Я люблю, и мне некогда! Истории из семейного архива Ценципер Владимир
1. Переживаемый момент – узловой поворот истории.
2. Провал планов Гитлера – наше контрнаступление, гениальный выбор момента для этого.
3. Вспомним мировую войну 1914–18 гг.
4. Гитлер переходит к позиционной войне.
5. Вся Западная Европа была завоевана за 151 день.
В начале войны отец с мамой были полны оптимизма: война скоро закончится. В тезисах к докладу 7 апреля 1943 года видно, насколько ожидания изменились:
Война будет еще длительной. Будут еще меняться периоды наступления, затишья, обороны. Но общая тенденция войны ясна – линия фронта постепенно, но неуклонно отходит на Запад. Геббельс с полным основанием мог недавно заявить, что война приближается к воротам Германии. Фашистская Германия и ее союзники будут неминуемо разбиты.
Весной 1943 года в Казани появились признаки тифа. Отец выступает перед неработающими женщинами Дербышек:
Товарищи домохозяйки!
Женщины и девушки нашего поселка!
Трудные и грозные времена переживает наша Родина.
Каждый день советский патриот спрашивает себя:
– А что еще могу я сделать для моей страны?
И каждый день находятся все новые и новые дела, требующие нашего труда и нашего внимания.
Сегодня таким неотложным делом является наведение чистоты и порядка в наших домах и на наших улицах.
Домашняя хозяйка! Женщина! Девушка! Ты хочешь помочь Родине?
Наведи чистоту в своем жилье, прибери около своего дома. Это будет драгоценной помощью: ибо грязь – это эпидемические болезни, вынужденные прогулы, это остановка станка.
Вооружимся лопатами и метлами, выйдем в поход на уничтожение грязи. Пусть наши комнаты и квартиры, весь поселок засверкают чистотой и опрятностью.
Но основное время и энергия отдавались школе, которая постепенно становилась местом, где дети могли “оттаять” от всего навалившегося на них.
Эди Строганова вспоминает:
Если бы не было Михаила Борисовича, то не было бы такой школы…
Мама и отчим с утра до ночи на работе. А мы живем в школе, любимом нашем “мактебе” (“школа” по-татарски. – Ред.). Домой приходим лишь есть да спать. Школа – наш второй дом, вернее, главный дом.
Все наши интересы, вся наша жизнь здесь. В школе мы окружены теплом и заботой. Здесь интересно, увлекательно. Днем занятия, пионерские, а потом и комсомольские дела, а во второй половине дня – поем и танцуем, декламируем, рисуем и пишем стихи.
Из воспоминаний Лени Портера:
…Школа была эпицентром всей жизни поселка, мы, ее учащиеся, постоянно были чем-то заняты, свободного времени было очень-очень мало, так как на каждом из нас лежали еще и домашние обязанности. Школа жила событиями и заботами страны. Мы все по-взрослому следили за положением военных действий, обязательно слушали последние известия, отмечали на картах передвижение наших войск красными флажками, шили незамысловатые кисеты, вышивали узоры на них. Кисеты и поделки-сувениры отправляли на фронт посылками, собирали лекарственные травы, помогали в уборке картофеля в деревне Киндери.
Отец, помимо директорства, преподавал физику. Делал он это очень ответственно и увлеченно, как и все в жизни.
Спустя годы он напишет:
Мое неравнодушие к физике объясняется деталью биографии.
После рабфака сдал документы на филологический: подтолкнула давняя склонность водить перышком по чистому листу. Осилил все пять экзаменов, был уже зачислен и… в последний момент сбежал на физический факультет.
С чего такое сальто?
Литературу я всегда любил, но посчитал, что гуманитарные бастионы можно одолеть и помимо вузовских стен. Книг – горы, читай – думай. Что до физики – знал я ее плохо, но смутно догадывался: мое. Вероятно, подтолкнула и заводская выучка: руки в физике – не последняя спица.
Да, физика – это не только грамотный инженер или дельный врач. Это и духовная ширь, горизонты.
Его уроки были интересны, но требовательность к ученикам у него была чрезвычайная. Неуютно себя чувствовал не только тот, кто не знал материал, но и тот, для кого литература и история были предпочтительнее точных наук.
Из воспоминаний Нелли Ершиной:
Почему-то первым в классе вижу Михаила Борисовича Ценципера, грозного директора и нашего преподавателя физики. Высокий, светлый, всегда спокойный; объясняет материал и очень старается всех увлечь своим предметом, старается всех заставить работать именно на уроке. Наиболее толковые ребята вскакивают с мест, впопад и невпопад отвечают, а я переживаю, потому что быстро соображать не могу, и еще потому, что физику не люблю, считаю, что это не мой предмет.
Сорок лет спустя Михаил Ценципер так оценивает себя той поры:
Отчаянный максималист, я наивно жаждал от каждого самозабвенной отдачи в учебе и дисциплины, что не знает никаких “сбоев”. Такое время! А кто-то смеет прийти с невыученными уроками? Еще кто-то умудряется опаздывать на занятия? И я, нисколько не обремененный (мягко говоря) педагогическим опытом, искал на них ответы в неукоснительной строгости. К тому же толком “повозиться” с кем-то из ребят в отдельности – на это просто-напросто не было времени.
Была у меня и еще беда (обычная у начинающих руководителей): слишком многое я брал на себя, подменяя порой учителя и еще более укорачивая свои рабочие сутки.
А мама преподавала древнюю историю и Средние века – отчасти поневоле. Не член партии, тем более – исключенная из партии, преподавать историю новейшую не имела права.
Вот какой запомнила ее Нелли Ершина:
Вижу перед глазами Анну Львовну, учительницу моего любимого предмета – истории – и нашу классную руководительницу. Я ее представляю сидящей за учительским столом, вижу ее милое лицо, большие темно-серые глаза и добрую улыбку.
Из воспоминаний Германа Серкова:
Анну Львовну слушали завороженно, в классе классическая тишина; она любила садиться за первую парту у окна, поворачивалась к нам лицом и, сидя, рассказывала об удивительной истории Древнего Рима. Слушали ее затаив дыхание; она никогда не повышала голоса, была очень ровной, тихой и печальной и на всю жизнь подарила нам любовь к истории.
А так вспоминает Асю, Анну Львовну, один из любимых ее учеников Леня Портер:
Высокая, очень худощавая, с красивым лицом, зябко кутаясь в платок, она внимательно смотрела на нас ласковым и строгим взглядом. В этом взгляде всегда искренняя заинтересованность: “А каков ты человек? Чего ты стоишь?” Нравственные критерии ее оценок очень высоки, и ты стоишь перед нею, как перед своей совестью, и, если виноват, стыдно бывает ужасно, хоть беги на край света.
В начале 1942 года из блокадного Ленинграда в Дербышки приехала группа эвакуированных по льду семей. Среди них – Наталья Андреевна Гурвич, жена оптика-полировщика стекол на заводе. Она вспоминает:
Поместили нас с мужем в “ангарном бараке” – четыре семьи в одной небольшой комнате. Трудное то было время: лишения, недоедания, не хватало одежды, обуви, но завод работал на полную мощь, жила школа, учились дети.
Сразу же по приезде пришла в школу № 101, единственную в поселке. С большой теплотой встретил меня директор школы Михаил Борисович Ценципер. Как сейчас помню, как загорелись его глаза, когда он узнал, что перед ним специалист по физическому воспитанию и хореографии. С его кипучей энергией и принципом “не откладывать на потом” он тут же повел меня в класс.
Он с ходу определил, какая это находка для школы. Наталья Андреевна организовала хореографический кружок, который стал лицом школы, завоевывая первые призы на смотрах художественной самодеятельности Казани. Самой яркой звездой коллектива стала Эля Смирнова. Она вспоминает:
Моя школа резко изменилась, когда к нам пришла Наталья Андреевна. Я помню, был просмотр в хореографический кружок, и с первых же движений Наталья Андреевна обратила на меня внимание. Я даже не представляла себе, что у меня есть способности.
Хореографический кружок репетировал номера на музыку Шопена и Чайковского, Асафьева и Глиэра, Рахманинова и Бородина, Брамса и Грига.
Снова Эля:
Я помню, как наш директор Михаил Борисович старался поддержать меня, давая талон на дополнительное питание, так как я была очень худенькая и бледная. Я всегда получала путевку в пионерский лагерь.
После войны Эля поступила в Ленинградское хореографическое училище в класс Агриппины Вагановой – редчайший случай приема в ведущее училище в “преклонном”, пятнадцатилетнем, возрасте. Потом Эля в течение двадцати трех лет была солисткой Ленинградского театра оперы и балета им. Кирова. Позже она осталась работать в театре в качестве педагога-репетитора.
Были при школе также драматический кружок и хор, часто выступавшие в поселке, городе, госпиталях. А ведь еще регулярно выходили стенные газеты-“молнии”, работал радиокружок, тир, спортивные и военные секции.
Из воспоминаний Геши Брусенцова:
Это был школьный актив, буйный, самодеятельный, очень незаметно направляемый нашим директором и учителями. В нем вечно кипели идеи и страсти, велись бурные дискуссии, готовились вечера, карнавалы, спектакли, концерты, школьная стенгазета. В стенах школы всегда было тепло и светло, захватывающе интересно. Все, что делалось, делалось по “большому счету”. Если пьеса, то это не дешевенькие скетчи, а “Свои люди – сочтемся” Островского, “Русские люди” Симонова, сцены из “Бахчисарайского фонтана”, “Бориса Годунова” Пушкина, “Горе от ума” Грибоедова…
Сколько талантов было в нашей чудесной школе!
Какой проникновенный голос был у Эди Строгановой, он буквально завораживал всех слушателей, а на городском смотре эта прелестная девочка завоевала первое место. Сколько было радости и счастья, когда наша школа получила переходящее знамя ГорОНО, отобрав его у 86-й, прославленной ранее, школы. Так это знамя и осталось навсегда в 101-й школе!
Из отчетов:
В июне 43 г. в школе было 793 ученика, в 2 раза больше, чем в 40/41 учебном году. При этом кружковой работой были охвачены 486 человек (2/3 всех учащихся).
На танковую колонну в школе в 43 г. было собрано около 5000 руб., отправлено в действующую армию 5500 писем, 500 теплых вещей, большое количество кисетов, мыла, носовых платков. Для медицинских учреждений собрано около 300 кг лекарственных растений (полынь, пастушья сумка, хвощ и пр.). Большая помощь оказывалась госпиталям, детям Сталинграда и других освобожденных районов. Всем этим ученики были вовлечены в общие дела страны, воспитывались в любви и сердечности друг к другу.
Немецкие самолеты могли долетать до Казани, в которой было сосредоточено много оборонных предприятий. 25 июня 1943 года отец пишет приказ по школе:
В соответствии с решением Исполкома Казанского городского Совета депутатов трудящихся от 18 июня с. г. и указаниями штаба МПВО поселка завода 237 приказываю:
1. Ввести строжайший светомаскировочный режим.
2. Создать группу самозащиты в составе нескольких звеньев (перечисление).
3. Всем бойцам и командирам вменяется в обязанность по сигналу воздушной тревоги являться на объект (здание школы) в течение 10 мин. (не более) с момента подачи сигнала.
Не являющиеся вовремя будут переводиться на казарменный режим.
Все распоряжения и указания начальника группы и командиров звеньев подлежат немедленному и беспрекословному исполнению.
Взрослеющих школьников, учителей призывали на фронт. Через сорок лет Леня Портер вспоминает:
Помню, какими притихшими мы были, когда на свой последний урок пришел наш учитель литературы Петр Иванович. Он ходил между рядами, рассказывал что-то, кажется, о Тургеневе, а мы смотрели на него и думали: ему завтра на фронт, вернется ли он живым? Не вернулся…
Первыми были призваны Слава Пьявкин, Виктор Богданов, Борис Голубчик. Остался в живых только Борис. Слава Пьявкин, любимец школы, погиб 26 февраля 1945 года, Витя Богданов – по пути на фронт.
Гибель учеников была горем и потрясением для школы. Забегая вперед, надо сказать, что по инициативе отца пионерская дружина его будущей московской школы № 437 носила имя Славы Пьявкина (он был москвич).
В 1943 году вышло постановление о раздельном обучении мальчиков и девочек. К началу 1943/44 учебного года отец некоторое время был директором четырех учебных заведений: 101-й мужской, 84-й женской, начальной татарской и школы рабочей молодежи.
Спустя сорок лет он пишет:
То была очень счастливая пора в моей жизни! Случайно став директором школы в Дербышках, я потом уже отнюдь “не случайно” (!) оказался на целых тридцать четыре года директором столичной 437-й школы. И если моя московская школа привнесла нечто свежее и интересное на ниву народного просвещения послевоенной поры – истоки этих находок берут начало в нашей 101-й, дербышенской.
Спустя четыре десятилетия бывшие ученики говорили в один голос: “Это была счастливая пора в очень трагическое время. Спасибо учителям и директору…” В таких обстоятельствах слова “счастливая пора” и “счастливая школа” дорогого стоят.
Дедушки и бабушки
От маминой мамы из Сталино в Казань пришла открытка:
Родимые дети! Асенька, недавно вам писала. Сегодня пишу, что Толя уехал на фронт, обещал тебе по возможности писать. Мы спокойны – и гордимся, что сын обещал крепко оберегать интересы родины. Будьте здоровы. Хотелось нам, старикам, быть около вас – да, видно, не удастся – поклон Мише, Юрочке, Володе, Аде.
Твоя мама.
Бабушка погибла то ли в самом городе, то ли при эвакуации. Дедушка при эвакуации отстал и оказался один.
Дорогие дети!
Хотя я недавно писал вам письмо, не уверен, получили ли его. Точный адрес я утерял и пишу на старую вашу квартиру.
Я нахожусь недалеко от Ташкента, один, где наши все – не знаю. Положение нехорошее, я один, оторван от всех, старик, к этому больной. Все очень дорого и трудно достать. Хотя я нахожусь при колхозе, но работать не могу. Поэтому, дорогая Ася, буду ждать разрешения высокой инстанции, чтобы дали возможность забрать старика к тебе. Жизнь у меня осталась короткая, и хочу умереть возле Вас.
Я валялся шесть недель в товарном вагоне, конечно, не один, но всю дорогу был больной, и не было кому подать каплю воды.
Кому нужен такой старик, как я. Не евши всю дорогу, я не думал, что доеду до места назначения, а поэтому спасение зависит только от вас. Больше писать нечего, кроме мысли, что человек может быть заброшен один и оторван от своих. Пиши, деточка, как ваша жизнь, где Миша находится, как дети.
Целую Вас всех. Отец и дедушка. Жду ответа. Узбекистан. Ст. Арис, село Мамаевка Петру Ивановичу Татарникову для Ужет.
Через четыре месяца он воссоединился с частью семьи в Средней Азии и писал маме (в русском он делал массу исправленных здесь ошибок):
Дорогие дети! Письмо и деньги получил, очень Вам благодарен. Ася, радость, которую ты мне прислала с письмом, так трудно описывать, я от радости плакал, что имею с кем-нибудь поделиться, ты же у меня одна осталась, больше никого.
Я не знаю, у кого город Сталино – у нас или врага. Если он у нас, то тогда бы я рискнул поехать на родину.
Когда я жил у себя дома, так я не думал, что мне придется жить на средства детей. Было все свое, хватало на жизнь, а теперь подумать страшно, что стало с нами – все в прах. Все это проклятая война.
Пиши, детка, как вы живете и как здоровье Ваше. Хватает ли Вам на жизнь. Пиши обо всем. Как здоровье Миши, также и детишек. Юра, наверное, большой мальчик. Как он учится и как Володик – нервы не дают покоя при воспоминании.
Твой отец, который желает Вам жизни и здоровья, целую крепко, привет Мише и внукам.
Из Севастополя в Казань шли письма от старших Ценциперов:
29.07.41
Мы здоровы. Все спокойно. Все хорошо. От Аси получили открытку. Думаю, что вы все собрались уже вместе, о нас не беспокойтесь. Гадов фашистских не пускают, а в случае чего, мы в убежище.
А это письмо Аде, которая пошла работать на завод через девять дней после приезда в Дербышки:
Дорогая моя Адочка! Почему ты не пишешь? Как здоровье твое, Ирушки? Ты кормишь, нужно хорошо есть, отдыхать, а мне кажется, ты чрезмерно мотаешься. Почему по-честному не написать мне обо всем?
Сегодня мы перевели тебе 200 руб. на усиленное питание.
Не торопись на работу до холодов. Поможем тебе ежемесячно. Будь немного эгоистичнее и подумай о себе. Кормишь, а подорвешь силы – потом как? Напиши, как Женя. О нас не беспокойся, душа моя. Только если б могла поехать, чтоб помочь вам. Жизнь у нас течет нормально, спокойно. Одну кровать перевезли на Керченскую в Красный уголок – там спим. В случае тревоги, там подвал в скале во дворе, туда можно уйти и даже не слышно ничего.
Подозрительное спокойствие – ведь Севастополь зверски бомбили с начала войны на протяжении двухсот пятидесяти дней.
И вот ведь судьба: Тараса из училища мичманов под Ленинградом направили в родной Севастополь. Родители поэтому и не стали эвакуироваться – сын между боями забегал “поесть борща”.
Однако оставаться в городе было все опаснее, а время для плановой эвакуации из Севастополя было упущено. Тогда Тарас организовал отправку родителей морем в Новороссийск на… подводной лодке. Лодка из-за технического состояния не опускалась под воду, а была переоборудована в плавучий госпиталь. Их скарб состоял из чемоданчика с одеждой и бельем, в руках – якобы серебряная ваза, позже оказавшаяся мельхиоровой, и швейная машинка “Зингер”. Весь путь они простояли на мостике шириной в метр и длиной в двенадцать с еще десятью эвакуируемыми, у каждого – по одному чемодану.
Из Новороссийска поездом и пароходом добрались до Казани и поселились в той же комнате, где жила вся наша семья. Итак, на пятнадцати с половиной квадратных метрах – восемь человек. Четверо нас. Адочка с Иринкой. Дед с бабушкой.
Володя вспоминает деда в Дербышках:
Дед во время войны работал на заводе, что-то вроде сортировки вторичного сырья – металла. Дали ему в помощь – грузчиками – пленных офицеров-эсэсовцев. Картина, как сейчас представляется, фантастическая. Немолодой, маленький и пугливый дед-еврей, командующий группой немецких офицеров-эсэсовцев. Отборные, высокие, в серых шинелях, с которыми дед объяснялся на немецко-еврейском жаргоне и поручал носить свою винтовку-трехлинейку! Деду ее вручили для охраны немцев, но он ее боялся и давал носить им же. Часто можно было видеть странную картину (я деду иногда, если это было не на территории завода, носил еду): телега с металлоломом, в которую впряжены две “тройки” немцев-эсэсовцев, сзади телегу подталкивают еще человека два-три. Сбоку идет эсэсовец с винтовкой, а всей этой упряжкой картаво командует на идиш (дед язык коверкал, делая его “доступнее”) маленький мирный дед.
Бабушка говорила, что в начале войны – во время бомбежки – дед сразу убегал в убежище. После отбоя на упреки и смешки бабушки отвечал: “Я хотел, чтобы хоть кто-нибудь из нас остался живой!” Дед был прелестный.
В Севастополе остался только брат деда Бориса – Соломон. В письме, скорее всего отправленном в начале 1942 года, он писал:
Дорогие все! все! все!
Я здоров.… Работаю уже дней 10–12. Но не могу дознаться – кто где находится. Так, дорогие, за наше мужество и страдания мы, герои-севастопольцы, будем, пожалуй, первыми в мире. А вы в прошлом году беспокоились – кому оставлять ключи от квартиры. Бедный ключ где-то хранится, но в целом – где правда?.. где квартира? Ваша дальнозоркость равняется Володиной, а ему 4 года. Я тоже хотел ехать, но денег мало, а барахло даром никому не нужно.
Целую. Все.
Соломон.
Соломон считал, что немцы, давшие миру Баха, Бетховена, Шумана, не могут быть злодеями, и остался в Севастополе. После отступления советских войск он потерял рассудок. Немецкий солдат застрелил его на улице.
Всего в Севастополе у нас погибло 57 родственников и близких знакомых.
Самуил Ценципер (Тарас)
В 1971 году Тарас опубликовал заметку в многотиражке Московского электролампового завода, где он работал главным энергетиком. Там он вспоминал:
31 октября завязались первые бои. У нас было мало артиллерии и автоматов, совсем не было боевого опыта. Но курсанты стояли насмерть и сдерживали бешеный натиск врага.
Главной нашей задачей было выиграть всего три-четыре дня до подхода дивизии Приморской армии. Курсанты сделали почти невозможное. Не раз с громовым матросским “ура” мы бросались с винтовками наперевес в контратаки.
В декабре 1941 года он пишет брату:
Куда: Казань “18”, директору школы № 101, Ценциперу М. Б.
Откуда: Действующая Кр. Армия, сортировочный пункт литер Т 80-ая полевая почтовая станция 105 отд. Саперный батальон пульрота Ценципер С. Б.
Здравствуйте, дорогие! Мои письмо, и открытку, и общее письмо вы уж, наверное, получили и знаете мои новости. Сейчас мы по-прежнему находимся в армии в рядах защитников города. Эти дни мы заняты большой работой: готовим себе зимний блиндаж – получается хорошо – надежное укрытие. У каждого матрац, подушка, одеяло, печка уже! В общем, шикарно. Я, если удастся, в следующий раз, когда буду в городе, захвачу всякую мелочь и немного книг. Насчет нашей учебы пока выясняется. С каким удовольствием читаем о наших победах. И у нас враг не пройдет.
В конце декабря он получил ранение и лишился фаланг пальцев. Его направили в госпиталь санатория им. Челюскинцев в Гагры. За участие в боях он был награжден уважаемой народом медалью “За отвагу”, дорогой для севастопольца медалью “За оборону Севастополя”, а позже – медалью “За оборону Кавказа”.
Тарас пишет из Гагр:
Ну, мои дела идут неплохо, пальцы затягиваются хорошо и, наверное, выздоровление их займет не 2–3 м., как я писал в письме, а 1 – 2 месяца. Может быть, через полтора месяца дадут отпуск на месяцок, так часто делают, когда рана затянулась, но еще не залечена и нет смысла занимать госпитальную койку. В этом случае прикачу к вам, хотя не хочу тешить себя мечтами, т. к. это может быть и не быть. А пока живу тут, читаю, играю на бильярде левой рукой.
Тарас приврал: с рукой все было гораздо серьезнее – у него начиналась гангрена. Через три недели он пишет:
Сегодня наконец получил от Вас первые письма за последние два с половиной месяца и обрадовался неописуемо.
Сейчас я уже снял бинты и сижу на балконе (при зверском солнцепеке!) и пишу, держа карандаш в заживших пальцах правой руки, пишу очень быстро, т. к. возбужден. Раны мои затянулись поразительно быстро, вызвал удивление лечащих врачей. Оказалось (!!), что на пальцах ампутированы были не целиком фаланги, а части их.
Здоров же я как бык, пользуюсь всеми благами раненых бойцов, сидеть тут надоело чертовски, прочел бездну книг, ем мандарины и пью часто виноградное вино. На днях мне будет комиссия, и пошлют в какую-нибудь нестроевую часть по специальности, а может быть, и вновь учиться в наше училище, которое мы временно оставили для защиты Севастополя.
Севастополь здорово защищают, слава за это морякам! Когда-нибудь приведу вас на нашу позицию и покажу, где шли бои, где мы жили. А пока для этого надо освободить весь Крым.
Письмо из Поти, где Тарас после госпиталя стал работать на военно-судоремонтном заводе, так как был демобилизован из армии вчистую:
О *** (“Севастополе” замазано цензурой. – Ред.) вы, наверное, читаете в газетах. Опять наш родной город стал легендарным. Все чудеса храбрости и отваги, все битвы за год войны бледнеют перед *** баталиями. И никогда гансам не взять ***, в это мы все абсолютно верим. Поздравляю вас с новыми союзниками 2-го фронта. Хорошо бы, чтобы они скорее открыли второй фронт, да и воевать научились бы, как мы.
Тарас – севастополец, моряк, “братишка” во флотском бушлате, в тельняшке. Такой он был, таким и оставался.
6/vii
Здравствуйте, дорогие! Пишу вам часто, чтобы не беспокоились.
Ну, вы из сводок знаете, что наши оставили Севастополь. Но что же делать: чудес много быть не может. Уж то, что Севастополь держался не день-два-пять, а двести пятьдесят дней, есть величайшее чудо. Тяжело представить, что нет больше родного старого Севастополя, нет его улиц, домов, нет нашего дома на Советской улице, нет панорамы…
В ноябре 1942-го:
Эти все дни у меня богаты воспоминаниями: год назад в это время мы под Севастополем вышли на фронт и включились в общее дело. Эх, скоро ли вернем сполна родимые края? Из бесед с ребятами с фронта чувствуется, что ганс уже выдыхается. Вон под Туапсе, читаете в сводках, его лупят очень крепко. А там и Сталинградская пружина свернется до предела и настанет момент, когда ее отпустят – вот когда удар по немцам будет. А сейчас еще задача – не дать им сломать эту пружину. Молодцы сталинградцы, прямо соперничают в доблести с севастопольцами.
Интересно, многие ли тогда могли так точно чувствовать перелом войны и великую роль в этом Сталинграда?
В тылу
После окончания 1941/42 учебного года мама с группой старшеклассников поехала на помощь заводскому подсобному сельскому хозяйству в деревню Лаишево – сперва без Володи, а потом отец привез и его. За несколько месяцев мама написала отцу много писем. Вот некоторые выдержки:
Дорогой мой, милый директор и начальник!
Вчера сидела в конторе, когда ты звонил, очень рада была твоему голосу, я тебя слышала, очень обидно, что нельзя поговорить как следует. А вообще я очень скучаю о тебе, хоть бы немножко побыть вместе. Немного о делах:
1. Некоторые ребята у нас совсем босые и из-за этого болеют. Достань хотя бы 3–5 пар мужской обуви и пришли обязательно.
2. Пришли желудочных лекарств, слабительное, салол и т. д.
3. Ал. Фед. мне буквально не дает жить – ей необходимо съездить в поселок на 1–2 дня повидать своего любимого, который с фронта приехал. Можно ли ее отпустить? Работа от этого не пострадает.
4. Здесь собралось несколько ребят, которых необходимо отправить в поселок, но нас становится все меньше.
Может быть, можно, чтобы приехал сюда на 1 день врач со всякими медикаментами? Хотя серьезных заболеваний нет, но ежедневно 8–10 ребят не выходят на работу.
5. Кормят сейчас хуже, утром и вечером “завариха”, до того она приелась, что всем тошно. Говорят, что больше ничего нет.
Завариха – это болтушка из муки и воды.
Мама пишет часто и подробно. Видимо, жизнь немного наладилась.
Живем мы хорошо. Больных совсем нет. Настроение хорошее. Работают дети хорошо и, по выражению агронома, спасли картошку, просо, свеклу. Эти три культуры они самостоятельно целиком обработали. Сейчас работают на горохе и табаке. Сегодня выходной – работаем до обеда. Устроили здесь очень веселый, хороший карнавал, вчера другой маскарад. Выпускаем газету (обязательно пришли бумагу). С питанием иногда бывают перебои. Но я им (начальству) ничего не спускаю, дерусь!
Последние дни, вечера тянутся бесконечно, темнеет очень рано. Очень, очень скучно, от нечего делать много думается, а это, как ты знаешь, редко пользу приносит. Родной мой, скучаешь ли ты обо мне?
Ну, на этом лирику заканчиваю. Ты ведь последнее время не большой любитель ее.
Мама много пишет о Володе, или как его называли в семье с легкой руки отца, о Чижике:
Ну, теперь о нас с Чижиком.
Чижик чувствует себя очень хорошо. Пришли что-нибудь ему: он скучает по всем по вам. Особенно по Юрке, все время его вспоминает, собирает и откладывает ему все, просится к нему. Товарищей у него нет. А ребятам он часто надоедает. Очень жарко, и ест он сейчас плохо, но это временно.
Мы здоровы. Володя – отчаянный хулиган. Вчера влез в бочку с питьевой водой (решил купаться). Лазит по всем деревьям. Со всеми задирается. Домой собирается всех увезти на своих самолетах (Володя все время играл в аэродром. – Ред.).
Володику здесь очень хорошо, он, правда, не имеет товарищей, но, я думаю, ему это на пользу, он спокоен, играет сам, не плачет. А ребята его очень балуют, и он, конечно, пользуется этим. Всем говорит, что он здесь станет “толстый, как дом, и сильный, как пароход”.
Ходит с ребятами в поле, таскае выполотую траву, вчера ему совет бригадиров вынес благодарность за доблесть на трудовом фронте.
Сохранилась даже официальная справка о Володиной “зарплате” – в шесть лет он собирал оставшуюся после уборки кукурузу.
А Юра провел две смены в пионерском лагере завода в живописном месте на реке Казанка. Спустя десятилетия он вспоминает:
На завтрак овсяная каша, на ужин – для разнообразия меню – каша овсяная. Черные языки и губы от вяжущего вкуса спелой черемухи, которой вовсю объедались.
Мне почти десять лет, перешел в четвертый класс. По тем временам этого было достаточно, чтобы представить, где проходила в августе линия фронта и что это означало для всех.
Многое забылось, но в память врезался один из вечеров.
В лагере была незамысловатая эстрада, перед нею деревянные скамейки. Запланированное мероприятие – сообщение о положении на фронтах, а потом самодеятельность. О чем говорилось в сообщении, несложно представить. А затем на сцену вышла девочка и стала петь песни того, сорок второго года.
Я не знаю почему – то ли дело в самих песнях, то ли в том, как она их пела, то ли в исключительности времени, обстановки, а по-видимому, все это вместе, но меня никогда не покидали очень волнующие впечатления от того теплого летнего вечера. Было тепло, а по телу шли мурашки…
Девочку звали Эди Строганова. Я был на несколько лет ее младше, никогда с ней не разговаривал, и вряд ли она знала о моем существовании.
Юра считает, что в его становлении первым, почти по-взрослому эмоциональным, впечатлением, запавшим в душу, была эта девочка с толстыми косами.
В одном письме из Лаишево мама деликатно намекнула:
Я слышала, что в поселке распределяют квартиры. Может быть, тебе зайти на завод, поговорить там.
Отец никак не среагировал – ни по телефону, ни в письмах. Но, когда мама с Володей в начале сентября вернулись в поселок, ее ждал невероятный подарок.
В течение лета в задней угловой части школы силами завода была построена настоящая однокомнатная квартира с маленькой кухней, туалетом и крыльцом, выходящим на противоположную фасаду сторону. Квартиру как-то оборудовали, раздобыли старую мебель, сколотили кровати, поставили самодельные стеллажи с книгами. В прежней комнате остались бабушка с дедушкой и Адочка с Иринкой. А вообще в разных квартирах при школах с этого времени и до конца 1969 года было прожито почти тридцать лет.
Квартира была, естественно, далеко не комфортабельная. Днем через стены доносился шум из школы, Юра ловил на кухне за хвост мышей. Однажды братья стали тянуть дверь из коридора в комнату в разные стороны – кто перетянет. Почему-то Юра отпустил дверь, и Володя, упав, разбил до крови о батарею затылок. Шрам остался на всю жизнь.
Володя считает, что лет в шесть, по-видимому, обрел первых своих друзей – Рудика и его сестру Олю. Они были детьми очень знаменитого до войны (и после нее) футболиста ленинградского “Зенита” Петра Дементьева. Виделись они и после войны. Рудик тоже играл за “Зенит”.
После окончания учебного года, в начале июля, отец поехал более чем на полтора месяца в туберкулезный санаторий в Башкирию “на кумыс”. Место называлось Шафраново. Кобылье кислое молоко действительно давало некоторый медицинский эффект.
По пути в Шафраново отец смог совершить небольшое путешествие по Волге от Казани через Ульяновск в Саратов – и наконец в Башкирию.
С дороги, а потом из санатория он пишет маме:
Неожиданно оказалось, что мы подходим к Ульяновску. Типичный волжский город – круто спускается к самой Волге. На склоне – рынок, с которым мы только что познакомились. За неимением пива (которое кончилось за 10 м. до прихода нашего “Володарского”) закусил парой соленых помидоров…
Едем прекрасно. Выехали в час ночи. Плотно закусили и – спать. Спали до 11 ч. А потом смотрел на Волгу, восторгался ею и опять спал. В Тятюшах выпили прекрасного “катыка” (кислого молока).
Лечу глаза и понемногу читаю интересную книжицу – мемуары Коленкура.
Сижу в Куйбышевской филармонии и слушаю большой концерт (пытались попасть в Большой театр – московский, – но ошиблись временем).
Все идет прекрасно. В Куйбышев прибыли сегодня в 12 ч. дня. Здесь все очень хорошо. Куйбышев – что Казань: так же стоят трамваи, такая же грязища (в большинстве случаев). Очень приятная планировка города – все улицы прямые как стрелы.
Сегодня нам впервые дают кумыс уже по 2 бутылки (т. е. 1 л). Он мне пришелся очень по вкусу. С бутылками кумыса пойдем в лес. Потом – обед и т. д. На меня нашла уже этакая санаторная блажь, когда ни о чем, кроме еды, спанья и прочей ерундишки, не думается.
Устроился я прекрасно и на год (а то и на два!) сделаю себе хорошее, даже отличное, здоровье. Сейчас поужинал. В столовой – концерт силами разных халтурщиков. Я сижу в саду на скамье и дописываю. Горят лампы на фонарях, тихо, и никак не скажешь, что идет война. Вот тут, вдали от всяких неудобств военного времени, по-настоящему чувствуешь, как многого оно нас лишает.
Ласта! Напиши, как идут дела в школе? Передай от меня приветы. Как ты сама? Где Юрка и Чижарик? Не скучай. Не волнуйся и по поводу моего беспокойного нрава – я веду себя как подобает – главным образом провожу время в мужском обществе, благо оно здесь интересное.
Женская половина санатория (это, Ласта, ответ на вопрос) занимает довольно скромное место в моих делах, еще даже не всех успел разглядеть как следует. Но, конечно, за себя не ручаюсь (говоря в духе Тартарена).
6/viii 1943 – г. Шафраново
Дорогие мои!
До чего же радостно сейчас на душе. Орел и Белгород – наши! В Москве – салют! Итак, лето 1943 года повернуло ход войны в другую сторону. Трудностей, конечно, еще много, но – победа будет наша и уже не очень за горами.
По этому случаю охота выпить, но, к сожалению, кроме кумыса и кипяченой воды здесь ничего нет.
Чувствую себя прекрасно (горы готов своротить!). Нравлюсь некоторым девицам, а сам себе – еще больше (как всегда). Денег у меня вполне достаточно – перевод ни к чему.
Вот и вся моя жизнь.
Письма мамы отличаются по своей интонации от пышущих оптимизмом отцовских:
Дорогой мой, милый, любимый!
Скучаю ужасно без тебя. Сегодня просто места себе не найду, эх, не было бы войны, поехала бы к тебе, когда она, проклятая, кончится. Скоро, наверное, – ты уже, конечно, знаешь о нашем наступлении, вот здорово!
Часто-часто я вспоминаю наше пребывание в Севастополе, ведь мы очень мало с тобой по-настоящему вместе бывали, отдыхали. Мне кажется, если бы это возможно было бы осуществить, я бы очень быстро поправилась. В жизни моей мне очень не хватает твоего внимания. Это не забота о нашей семье, о всяких материальных благах, не об этом внимании я говорю.
Недавно пришли с Адой с огорода (годом раньше, осенью 1942 года, завод выделил подсобный участок для выращивания овощей. – Ред.), уже несколько дней, как возвращаемся с огорода с двумя полными сумками: тут и огурцы, и картошка, и морковь, и свекла, и капуста, и петрушка, уже съели несколько помидоров, ты просто с ума сойдешь, когда увидишь это изобилие. Хорошо было бы зиму прожить здесь, а к весне уехать в Москву.
Огород наш – это великолепная плантация. Уже едим свои огурчики (сладкие, хрустящие!). Зреют помидоры, растет морковь, свекла, прекрасная капуста. Мы с Адой каждый вечер на огороде, болтаем там, трепемся на всякие позволительные и непозволительные темы, время пробегает незаметно.
Евгений Еремин
Володя вспоминает:
От Жени – Е. Н. Еремина, мужа Адочки, – одно время долго не было вестей с фронта. В доме об этом хоть вроде и не говорили, но понимали. Во всяком случае, даже я, пятилетний пацан, понимал: что-то не очень хорошее с Е. Н., скорее даже плохое!
Читать бесплатно другие книги:
