Небесный летающий Китай (сборник) Смирнов Алексей
– К чему это вс? – клиент заглянул в глаза целителя, когда игла впилась ему в руку. – Почему вас так заботит спасение моей души? Чтобы что-то спасти, надо сперва это разыскать и опознать…
– Вы слишком высокого мнения обо мне, – улыбнулся аналитик, кладя шприц на столик– Спасение души не есть моя цель, и если ваша душа спастся, то это будет счастливым побочным эффектом лечения. Я честно отрабатываю полученные деньги. На сегодняшний день моя задача скромна. Я всего-то и хочу, чтобы вы перестали мусолить бредовые мысли насчт вокзалов и чемоданов. Ведь это тмный бог, сокрытый в вас, пугает вас чрной утробой. Он – кит, вы – Иона. Ну, ничего, мы вскроем этот чемодан, и вы убедитесь, что внутрь лезть вам незачем.
8
Персею не слишком хотелось разыскивать сомнительных грай, да и путь до сада Гесперид предстоял утомительный. По какой-то причине Афина оказалась не в силах лично одарить героя крылатыми сандалиями – кроме же сандалий он, в соответствии с внушениями демона, ни в чм не нуждался. Сандалии находились у нимф; где искать последних, Афина тоже отказалась сообщить – вероятно, не знала сама. И потому Персей с его спутником справедливо опасались, что поиски сандалий порядком затянутся – к тому моменту, когда они доберутся до нимф, их ноги вс равно будут сбиты в кровь. Поэтому, посовещавшись, решили послать к чертям и грай, и нимф, и Афину сразу вместе, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что черти являлись гораздо более поздним мифологическим оформлением телесных процессов.
– Это ничего, – сказал врачеватель успокаивающе. Персей посмотрел на него вопросительно, поскольку ничего не говорил, и врачевателю пришлось ещ раз, уже по поводу своих разговоров с самим собой, отметить, что «это ничего».
– Я беседую с богами, – объяснил он с суровым видом.
– С Богдановым? – встрепенулся Персей.
– С ним, с ним, – махнул рукой волшебник.
…Шли в молчании, вдыхая горячий влажный воздух. Персей, закалнный в боях, легко сносил естественные тяготы и лишения, чего нельзя было сказать о его спутнике. Похоже было, что мало-помалу их путешествие начинало раздражать чародея.
– Вы когда-нибудь моетесь? – неожиданно осведомился чародей с ноткой неприязни и косо посмотрел на козий мех, из которого была сделана одежда героя.
– Я посещаю бани, – молвил Персей удивлнно.
Лекарь хмыкнул, отвернулся и дальше шл, периодически с досадой поводя то плечами, то носом. Ночевали они под открытым небом. Сон их часто прерывался песнями далких сирен и топотом сатиров, которые имели привычку водить хороводы в самое неподходящее время. Так прошли первые сутки, вторые; Персей вс чаще замечал на лице своего спутника недоуменное выражение. Он не понимал причин удивления лекаря; Персей считал, что события не покидают накатанной жизненной колеи и ничто в их путешествии не противоречит порядку вещей.
– Что тебя гложет? – спросил он, не выдержав, на третьей стоянке. Аналитик почесал заросший подбородок.
– Мне казалось, что идти придтся поменьше, – пробормотал он.
Персей многоопытным взглядом оценил ночное небо, усыпанное звздами. Сверясь с одному ему известными ориентирами, он сообщил чародею утешительную новость: по всему выходило, что ещ до полудня они попадут в местность, где обитает Медуза Горгона.
Спутник с облегчением вздохнул, улгся на бок и закрыл глаза. Глядя на него, Персей покачал головой, в который раз дивясь варварской одежде пришельца. Неужели великий Богданов поощряет подобную моду? Или – страшно подумать – носит нечто похожее сам?
Ужаснувшись, что страшное божество подслушает его непочтительные мысли, Персей поспешил выкинуть вредный мусор из головы и забыться сном. Чародей лежал неподвижно, ловя чутким ухом каждый шорох, что издавал засыпающий Персей; герой очень долго ворочался – вероятно, его продолжали одолевать крамольные фантазии. Наконец раздался богатырский храп; аналитик приподнялся на локте и внимательно вгляделся в распростртую фигуру. Немного выждав, он крадучись приблизился к герою и осторожно вытащил из-под него зеркальный щит. Отошл подальше, размахнулся и с силой, не хуже заправского дискобола, метнул орудие трусов и слабаков в дрожавшую на водах моря лунную дорожку. Щит, уподобившись на краткий миг летающему блюдцу, с прощальным музыкальным всплеском утонул.
Аналитик, довольный собой, растянулся под деревом, в котором смутно угадывался кипарис – впрочем, уверенности в видовой принадлежности растения у аналитика не было. Он быстро заснул, и во сне видел себя самого, склонившегося над лежащим на кушетке Богдановым. Аналитик из сновидения с раскрытым ртом ловил каждое слово клиента, а из того щедрым потоком лился монотонный рассказ о странствиях Персея. Но сновидец, никогда в жизни не слышавший о Ли Бо, и не подумал просыпаться.
9
– Вероломный червь!
Вопли Персея аналитик слушал из-за маленького холмика, за которым поспешил укрыться при первых раскатах громового голоса.
– Выйди, слизняк, и приготовься умереть достойно!
Чародей благоразумно помалкивал.
Рассвирепевший воин метался взад-вперд по лужайке, горя желанием сурово покарать подлого вора. Пробудившись и не найдя драгоценного щита, Персей моментально утвердился в мысли, что имел глупость провести последние дни в обществе мелкопакостного духа, который, по всей вероятности, был специально подослан к нему многочисленными врагами. Получалось, что мнениями Полидекта и Афины он пренебрег совершенно напрасно. Впрочем, Персей, располагавший массой времени для размышлений и анализа, уже начинал кое-что понимать насчт Полидекта и его повышенного интереса к Данае, так что коварного монарха никак нельзя было сбрасывать со счетов. Возможно, духа подослал Полидект. Да, это представлялось весьма правдоподобным.
Аналитик, осторожно выглядывая из травы, внимательно следил Персеем, который без устали размахивал кривым ножом. Врачевателю очень не хотелось расписываться в собственном бессилии, но звзды нынче расположились явно не к его пользе. Рано или поздно Персей обязательно добертся до убежища, и аналитик со страхом воображал дальнейшее. Когда – в далкой, бесконечно теперь далкой примной – он потирал свою бедную шею, жалуясь на силу удара «Афины», он ни в чм не покривил душой. Удар оказался и вправду хорош, а потому аналитик совсем не стремился сводить знакомство ещ и с клинком Персея.
Вс, однако, разрешилоь несколько раньше, чем оба предполагали.
Прямо перед носом перепуганного аналитика шлпнулась на землю бездыханная певчая птица – не иначе, как соловей. Прочие пичуги тоже смолкли – неизвестно уж, мртвые или живые. Вс живое сочло за лучшее убраться подальше с дороги Медузы Горгоны, которая вдруг, откуда не возьмись, появилась на лужайке. Ядовитые змеи, составлявшие причску Медузы, ничуть не умаляли зловещей красоты богини, и даже многократно е усиливали.
– Закрой свои глаза, о доблестный Персей! – пропела Горгона обворожительным голосом.
Повторять, конечно, не потребовалось. Персей повиновался. Он крепко зажмурился и для верности прикрылся ещ и локтем. Аналитик, в свою очередь, уткнулся носом в дрн и замер, словно уже превратился в доисторический валун или, на худой конец, булыжник.
– Это ненадолго, – успокоила Персея Горгона. – Скоро ты сможешь беспрепятственно сносить мой взор, ибо наш встречный психотерапевтический сеанс близок к завершению.
Герой, не зная, что ответить, сжимал на всякий случай рукоять бесполезного ножа. Он не был обучен премудрости усекновения голов вслепую.
– Тот, кого ты ищешь, отлживается за пригорком, – медовым голосом сообщила Медуза. – Ты можешь пойти и внимательно его рассмотреть.
Персей, не размыкая век, начал топтаться на месте, гадая, в какую ему идти сторону.
– Глаза можно открыть, – не без ехидства разрешила Медуза Горгона.
Врачеватель вжался в землю, услышав тяжлые шаги. Он, в отличие от Персея, глядеть не отважился, а потому лишился удовольствия созерцать праведный гнев на лице Персея. Помимо гнева, там можно было прочесть детскую радость, что обычно возникает при обнаружении товарищей, которые, играя в прятки, разбежались по комодам и буфетам.
– Щита больше нет, – объявила Медуза серьзно и торжественно. – Теперь ты властен заглянуть в глаза своего будущего, которое так долго тебя отпугивало. Ты сможешь оценить грядущее могущество собственного разума, достигшее через много веков наивысшей концентрации в некоем Богданове. Загляни в зрачки этого лекаря и прочти в их глубине свою судьбу. Когда же ты с ней познакомишься, реши, достойны ли вы с этим будущим друг друга и кто из вас кого должен страшиться и остерегаться.
Персей, загипнотизированный речами ведьмы, взял локоть аналитика и с силой потянул на себя.
– Ты что! Ты что! – закричал задыхающийся, до смерти перепуганный чародей.
– Не бойся, я не загляну в твои зрачки, – обратилась к нему с презрением Медуза. – Я хорошо понимаю, что, сделай я это – ты покойник. Будущее в твом лице чересчур немощно, оно не готово к подобным испытаниям.
Медленно, осторожно приоткрыл аналитик сперва левый глаз, потом правый. И увидел, наконец, Персея, который напряжнно сверлил его ответным взглядом.
– Впитывай, вбирай и делай выводы, о божественный воин. Много дней потратила я на то, чтобы посредством заклинаний и неназойливых чар завлечь тебя сюда, на эту лужайку, проведя сквозь тяготы самопознания. Гляди же на сво будущее – сколь оно безжалостно, безмозгло, сколь безответственно оно, посягнувшее на святую святых – твой щит, твою защиту от грядущих мерзостей. Гляди и выбирай, что более тебе мило – бесстрастный интеллект, не признающий табу, или же гармония души и тела, которую я, как только ты ответишь на этот главный вопрос, готова тебе подарить.
Персей, наглядевшись, скривился и молвил с долей отвращения:
– Ты знаешь, Медуза, мне что-то не нравится этот хвалный Богданов. Он неказист, труслив и суетен.
– Слова не мальчика, но мужа! – похвалила его Горгона. – Оставь же теперь медиума в покое и развернись ко мне лицом.
– Стой! Не делай этого! – попытался вмешаться выпитый до дна аналитик. – Ты не готов!
Змеи на голове Горгоны вздыбились и зашипели. Задрожали, набрякнув на тысяче жал, капельки яда.
– Повернись ко мне! – прокаркала она ужасным голосом.
Персей, будто в полусне, медленно повернулся и взгляд его растворился в лучистых потоках, исходивших из ведьминых орбит.
– Великий момент! – проскрежетала неожиданным ужасным скрежетом Медуза Горгона. – Божество глядит на строптивого смертного! Это странно, но меня преследует страх – что, если в камень обращусь я? Не стоит дрожать, о мой отважный противник, я не причиню тебе вреда. Гляди! Ты видишь, что хотел впустить в твою душу этот безнравственный естествоиспытатель?
Персей поднс руки к горлу и, не отводя парализованных глаз от лица Медузы, начал оседать на траву. Рот его искривился, на лице написался дикий страх.
– Так прими же в себя то, что искал! – закаркала победоносная колдунья, и аналитик, окончательно разбитый волшебным параличом, проследил, как две синие молнии вошли точно в череп Персея. Из ушных раковин героя повалил горячий сизый дым, по кончикам пальцев забегали искры.
Горгона же, продолжая изливать в своего неудачливого губителя струи магического света, бесшумно оторвалась от земли и строго вертикально повисла, подобно космическому модулю на старте.
Силы к аналитику вернулись как-то сразу, без предупреждения. Он поспешно отпрянул и едва не свалился со стула. Убедившись в свом благополучном возвращении домой, он первым делом ощупал собственные щки и нашл их гладко выбритыми. Потом посмотрел на Богданова, который, вытянувшись, лежал на кушетке и улыбался.
– А я больше не боюсь, – сказал Богданов радостно.
– Не торопитесь с выводами, – предупредил его аналитик, переводя дыхание. – Вы, наверно, считаете себя счастливым победителем, впитавшим божественный океан. Однако развитие мании возможно даже при скромном успехе… я не говорю о бреде величия, но…
– Что мне до добродетелей! – ни к селу, ни к городу заметил веслый Богданов.
Он выхватил из-под себя кривой нож, рванулся к аналитику и в два удара его обезглавил. Потом вышел в прихожую, нашл на хозяйских антресолях подходящий чемодан и спрятал в него голову. Когда Персей закрывал крышку, он сочувственно поцокал языком при виде поджатых губ владельца чемодана.
Ощущая в себе присутствие несметного числа равновеликих и разнополюсных возможностей, клиент пружинистым шагом вышел во двор. В песочнице играли детишки; Персей, имея власть казнить и миловать, приблизился к ним с искренней приязнью и не ушел, пока не перегладил всех по макушкам.
Потом переложил чемодан в другую руку и отправился на вокзал.
Шествуя торжественно, с расправленными плечами, он то и дело смотрел по сторонам, ища, кого бы наказать или, напротив, осыпать великими милостями. В сущности, вс зависело от настроения. Достойных первого он мог расположиться наградить, достойных награды – умножить на ноль.
Ничего подходящего Персей не встретил до самого вокзала – вс какая-то неприличная мелочь, недостойная высокого вмешательства.
Так что на вокзале, придя туда, он для начала облегчил карманы: роздал убогим и нищим наличные деньги.
© февраль – март 1999
Знаменатель
– Осталось ударить по ним ядерной боеголовкой, – развел руками маршал. – Больше у нас ничего нет.
Адъютанты вытянулись.
– Прикажете исполнять?
– Действуйте, – хрюкнул маршал.
Он дождался, пока они выйдут, и перекрестился на Чудотворца.
Инопланетный корабль потерпел крушение две недели назад. Зону его падения немедленно оцепили, но очень скоро стало понятно, что толку от этого не будет. Люк распахнулся, не дожидаясь подхода земной делегации. Пришельцы посыпались, как горох. Это были слизистые и абсолютно неуязвимые шары диаметром от полутора до трех метров. Там, куда они выкатились, немедленно передохло все живое. Шары же принялись усердно делиться.
– Контакт! – бушевал и чуть не плакал глава государства. – Немедленно установите контакт и выясните, чего они хотят!
– Никак невозможно, – отвечали ему. – Это совершенно иная форма жизни с непостижимой логикой. Понять их нельзя. Они размножаются и уже погубили четыре гектара леса.
– Не верю, – упорствовал тот. – У них есть корабль, они разумные существа. А начит, с ними можно хотя бы поговорить и прийти к общему знаменателю.
Но через сутки всем стало не до знаменателя. Пришельцы несметно умножились и отравили своими миазмами дубравы и ельники, поля и водоемы. Военные выставили ультиматум: либо они принимают командование, либо не ручаются ни за что.
Первой заговорила артиллерия. Она не причинила захватчикам ни малейшего вреда. Шары разлетались вдребезги, но тут же оседали мелкими каплями, и там, где был один пришелец, оказывалась сотня. Враги молниеносно достигали зрелости и чинили новые бесчинства.
Тогда военные применили боевые отравляющие вещества, напалм и лазерное оружие. Яд был шарам нипочем; из пламени они выкатывались невредимыми, а лазеры повторили успех пулеметов и пушек. Надолбы, рвы и прочие заслоны не производили на них никакого впечатления.
Маршал, окруженный штабными генералами, дневал и ночевал над картой. Он безнадежно отодвигал флажки, да еще рисовал красные стрелы, хотя и не видел в этом смысла.
– Мы братья по разуму, – говорил он, отчаявшись и подражая главе государства. – У нас должно быть что-то общее.
– Нам недоступны их мысли, – отвечал ему научный консультант. – Но кое-что общее у нас действительно есть. Любое живое существо стремится в первую очередь выжить. Это альфа и омега, основа основ.
– Выживание, – повторил маршал, вытирая взопревший лоб. – И что это нам дает?
Советник пожал плечами.
И маршал возложил последнюю надежду на ядерное оружие. Но и оно не помогло. Когда он всмотрелся в экран, где расцвела вспышка, его взору предстали бодрые, нисколько не поврежденные шары, которые он поначалу принял за расползавшиеся клубы дыма.
– Я даже не могу капитулировать! – возопил маршал, заламывая руки. – Как тут сдаваться? Они не станут слушать и будут переть, пока не займут все свободное пространство.
Через два часа к нему вбежал взмыленный адъютант.
– Они волочат какой-то ящик! – крикнул он, забыв о субординации. – Четыре шара! Катятся к командному пункту, а сверху стоит какой-то прибор!
И маршал просиял.
– Переговоры! – воскликнул он. – Это уже кое-что!
– Я в этом не уверен, – осторожно возразил консультант, но маршал не стал его слушать и нарядился в парадную форму.
– Если погибну, то с честью, как подобает солдату, – так он сказал.
И вышел навстречу парламентерам.
Шары застыли в десяти шагах от него. Огромный короб соскользнул и глухо ударился о землю. Из него забулькал голос:
– Мы приносим глубокие извинения за досадную задержку. Переводное устройство сломалось при падении, его пришлось долго чинить. Теперь мы готовы объясниться.
Маршал так разволновался, что снял фуражку. Но в нем опять заговорил солдат.
– Полагаю, вам хочется выжить, – брякнул он первое, что вспомнилось.
– Выжить? – изумился короб. – Больше всего на свете мы хотим сдохнуть. Простите.
Маршал не нашелся с ответом, и тот продолжил:
– Это величайшая беда и величайшее чудо нашего племени. Мы бессмертны. Но мы веруем в смерть. Это основа нашей религии и философии. Наш бог претерпел великую радость и навсегда умер в цирке. Мы не можем повторить его подвиг, но верим, что когда-нибудь это случится. До той же поры мы вынуждены странствовать и заселять чужие миры. Но с вами мы чем-то похожи. Мы рады, что потерпели крушение в вашей стране, которая тоже жива только чудом.
Маршал помолчал, затем подозвало адъютанта.
– Думаю, мы договоримся, – шепнул он. – Сообрази нам что-нибудь закусить.
© ноябрь 2014
Зонтичный бренд
Солнце садилось и было похоже на остывающую топку, куда затягивало стрелы цветастых облаков. Недостроенный особняк красного кирпича в окружении зелени имел в себе нечто от подосиновика.
Над черной непроницаемой рекой висел туман; далекий велосипедист медленно катил по грунтовой дороге, гоня впереди себя двух утомленных коров. Его, обманчиво загорелого в наступающих сумерках и рыжем солнечном свете, было отлично видно с берега, где на траве расположился солидный краснолицый мужчина, одетый по-городскому: белая рубашка, галстук в полосочку с ослабленным узлом, неброские брюки. Ремень был распущен, живот деликатно выбухал. Второй человек сидел рядом, широко раскинув ноги, и разливал водку. Этот был совершенно седой, но моложавый, тоже горожанин, одетый похоже, однако построже: все было застегнуто и заправлено.
Беспородный пес лежал невдалеке, положив голову на толстые лапы.
Краснолицый запрокинул голову, прищурился на ласточек, круживших высоко в небе.
– Жалко, – сказал он тоскливо, и в этом сожалении сквозило что-то застольное, банкетное, томящееся по цыганскому хору. Но в то же время казалось, что краснолицый сейчас добавит: «Да и пропади оно пропадом».
– Да и пропади оно пропадом, – добавил он, не медля ничуть.
– Не расстраивайся, – сразу откликнулся седой. По его тону легко было догадаться, что эти слова он произнес уже не однажды и терпеливо повторяет их, как мантру. – Затихаримся на пару лет – ты и не заметишь, как они пролетят.
Первый опрокинул стакан, болезненно поморщился. Пес встал и озабоченно подошел, принюхиваясь. Он живо интересовался разного рода глотанием и видел, как краснолицый что-то проглотил. Тот взял двумя пальцами кружок колбасы и бросил псу, который поймал эту небесную манну на лету.
– А этого что? – Седой вытер губы и кивнул на пса. – С собой заберешь?
Пес приблудился нынешним летом, и краснолицый успел к нему привязаться.
– Какое там, – он с сожалением отмахнулся. – Куда я его дену? Вот и животину жаль…
– Такая полоса пошла, – пожал плечами седой. – Куда ни посмотришь – всего жаль. И пса жаль, и дом… Ну, не пропадет. Жил же он как-то раньше?
Краснолицый подцепил сухую ветку, метнул в воду. Пес, как раз покончивший с колбасой, взвился и на мгновение завис в воздухе.
– О какой, – удовлетворенно буркнул краснолицый.
Пес врезался в воду; голова быстро-быстро поплыла к ветке. Водомеры бросились врассыпную, закачались кувшинки. В зарослях камыша непонятно чавкнуло; собачья голова окутывалась туманом. Под водой домысливался хвост, бешено вращающийся на манер гребного винта. Едокам почудилось, что там, под водой, уже не лапы, а ласты – кто знает, что происходит с вещами, когда они нам не видны.
– Джокер! – позвал домовладелец. – Давай-давай-давай! Работай! Ну-ка, скоренько, плыви ко мне!
Джокер скосил глаза, хапнул ветку и сосредоточенно развернулся.
– Умница! – краснолицый, расчувствовавшийся от выпитого, ударился в сюсюканье. – Ты мой хороший, ты мой бедняга… Бросает тебя плохой хозяин, уезжает от тебя плохой хозяин…
Широко улыбаясь, с веткой в зубах, пес приближался к берегу.
Седой перекатился на живот. Он жевал травинку и недовольно рассматривал мертвый особняк. Техника ушла, таджики ушли, строительная пыль улеглась. Скоро трава, кроша и раздвигая плиты, пробьется; скоро завяжутся постояльцы покрепче – тополя, например. Повсюду будут крапива, лебеда, лютики, одуванчики…
– Ты говоришь с ним, как будто он тебя понимает, – сквозь зубы пробормотал седой.
Краснолицый отпрянул, потому что Джокер начал отряхиваться. Рубашка промокла, лицо и выставленная ладонь покрылись мелкими каплями. Пес самозабвенно метал влажный бисер.
– Конечно, понимает, – серьезно ответил хозяин особняка. Поправил рубашку, заглянул через оттопыренную губу в проем, придирчиво осмотрел золотую цепочку с увенсистым крестиком. – Джокер – головастый парень. Он с полуслова сечет, ты только скажи…
– Ну да, – скептически кивнул седой. Он был образованным человеком, адвокатом, и работал на краснолицего. Помогал ему заметать следы со строительством, потому что налоговая служба неожиданно взяла след и наступала на пятки. Он подружился с клиентом, но не упускал случая его поддеть, потому что считал себя намного умнее. И уж конечно, начитаннее. Это и вправду был просвещенный и образованный человек.
– Ты что, не веришь мне? – обиделся краснолицый. – Джокер! А ну, ко мне!
Джокер принял в пасть отложенную было ветку, подошел к повелителю и положил добычу в ноги.
– Молодец! Правильный пацан! Ты, Джокер, без нас не скучай, мы еще вернемся… Отобьемся от этих козлов – ты и глазом своим собачьим моргнуть не успеешь…
Пес преданно внимал краснолицему.
– Джокер! – вдруг крикнул седой.
Джокер повернул к нему голову и высунул язык, мелко и часто дыша.
– Джокер, отморозок! – продолжил седой. – Придурок лагерный!
Пес встал и неуверенно вильнул хвостом.
– Видишь, – нравоучительно изрек адвокат. – Ему по сараю, что ты говоришь. Джокер, придурок, двадцать пятое июня, колбаса – для него все едино. Зонтичный бренд. Слова разные, а суть для него одна.
– Чего ты сказал?
– Зонтичный бренд, – небрежно повторил седой. – Выпустят водку, воду, лимонад, сок – и все под одной этикеткой. Рекламируют вроде бы воду, а народ понимает так, что это водка.
– И что с того? – Краснолицый притянул к себе бытылку. Он налил щедро, доверху.
– Хорош, – поморщился седой.
– И что? – повторил тот. – Эту фишку просекают еще в детском саду. При чем тут Джокер?
– Да при том. Ты ему твердишь все подряд, а он одно понимает: хозяин, пожрать, побегать. Путевая житуха, короче. Ты его придурком назовешь, а он виляет хвостом. Для него главное, как ты это говоришь. Джокер! – вдруг рявкнул адвокат. Пес отпрянул. – Видишь?
– Ну так он же собака, – пожал плечами клиент. – Что с него взять?
– Уродец, – умильным голосом заговорил седой, не слушая его. – Скотина, стерва, тварь… Выродок сучий, поганец…
Джокер сел и доброжелательно осклабился. Вид у него был мирный и удовлетворенный.
Краснолицый потерял интерес к беседе. Он перекатился на живот и остановившимся взглядом смотрел на особняк. Тот был почти готов: колонны, башни, печные трубы… И даже баньку успели срубить, плавно переходившую в купальню, а та продолжалась прямо в речную воду, теряясь и растворяясь ступенями.
Седой выпил, опрокинулся навзничь и уставился в холодеющее небо.
– А и ладно, – сказал он задорно. – Зачем убиваться по барахлу? Посмотри, благодать какая. Подыши, понюхай, прислушайся…
Краснолицый пренебрежительно хмыкнул, испытывая неловкость перед кротким пафосом товарища. Но и ему что-то такое запало в душу, потому что он ничего больше не произнес и только глядел на воду остановившимся взглядом.
Джокер смежил веки, шумно вздохнул.
Зажглись крошечные просяные звезды, запели цикады. По воде то и дело, без видимой причины разбегались таинственные круги.
Корова, соревнуясь с петухом, промычала где-то далеко-далеко.
Краснолицый и седой молчали. Легкий ветер трепал газетный лист, прижатый грубо нарезанной буханкой хлеба.
Мир окликал их, попеременно называя разными именами: Ветер, Вода, Звезды, Вечер, Дорога, Река, Небо, Сумерки, Смерть. Но для них эти многочисленные, бесконечные имена сливались в немногие – Хорошо, Перемелется, Еще Поживем.
© март 2006
Книговор
Я часто воображаю себя на рельсах, в метро. Я рисую себе, что волей неких обстоятельств окажусь на путях и буду ждать поезда, не имея возможности выбраться. То есть никак и никуда. И вот я стою и жду. В тоннеле темно. Самое приятное в этом занятии думать, что времени еще полно. Еще когда он приедет, поезд – может быть, его и вовсе не будет. Вдали растекается свет. Ну, далеко! Времени уйма. Целая вечность пройдет, пока поезд выползет. Какой-нибудь пустомеля ударится в ахинею: дескать, время растягивается, секунда уподобляется вечности, и прочий бред в том же духе. Оно не растягивается. Просто кажется, что его остается много. Я пытаюсь вообразить мгновение, когда эта видимость исчезает. Огни должны окрепнуть и приблизиться, однако насколько? В какой момент обнаружится, что времени вовсе нет?
Я вошел в вагон. Редкая удача: лупоглазый ездок – торопливый коротыш – ахнул и прыгнул в двери, спохватившись; место освободилось, и я успел сесть. Мне нравится сидеть, раз уплачено. Народ толпился. Поезд тронулся, за окнами заструились черные шланги. Через полминуты, стоило мне устроиться с безупречным удобством, справа каркнуло. Я узнал хвалебный вопль во славу Создателя, принятый в теплых краях. Севернее, в битком набитом вагоне метро, он не сулил ничего хорошего.
Мужчина, сильно смахивавший на продолговатого жука, держал перед собой на вытянутых руках годовалого малыша. Снова скажете, что мало времени? Не густо, но достаточно, чтобы сообразить: никакой это не малыш, а кукла, искусно замаскированная под оригинал. Не игрушка – предмет обихода, пользующийся странным успехом в некоторых семьях. Эти изделия приобретаются, нарекаются человеческими именами, выгуливаются в колясках; их обсуждают на якобы родительских форумах и даже лечат, если есть дополнительный макияж: какая-нибудь сыпь или, скажем, признаки недоедания.
Никто и не думал, что жук баюкает куклу. Ему, небось, даже были готовы уступить место, но он отказался. Модель оказалась говорящей. Как только папа восславил Аллаха, дитя залопотало, все громче: ата-ата-ата-ата! ата-ата-ата-ата! Визг его нарастал – очевидно, звуковой механизм был как-то связан с часовым. Потом малыш взорвался, и дальше я не помню ничего.
Мне повезло, я уцелел. Вы видели этот вагон в новостях. От него мало что осталось. Я смотрел на него вместе с прочими телезрителями, как будто меня там не было. Роста я невысокого и вообще довольно тщедушен; меня спасла огромная тетка, в тени которой я угнездился и приготовился вздремнуть. Не исключено, что я слегка повредился головой. Сейчас, например, я это вполне допускаю. Я запомнил деталь, на которой задержался и оператор: окровавленная книжка посреди вагона. Ее показали крупным планом, и я ее узнал, у меня стоит такая же. Я купил ее давным-давно и до сих пор не прочел. Мои мысли сразу перескочили к ее владельцу, от которого почти ничего не осталось. Вряд ли он догадывался, что так и не узнает, о чем в ней написано.
Эта книжка не шла у меня из головы все две недели, что я провалялся в больнице. У меня много книг. Их столько, что никакой жизни не хватит, чтобы прочитать все. Не знаю, зачем мне такая большая библиотека. Детей у меня нет, как и вообще никого, а я все покупаю книги. В шкафах они выстроены в два, а то и в три ряда; ими забиты антресоли, они высятся стопками по углам, они свалены в коробки. Я лежал и думал, как они сговариваются против меня; при равных шансах быть прочитанными какие-то останутся нетронутыми. И они стоят среди прочих с невинным видом, а я хожу мимо изо дня в день и не знаю, что так и не прикоснусь к ним.
Я вдруг увидел в этом заговор. Книговор – я повертел слово на языке и начал с ним забавляться. При ударении на первом слове получится тайный умысел, преступное буколзновение; при ударении на последнем – вердикт. О воре, крадущем книги, я думать не стал, как и воре, в книге выведенном. Эти фигуры существовали отдельно и лишали деятельного начала собственно книги. А начало в них было. Книги, скорее всего, шушукались за моей спиной, и ударение на втором слоге слова, мною придуманного, соответствовало модулю их пыльного общения. Когда я спал, они ликовали, так как время мое истекало. Им нравились мои запои и отлучки. Они любили обеды, потому что к столу я брал одно и то же, давно заученное наизусть, и заговорщикам, собравшимся навсегда от меня ускользнуть, ничто не грозило. «Чтобы зло пресечь – собрать все книги бы, да сжечь». Персонаж, сказавший это, наверняка был, вопреки устоявшемуся мнению, заядлым и отчаявшимся книгочеем. Его одолевали те же мысли. Он разгадал секрет книг. Вернее, разгадал его автор, и книги ощутили в этом субъекте угрозу, после чего он погиб во цвете лет. Символично, что умертвили его те же злодеи, что начинили тротилом игрушечного малыша.
Вернувшись домой и уперев руки в боки, я постоял перед шкафами. Клянусь, все эти книги взирали на меня исподлобья, хоть я и не знаю, откуда взялся у корешков лоб. Я погрозил им пальцем. Для меня стало делом принципа найти на них управу. Конечно, о том, чтобы взять и назло прочесть их все, не приходилось и думать. Но можно было выявить, так сказать, заправил. Найти те, которые я не прочел бы заведомо, когда бы не осознал их мелочное торжество, теперь преждевременное. Оставалось придумать стратегию. Я понимал, что эта задача не из простых. Мне предстояло не столько выработать правильный метод, сколько исключить неправильные.
Перво-наперво я отказался от мысли пораскрывать все подряд и прочесть по странице. Философия «не съем, так понадкусываю» здесь не годилась. Я не прочту ничего, а время потеряю. Затем я отверг книги наверняка скучные. Их у меня хватало, спору нет, но все подозреваемые должны иметь равные шансы. Ясно, что я не возьмусь за телефонную книгу. Участвовать будут лишь те, кого я могу прочесть с одинаковой вероятностью. Круг сузился, но все равно был огромен. Можно попробовать наугад. Я закрыл глаза и выдернул первый попавшийся том. Взглянул на обложку – читал. На всякий случай раскрыл и обнаружил, что не помню ни слова; это было досадно, но здесь ничего не поделать. В конце концов, говорят, что ничто не забывается, и человек в последний миг вспоминает решительно все, с чем когда-либо соприкоснулся. Любопытно – случилось бы что-то подобное на рельсах, в свете огней? Я не задумывался об этом.
Итак, прочитанное тоже исключалось. Тут до меня дошло очередное коварство: произведения давно знакомых авторов. Стоит собрание в десять томов, прочитаны два; велики ли шансы освоить восемь оставшихся, когда вокруг сотни неизвестных имен? Я включил этих мерзавцев в список. Он выглядел бесконечным.
Я отправился спать, и во сне мои шкафы распахнулись. Фолианты порхали, подобно потревоженному воронью. Они валились и валились с полок, строй за строем, намекая на бездны, скрывавшиеся за их сомкнутыми рядами. Я зарывался по пояс, пытаясь выудить того или иного беглеца – тот забивался в щель, жался к плинтусу, активно покрывался пылью. Я отдирал стеллажи, и вместе с ними выворачивал гвозди, кирпич и проводку; проваливался к соседям, которые оказывались головорезами, а книги пели победную песнь – им все-таки удалось меня провести.
Проснувшись, я понял, что мой метод порочен. Так я ничего не найду. Все они были одинаковыми злодеями и совершенно этого не скрывали – наоборот, выпячивали корешки. Разоблачать было некого, все стояли тут. Чем может кончиться это следствие? Если бы я писал книгу – как бы ее завершил? Финал сентиментальный номер один: я натыкаюсь на ветхое собрание сказок, которого не брал в руки с детства. Мне смутно помнилось, что оно где-то в коробках. Итак, я нахожу его и погибаю от разрыва сердца, не в силах вынести соприкосновения с безоблачной юностью. Финал сентиментальный номер два: из книги выпадает письмо от забытой возлюбленной, которого я в должное время не обнаружил. Она сообщает мне, что пьет соляную кислоту не почему-то, а исключительно из-за меня; эта новость переворачивает всю мою дальнейшую жизнь, и мне становится не до поисков. Финал трагический: я нахожу крупную купюру и напиваюсь до смерти. Еще одна трагедия: на меня волшебным образом обрушивается потолок, едва я раскрываю трактат о смысле жизни. Можно придумать еще сложнее и замкнуть кольцо: падает шкаф, внизу детонирует взрывное устройство – в квартиру ниже недавно въехали какие-то подозрительные типы, вполне способные взорвать что угодно, хотя бы метро. И на обломках будет лежать все та же книжка, своего рода чемпион закулисного выживания.
Мне пришло в голову, что дело может быть не в книжке, а в авторе. Почему бы не существовать литераторам, которые создают одно убийственное произведение за другим? Вот и в моем шкафу стоит эта бомба. Я вытащил злополучный том и повертел в руках. Автор жил сетевой жизнью, и я написал ему вопросительное письмо: известно ли уважаемому сочинителю, что его деятельность опасна для здоровья и жизни читателей? Ответ пришел быстро, писатель был лаконичен и груб. Я с облегчением решил, что теперь у меня есть уважительная причина не читать его книгу и не жалеть об этом.
Я дал себе слово снести ее на помойку. Рядом, кстати сказать, стояла другая книга, о которой я давно позабыл, а прочесть хотел. Ее я выложил тоже – с нее и начну, ибо поиски поисками, а время идет, к вящему удовольствию переплетов и примечаний. Отступив на шаг, я полюбовался обеими. Первую прочту, вторую выкину. Но как же быть с остальными? Как мне найти хотя бы одного недоброжелателя, абсолютно уверенного в победе?
И тут меня осенило. Я ошибался с самого начала и ставил лошадь перед телегой, тогда как метод буквально напрашивался. Я попробую, и если получится, то напишу обо всем подробно, прямо завтра, как только выброшу эту вредную, хищную, хамом написанную макулатуру. Но если ничего не выйдет, я признаю поражение и оставлю мое повествование как есть. Меня немного согревает мысль, что его тоже мало кто прочтет, хотя оно будет у всех на виду. И даже если кто-то прочтет, оно все равно останется непрочитанным, потому что алгоритм, мною придуманный, я спрятал в тексте – зашифровал его так, что никто не найдет.
Но все-таки мне обидно, что этого не оценит ни одна живая душа.
Поэтому я все-таки расскажу.
Завтра. Когда выброшу книжку и вернусь с помойки.
© февраль 2013
Изнанка
Осип явился в здание Речного Вокзала задолго до отправления.
Он не любил опаздывать и всюду оказывался за полтора часа до срока. Осип постоял на пристани, любуясь прогулочным теплоходом. Помахал отплывшему речному трамваю, улыбнулся речному такси. Больше заняться было нечем, но Осип не огорчился. Он умел обнаружить развлечение в себе самом. Впрочем, запасам забавного имелся предел, и Осип решил экономить, поискать себе внешний источник.
Вокзал недавно отремонтировали. Полностью перестроили. На месте старого обшарпанного ампира выросло элегантное стеклянное строение, исчерченное сверкающим металлом. При входе установили рамку-металлоискатель, поставили охранника. Внутри провели эскалаторы, протянули галереи, распылили ароматизаторы. Открыли богатые бары – ирландские, шотландские, валлийские и английские; завезли кухню народов мира. Невидимый вайфай пронизывал пространство и насыщал его новостными потоками. Магазинные манекены оделись настолько блистательно, что больше ни в чем не испытывали нужды и навсегда окаменели.
Осип походил, много где побывал. Отведал спагетти, осмотрел цветочный павильон, вымыл руки в туалете, постоял возле механического массажного кресла. Наконец, заметил коридорное ответвление, куда пока не ходил; из-за угла подмигивало розовым. Осип свернул в этот рукав и нашел там кабинку под мерцающей вывеской «Экспресс-Удовольствие». Внутри звучала неопознаваемая музыка того же репертуара, что ненавязчиво журчит в столовых беглого насыщения. Отверстие в стенке. Платежный терминал. Эротические журналы на столике и объявление, запрещающее вход несовершеннолетним и пьяным.
Из кабинки только что вышел румяный мужчина. Он задержался, проверяя, хорошо ли застегнут, и Осип испытал острое любопытство.
– Что там такое?
– Минетная, – легко объяснил мужчина. – Ничего так! Бодрит.
Осип недоверчиво покосился на дверь.
– Это же… надо прямо туда?
– Ну да, – кивнул тот. – Полминуты – и дело в шляпе. Хорошее нововведение! За границей, небось, таких уже много – теперь вот у нас. Люди пари заключают, соревнуются, кто дольше продержится. Ни черта! Полминуты – и отваливаешься, как клещ!
Осип нахмурился.
– А кто же там прячется, за стенкой у них?
Румяный мужчина пожал плечами:
– Тебе не все равно?
Осип помотал головой.
– Нет, вы не поняли. Ну, а вдруг там мужик?
Собеседник потрепал его по плечу:
– Во всяком случае, чисто выбритый – даже если так.
Мужчина зашагал прочь, а Осип, помявшись, вошел в кабинку. Стеклянный стакан замкнулся, и теперь Осипу стали почти не слышны объявления об отправке речных трамваев. Он изучил инструкцию: процедура была предельно проста и сводилась, главным образом, к оплате услуги. Из важного кроме этого упоминалась освежающая дезинфекция до и после знакомства с отверстием. Пожав плечами, Осип заплатил сто рублей, расстегнулся, воровато оглянулся и придвинулся.
Румяный мужчина не обманул: кому-то, может быть, понадобилось и полминуты, а лично Осип уложился в девять секунд. Ощущения, которые он пережил, были неописуемы. Расплывчатые намеки на нечто похожее содержались в арабских сказках.
Ошеломленный, Осип покинул волшебную кабину и некоторое время стоял, собираясь с мыслями. Очень скоро они приняли неприятное направление, что естественно и часто случается с мужчинами в качестве естественного последствия, ибо тварь печальна после соития.
Подозрительный от природы, хотя и порывистый в необдуманных поступках, Осип мысленно перенесся на другую сторону Луны и там, в зазеркалье, представил возможные варианты. Неизвестно, кто его обслужил. Может быть, там сидит какая-нибудь беззубая старушка. Или кто помоложе, но только невообразимо страшный. Может быть, там вообще не рот! А что тогда? Да что угодно. Жизнь человеческая такова, что при любых сомнениях в чем-либо приходится предполагать худшее.
Воображение разворачивало перед Осипом адскую панораму, изобиловавшую отталкивающими существами. Умозрение затуманивалось от избытка нечесаных, пропитых, изъеденных язвами тварей, которым повезло найти остроумный источник обогащения.
Осипу сделалось дурно.
Он решил во что бы то ни стало разобраться с этим надувательством под видом высасывания. Речная прогулка отступила на задний план. Дверь не пришлось искать долго, она была рядом, запертая. Однако Осип, осатанев от скверных предчувствий, рванул ее что было мочи, вырвал с мясом замок и ворвался в маленькую комнату.
Тут он и застыл с разинутым ртом.
Ему навстречу поднялась девушка с огромными васильковыми глазами. Она смущенно улыбнулась. Осипу хватило первого взгляда, чтобы понять, что именно ее он искал и ждал всю свою жизнь.
Севшим голосом он выдавил из себя:
– Это судьба, я знал, что когда-нибудь встречу вас. Вы пойдете со мной?
– Конечно, – прошептала девушка, опуская глаза.
Читать бесплатно другие книги:
