог судит.

От Лени Портера, инженера, математика, поэта:

Дорогая Анна Львовна!

Не иссякает и никогда не иссякнет мое восхищение Вами, моя любовь и благодарность Вам за то, что Вы озарили мое детство и пожилые годы.

Какое счастье, что идея казанской встречи возникла у Вас, когда мы все были здоровы и подвижны. Страшно подумать, как бы мы жили без этой встречи и последующих лет.

Целую Ваши руки, желаю здоровья Вам и Вашему дому, много лет сохранения жизнерадостности и высокой духовности.

Ваш Леня.

От Лельки:

А как Вам наш любименький М. Б.?

Вот с кого надо “патрет” писать! Хозяин своего слова и настроения. А все же хорошо, что М. Б. в Ленинград не приехал, он бы нам “лирики поубавил”, и все мы опять вращались бы вокруг его орбиты. Мера нашей любви к нему неисчерпаема, а то был Ваш звездный час!