Все о жизни Веллер Михаил

Случай

Насчет случайности как частного проявления необходимости многие слыхали, но немногие поняли; как, впрочем, не многие вообще что бы то ни было поняли. Самый простой пример из учебника; на поле лежит в квадратно-гнездовом порядке тысяча бойцов, а сверху на них летит, сдвигаемая ветром и инерцией, малокалиберная бомба. (Малокалиберная – потому что крупнокалиберная сметет всех.) Упадет она в пределах заселенной площади, и десяток человек уберет. Кого именно уберет – это случайность, но десяток должна убрать точно – это необходимость. Увы, суть случая в обыденной жизни понимается людьми туже.

В обыденной жизни люди постоянно имеют в виду счастливый случай, который изменит жизнь в лучшую сторону, и несчастливый, который ее разрушит. Надеются и руками разводят. И разводят турусы на колесах. И любят приводить, что на все – случай и Его воля.

Особенно в раскрашивании решающей роли случая преуспели романтики, сентименталисты и мелодраматисты. Как, скажем, один из любимых писателей барышень-институток Стефан Цвейг. Прямо по песне из старой кинокомедии: «Но бывает, что минута изменяет очень круто жизнь раз и навсегда». А як же.

По Цвейгу получается, что если бы в 1453 году защитники Константинополя не забыли закрыть калиточку на террасе цитадели, то Махмуд II Константинополь бы не взял. Ага. Правда, там был колоссальный парк самых крупных в мире осадных орудий. И лучшая в мире на тот момент турецкая пехота. И вполне достаточное превосходство в силах. И дух войск, и потенциал наступающей стороны. И пробили бы они стены раньше или позже, и задушили бы город блокадой раньше или позже.

Но любимый случай историков-ревизионистов-фантастов-сетователей – как Груши со своим корпусом не подошел к полю боя, и поэтому Наполеон проиграл Ватерлоо, и всю кампанию, и войну, и все для него кончилось; а подоспел бы балда-Груши вовремя – и все бы для Наполеона могло быть дальше хорошо. С разгона… Хотя любому, кто ознакомится с европейским театром 1815 года, совершенно ясно должно быть, что превосходство Коалиции промышленное, людское и военное над Францией, истощенной двадцатипятилетним кровопролитием, было превосходством огромным, подавляющим, воевать их за много лет Наполеон научил, усилия их были хорошо скоординированы, и выигрыш любого сражения не мог уже изменить конечную судьбу Франции – война была проиграна еще до ее начала. Случайностью можно счесть подход Блюхера со своими австрийцами, а не Груши. Но закономерно – было бы в конце концов проиграно другое сражение. Пар из наполеоновской машины уже вышел, хотя механик был гениален.

Но интереснее другое. Под Эйлау Наполеон лез под ядра, искал смерти – остался невредим. Под Тулоном лично шел во главе штурмовой колонны – получил штыковую рану, остался жив, выиграл битву и генеральский чин в 23 года. Под Лоди и на Аркольском мосту бросался на картечь впереди гренадер – кругом валились трупы, он оставался цел. Звезда, счастье, везение! Или – что? Его личная роль была огромна, его ранняя смерть могла изменить историю Европы – вот Ватерлоо и представляется несчастным случаем в противовес счастливым случаям. Черт его знает, чем еще мог бы поразить мир этот чудо-суперчеловек, да?

Задавил бы противник огромной массой – тогда ладно, ничего не попишешь, но ведь он мог выиграть Ватерлоо при удаче! Почему же впервые в жизни ему не повезло в сражении? (Правда, в 1814 он уже проиграл одну войну, сдал Париж, отрекся, был сослан… но там не видно случайностей!)

Ладно, Махмуд II Великолепный мог выморить Константинополь голодом, мог проломить стены, все было бы ясно и неотвратимо – но покуда город еще держался, почему же оказалась отворена эта чертова калиточка?!

Человек верующий мог бы сейчас сказать, что мы пытаемся постичь Божественное провидение, что смертному непостижимо. Но нас не устраивает божественное провидение, потому что эта условная категория избавляет от необходимости понимать, на провидение все списать можно, что непонятно, а нас интересует именно понимание. Тот же Наполеон по поводу провидения любил повторять: «Бог всегда на стороне больших батальонов», и сравнивал жизнь и войну отнюдь не с рулеткой, а с шахматами.

Спустимся от уровня крупных исторических случайностей до мелких личных.

Д’Артаньян полагал, что на голове у случая растет только одна прядь волос, за которую его и надо хватать. Упустишь свой случай – и все. Естественная и простая точка зрения большинства.

Масса неудачников жалуется, что они могли бы ого-го, но вот не везет, счастливого случая не выпадает. В ответ на это знаменитый летчик-испытатель Марк Галлай сообщил: «Судьба благосклонна к тем, кто твердо знает, чего хочет». О, это уже горячее.

А викинги, те просто рассматривали удачу как какую-то более или менее реальную и постоянную величину, которую необходимо учитывать и по которой можно судить о ценности человека. Собираясь наняться в викинг к какому-то предводителю, они неукоснительно интересовались: «Велика ли его удача?»

В слове «везунчик» или «счастливчик» всегда есть оттенок зависти – и оттенок оценки: мол, повезло не по заслугам, чистый случай к нему благоволит. Но чистое везение – это в рулетку. В жизни никогда не идет игра в рулетку, она устроена посложнее. Слишком много привходящих факторов. (И даже в рулетку есть в мире такие лихие игроки, которых не пускают ни в одно серьезное казино и знают в лицо: они выигрывают! ну вечно! вопреки теории вероятности! Они, черт возьми, умеют обращаться со случаем и влиять на него.)

Вот «чистый» случай: равнодушный к азарту человек походя купил лотерейный билет и выиграл миллион. Повезло. Для миллиардера это везение? Нет, приятная случайность. Для нищего – гигантское везение.

А дальше история счастливого нищего имеет три варианта развития. Он стал играть на бирже, или профинансировал великое изобретение, ужасно поднялся, и все знают, что в основе его процветания и подъема – счастливый случай: стал большим человеком. Вариант второй: купил дом, машину, со счета в банке имеет постоянный доход, – для больших людей он никто, для равных – так, мелкий выскочка, для бедняков – ему здорово повезло, они о таком только мечтают. Вариант третий: грянул в роскошь, все прогулял и пропил, пристрастился к порокам, и когда его миллион кончился – несчастный наркоман помирает в канаве, а был бодрый нахальный нищий. Повезло – или наоборот? Черт, не сумел правильно использовать подвалившее счастье.

Случай зависит от нашего к нему отношения. А? Сам по себе он обычно не хорош и не плох. Ну, если сосулька по балде – это плохо, этого никто не хочет. А если миллион – это хорошо, этого все хотят. Это – полярные крайности. Но – но – в жизни каждого человека постоянно происходят разные мелкие случайности, на которые он не обращает внимания, которые для него нейтральны, безразличны, без знака плюс или минус. Скажем, летишь в самолете со знаменитым актером. Ну, есть такой случай, и что?.. И только тот, кто сам очень хочет быть актером, или драматургом, или что еще в этом роде, но никак не может пробиться к кому-нибудь наверх, а вообще-то он талантлив, и уверен в себе, и нахален, – только такой попутчик получает в этой мелочи свой счастливый случай. Верно, да?

Можно усадить в бескрайнем яблоневом саду прорву народу и обтрясти им на головы все яблоки. Но только Ньютону этот бэмс поможет открыть закон всемирного тяготения. Потому что открытие этого закона – не в яблоке находится, а в голове. Для того, чтобы повезло, – яблоко должно упасть на голову, в которой уже находится предмет везения.

Вдруг найти оружие – везение только для того, кому оно сейчас очень нужно. «Полцарства за коня!» – взывает Ричард; проскакал бы вдруг рядом чей-то конь – вот повезло бы: а в монгольских степях в этот самый миг этих самых коней стотысячные табуны, и никто не кричит по этому поводу.

Случай – это когда неожиданно и «само по себе» подворачивается то, что тебе нужно, что ты хочешь, что ты способен использовать, применить. Если б Махмуд не осаждал Константинополь – на хрен ему эта открытая калитка вместе со всеми воротами.

А даже если не хочешь – то, по крайней мере, понимаешь, как этот подвернувшийся случай можно было бы применить. А иначе бедный Том государственной печатью будет колоть орехи; и если он не узнает никогда, что это такое, то для него это никогда не будет всемогущей государственной печатью.

Для того, чтобы видеть случай, надо понимать. Для того, чтобы понимать, надо об этом думать. Для того, чтобы об этом думать, надо этого хоть сколько-то хотеть. Для того, чтобы различить и использовать случай, надо хорошо понимать и хорошо хотеть.

Сравнения.

Вот по полю бегут разные кони в разных направлениях. Кто хочет сесть и выпить на пикничке – это ему только сильно мешает. Кто хочет ехать, но не знает, в каком точно направлении пункт его назначения – может задуматься, нельзя ли использовать случившуюся оказию. Кто знает, куда ему ехать, но не может вскочить на коня – вздохнет, сделает попытку, отряхнется: не вышло. Но тот, кто знает, куда ему ехать, и может вскочить на коня – вот он сейчас поскачет с отчаянной скоростью. Это мы и называем счастливым случаем и везением.

Что же делает человек, который твердо знает, чего он хочет – в данной ситуации твердо знает, куда и как хочет ехать? Он шастает по окрестностям в поисках такого поля с конями, а потом лавирует, чтоб оказаться на пути того, который скачет куда надо. Такого человека называют везучим.

А если шастает, шастает, а все нет ему коня? А суетись меньше, смотри зорче. Научись кидать аркан, или управлять конем, или укради велосипед, или иди пешком, или найди все хорошее там, куда конь тебя принесет.

Случай – это, в конце концов, сделать из кислого лимона лимонад.

Или. На чугунной плите стоят шары. Все стоят неподвижно, но один из них испытывает импульс к качению – он бы и покатился, но инерция покоя мешает и сила трения – не сдвинуться ему с места. И вот по плите бьют снизу молотом. Все шары подпрыгивают и опускаются на место. И только один, который «хотел» катиться, но не мог – после толчка снизу начинает катиться в желаемом ему направлении.

Плиту нашей жизни трясет постоянно.

Поле нашей жизни рябит скачущими во все стороны конями.

«Удача» викинга – это знание моря и берега, интуиция и храбрость, умение драться и уверенность в себе. Перечислять это долго, а определить интуицию трудно (об этом – в другом месте), говорить же викинги были не мастаки, у них другая специальность, вот все это вместе они и определяли кратким словом «удача»: победить, выжить и вернуться с богатой добычей.

Когда лодчонка Цезаря нарвалась на вражескую флотилию и команда обмерла в виду неминуемой смерти, Цезарь приказал кормчему: «Чего боишься, ты везешь самого Цезаря» – править к флагману. Поднялся на борт и объявил всех своими пленниками. Каковыми те тут же и стали. Кстати об «удаче» викингов.

Если бы на месте Груши был Данн, или Даву, или Массена – они пришли бы вовремя, и Наполеон выиграл Ватерлоо. Но вместе с цветом армии был выбит за четверть века войн и цвет генералитета. Это была уже не та армия, которая умела побеждать сверх возможного. Вот и все невезение. Умевшему выбирать людей Наполеону уже не из кого было выбирать.

Случай – это ступенька – или яма – на твоем пути. Нет пути – нет и ступеней с ямками. Для того, кто никуда не идет, случаев не подворачивается – их просто не существует.

Или. Энергия человека ищет выхода и распирает во все стороны сферу, в которой заключена. И вдруг – хлоп! – птичка снаружи дырочку наклюнула. Ура – прём в эту дырочку, повезло, счастливый случай. А другому эти птички всю сферу обдолбали, но энергии мало, давит она слабо, и он в лучшем случае вздыхает: «Да, если б была энергия, если б я хотел делать то или это, то сколько дырочек для меня наклевано… да неохота мне это». А третьему вообще невдомек, что эти наклевки можно использовать, он уже и так привык, внутри сферы. Он думает, что если другому «повезло» – так ему и дырку киркой проломали, и энергию в нее выпускать помогли; ему невдомек, что там давление большое, а у него хилое, и жалуется он поэтому на свою «невезучесть».

«Случайно» встречаются любящие друг друга люди – хоть в одном классе когда-то случайно оказались, хоть на одном пляже. Если бы внутри них уже не созрела готовность к любви – не было бы, естественно, никакой «случайной» встречи. А коли любовь готова – случайность подворачивается не та, так эта.

Каждый болтается вокруг фортуны – смотри в оба: улыбайся лицу и отворачивайся от зада.

Конечно, судьба умеет зло пошутить. Если вот сейчас, когда ты читаешь эту строчку, на твой дом свалится метеорит – ну, значит хана тебе, и тут даже я не сумею помочь. Но, кажется, ты счастливо пережил это мгновение.

Конечно, суть случая в том, что он может быть, а может и не быть. Но мы не на голом асфальтовом поле, где растет один-единственный случай, от которого зависит вся наша жизнь. Мы скорее на здоровенном минном поле, где мины приметны по холмикам и проволочкам, невидимые мины редки-редки, и видимые можно обойти, а от невидимых умелый человек спасется, отпрыгнув или упав, – зато иногда на миг проблескивают золотые слитки, только смотри внимательней и бросайся на него, как только проблеснул и еще не исчез.

Неудачник

Неудачник – это не тот, у кого чего-то мало, а тот, кто страдает и чувствует себя несчастным, потому что ему надо больше. То есть уровень притязаний гораздо выше достигнутого.

Относительность неудачничества нагляднее всего, если поманить и увлечь человека какой-то большой целью, убедить в полной реальности ее достижения – и когда он втянется в устремленность помыслов и сил, «начнет жить» этой целью – устроить ему облом и разъяснить, что ничего не будет. Море разочарования и боль душевная, несогласие смириться и раздражение. Что изменилось? Ничего, кроме самооценки: я не достиг того, чего хотел.

Поскольку человеку всегда мало; поскольку никто не достиг полностью всего, чего хотел; поскольку это невозможно в принципе; то любого человека в той или иной мере можно счесть неудачником. И даже если он достиг внешней цели – он никогда не достигает вместе с нею того и такого счастья, каким когда-то это обретение цели воображалось.

Однако в просторечии неудачником считают отнюдь и далеко не каждого – но лишь того, кто ну явно же достиг меньшего в жизни, чем мог и хотел, чем многие другие, чем, казалось бы, было ему гарантировано личными данными. Не то обстоятельства вечно против, не то судьбина злая, не то в характере червоточина, вечно толкающая разрушить собственную удачу.

Забавно, что если удачливость нередко являлась предметом исследований и размышлений (это и понятно: всем охота! как достичь удачи? вечные размышления…) – то обратная ее сторона, неудачливость, удостоена куда меньшего внимания: норовили обычно списывать на обстоятельства и судьбу, с которыми невозможно бороться. Человек сознается с известным даже щегольством и горько-мужественной рисовкой, что он неудачник – но не сообщит, что сам во всем виноват, потому что дурак. (Как, собственно, познающий и оценивающий ум может сам себя оценить как ум слабый? он сам себе данность, сам себе мера, он через себя познает все остальное.)

Первая, самая интересная и ядовитая разновидность неудачников – те, чей интеллект (как способность к пониманию, анализу) выше, чем можно применить в реально достижимом уровне свершений; выше, чем витальное, чисто энергетическое начало этих сравнительных интеллектуалов: выше, чем созидательные возможности того же человека. «Но так, как хочет, он не может, а так, как может, он не хочет», – как выразился удачно неплохой когда-то поэт, сегодня пьющий водку и играющий в бильярд.

Такой человек с годами делается критиканом и завистником. Он много понимает – но сознание того, что мало может, разъедает личность; он перестает и хотеть что-либо делать всерьез – а зачем? – сделать лучше всех все равно не получится, а хуже ему «западло». Он насмешливо и высокомерно презирает тех, кто из кожи вон лезет, чтоб достичь чего-то, что нашему неудачнику все равно мелко и не по чести. Его призвание – кухонный или салонный говорун: о, тут он блещет, ниспровергает авторитеты и двигает миры. Мироотношение его становится негативным, он тычет обличительным перстом в ляпсусы у классиков и пятна на солнце.

Горе от ума. Был бы глупее, тупее, ограниченнее, удовлетворялся бы уровнем притязаний пониже – пахал бы, тянул к вершине, получал удовольствие от своих маленьких побед. А так: «Быть королем не могу, герцогом – не соблаговолю, я – Неудачник!., выпьем, господа!» Иногда из человеколюбия хочется немного урезать таким ребятам интеллект (который с годами страшно деградирует без настоящего применения в едком растворе критики, переходящей в нигилизм) – чтоб стали чуть меньше думать об убогости мира и начали хоть что-нибудь делать. Болезненное и несчастно-агрессивное выражение лиц таких неудачников непереносимо, как глаза собаки, страдающей от заразной болезни: хочется одновременно и накормить, и отойти подальше.

Вторая, самая интересная и трагичная разновидность неудачников – те, кому от природы было дано все. Умны, красивы, обаятельны и способны ко многим вещам, талантливы даже. Все легко дается, все само в руки плывет. И поэтому – ничего особенно не хочется!!! Им с детства прочат блестящие карьеры в разных сферах, они берутся за дело – и идут вверх с чарующей легкостью. Но. Но. Нет сопротивления среды, которое надо с трудом, с напряжением всех сил преодолевать. И, вступая в возраст зрелости (не 50 лет, а нормальная полная взрослость), они оказываются лишенными качества важнейшего – умения напрягать все силы в своем деле, выкладываться без остатка, ловить кайф в тяжелом постоянном труде: волею своей одаренности они были избавлены от тяжелого постоянного труда, они не знают, что это такое. Встречая настоящие препятствия, они легко ломаются. Или легко отступают: на кой черт горб гнуть, если можно легко и удачно делать другое дело.

Любимцы компаний и кумиры поклонников их талантов, они легко спиваются и сходят на нет. Им не надо самоутверждаться через действия – и им самим, и окружающим и так явно, что они многого стоят. Да если они возьмутся за что-то всерьез – ого-го! Но пить, мечтать и принимать знаки поклонения приятнее, легче и быстрее, чем браться и делать ого-го. Хоп! – двадцать лет прошло: кризис личности: все что-то, а я такой умный и талантливый, хрен ли я в дерьме… эй, поклонники, у кого выпить есть?

Сказка о скороходе, который таскал на ноге ядро, чтоб не бегать слишком легко и быстро – это великий сюжет. Он такой скороходный, что может лечь поспать, пока другие пылят на горизонте. Вот когда другие уже у цели – о! можно отстегнуть ядро и помчаться во всю прыть. Но тогда уже оказывается, что и приз взят, и дыхалка не та.

Недаром японцы, умные и терпеливые азиаты, так любят символом достижения цели выставлять улитку и черепаху. «Тихо-тихо ползи, улитка, по склону Фудзи вверх, до самой вершины!»

Тут человек не достигает ни хрена значительного и вообще приходит к крушению потому, что не было такого жесткого мотива для напряжения всех сил ради какой-то цели. Не было ему жестокой природной конкуренции, не было никаких комплексов неполноценности, не было надобности доказывать себе и другим свои возможности. У велосипеда был такой легкий ход на такой ровной дороге, что можно было почти не давить на педали – вот он в конце концов и свалился на бок.

Человеку было дано так много, что всю юность-молодость ему ничего не было мало, все было и так отлично, он был и так король. И у него не оказывается главного – безусловного и внерассудочного стремления быть переделывателем мира и через ярое стремление к поступкам утверждать себя, и так утвержденного… (Природа зло пошутила: слишком хорошо – тоже не слишком хорошо.)

Самая достойная разновидность неудачников – романтики. Они прут в мечтах своих в такие выси, что под реальным основанием вечно осыпаются подпорки. Глаза их горят, души поют, и они становятся легкой и желанной добычей расчетливых проходимцев. Они плохо знают жизнь, потому что никак не могут избавиться от обыкновения судить о людях по себе. Они желают осчастливить многих или вообще сделать что-то такое грандиозное, а те, с кем они сталкиваются, желают урвать себе то, что можно сейчас и здесь взять в руки. Это благородные неудачники.

Чем за более грандиозное предприятие берется человек, тем больше у него шансов потерпеть неудачу: узлов и стыков много, цель трудна и высока, чем дальше в лес – тем больше сопротивление среды; вылезают трудности, о которых вначале и подозревать трудно. И пахоты больше, и риска, и конкурентов. Тот, кто захотел стать владельцем ста домов, скорее потерпит неудачу и вообще разорится, чем тот, кто решил стать владельцем одного дома. Это, что называется, крупные неудачники – уж рушатся, так треск далеко слышен и брызги высоко летят. Большие игры больших людей.

Есть еще неудачники-невротики. Они так сильно хотят, они так стараются, столько суетятся, что в этой суете собственными руками делают неверные движения и все заваливают. Их старания чрезмерны. Они так хотят и переживают, что зачастую уже не понимают, что и как именно надо делать, чтоб достичь цели. Они начинают неадекватно относиться к действительности. Вообще-то они могут быть умными, но от чрезмерного желания впадают в излишнее волнение и, в некотором состоянии аффекта, становятся глупыми. Им можно посоветовать пить седуксен и регулярно напоминать себе, что жизнь наша – суета и тлен: чтоб поостыли малость от рвения.

Среди них встречаются безвредные обалдуи, вызывающие смех: излюбленные персонажи иронистов-беллетристов от Шолом-Алейхема до Сарояна. Они не в состоянии видеть проблему в комплексе, провешивая между исходным действием и конечным результатом прямую линию, типа: куры размножаются в геометрической прогрессии – следовательно, деньги от их продажи будут размножаться в неукоснительной пропорции вплоть до миллионов. Лохи, мечта жуликов и коммивояжеров.

Наиболее скорбными выглядят те, кто «все делает правильно», но вечно скверные и непредсказуемые обстоятельства ломают им все планы. Эти сродни игрокам в рулетку, проигрывающим добро не только свое, но и всех родных и знакомых: ведь они играют правильно, по системе. Это невезение – неумение оценивать риск и быть к нему готовым, недостаток интуиции как способности оценивать совокупность всех факторов, неспособность выкручиваться из любых положений и предусмотреть их заранее, да и вообще неверная самооценка. А почему рядом везет другим? А вот у тех перечисленные качества наличествовали в большей степени.

К неудачникам же можно отнести и тех, кто не понял, что умение поймать за хвост удачу – это умение встать ровно столько раз, сколько упал, а не на один меньше. Потерпев несколько неудач, они (отрицательный условный рефлекс на действие выработался) записывают себя в неудачники, о чем всем и рассказывают с горькой отрадой. И то сказать: неудача как бы все может списать, я-то достоен, боролся как лев, но против богов не попрешь. Позиция приятная и нетрудная. Это те лягушки, которые тонут в кринке – в отличие от отчаянно сбивающих там молоко в масло.

Неудачниками склонны объявлять себя многие, кто являются таковыми по собственной недоделанности. Они самоутверждаются через объявление обстоятельств необоримыми.

И еще одна поистине печальная разновидность. Она сродни второй – тем, кому много было дано от природы. Здесь интереснейшая зацикленность происходит обычно в подростковом возрасте. Подростку все дано, все у него благополучно и счастливо – причины и поводы ну только же для положительных ощущений. А где отрицательные? А где сопротивление среды? А где использование всей эмоциональной сферы, всех ощущений – не только положительных, но и отрицательных, которые нервной системе тоже требуются? И юный, полудетский еще мозг начинает отчаянно искать – к чему прицепиться? что плохо? что не так, что трагично? (Вспомните Будду.)

И в сознание (и подсознание) впиливается отрицательный фактор: часто это сознание неизбежной трагичности смерти, и вообще «предощущение» трудности и печальности своей будущей судьбы – к чему (печальности, понятно, а не смерти) нет никаких оснований. Человек начинает ощущать не то чтобы даже неуверенность в будущей жизни – он защищается от мучительного состояния неопределенности всяких возможных будущих страданий и неудач тем, что заранее с ними смиряется, психологически готовит себя к ним, даже как бы торопит: ну же, я же знаю, что это будет, так давайте! я неудачник, я знаю: эй вы, неудачи, где вы, я готов вас встретить, вас все равно не минуешь!

Это относится не только к меланхоликам, но и к холерикам: людям со слабой, неустойчивой психикой, склонной к резким сменам настроений.

Ну, а если ты настроился на неудачи – так ты всегда выберешь их из множества вариантов, сквозь которые плывешь в жизни, как расталкивающий льдины ледокол. Это предпочтение неудачи мучительному ожиданию ее.

Это относится к неудачам в любви, сексе, карьере, деньгах, да в чем угодно. В любой такой неудаче нетрудно определить «точки расхождения путей», где человек свободно и добровольно, повинуясь настроению и «бесу, толкающему под ребро» (которого можно иначе назвать истинной подсознательной потребностью) совершал свой выбор в пользу «неудачи»: хамил начальнику, отступался от борьбы с коллегой-жуликом, отпускал тормоза любви навстречу явной заурядности, или сволочи, или импотенту, – потому что на самом деле ему было потребно страдать и обрести «неудачу», чтоб подтвердить свое ожидание и успокоиться в горько-сладком сознании правоты своих представлений о себе и своей жизни.

Такую неудачливость можно считать боязнью удачливости: ибо человек ощущает трудность удержания удачи и неуверен в своих силах и возможностях удержать ее.

Подсознательное стремление к неудачливости свойственно многим – в разной степени, естественно. Это стремление к интравертному решению проблемы: «скатиться в яму», т. е. в такое положение, где уже спокойно и ниже не скатишься, и бороться постоянно не надо.

Стремление к поражению

Это далеко не факт, что человек делает все лично от него зависящее, чтоб добиться желаемой цели. И не делает не просто по лени, или трусости, или недостатку энергии. Нередко у человека происходит просто не то «затмение мозгов», не то «затмение чувств», и он совершает шаги не просто неадекватные – но логически не объяснимые, противорациональные, противоречащие собственным желаниям и интересам. Это сродни искушению (см. «Искушение»).

Помпей не должен был проиграть битву при Фарсале. Войск у него было больше, и он – Гней Помпей Великий, храбрый старый солдат и опытный полководец – умел выигрывать сражения не хуже Цезаря. Но в решающий момент битвы он впал в странное оцепенение, в безвольную бездеятельность, прекратил управление войсками и стал тупо ждать конца. Чего и дождался. Цезарь был не из тех, кто упускает свой шанс.

Прошло несколько лет – и великий мудрый Цезарь буквально за шиворот приволок себя в сенат под кинжалы заговорщиков. Он был неоднократно предупрежден о заговоре и опасности, «бойся мартовских ид» – это вошло в присказку. Он знал римские нравы насквозь, у него были все средства обеспечить свою безопасность: он словно нарочно отказался от любых, элементарных мер безопасности.

Наполеон был храбр, но отнюдь не безрассуден. Начиная с 1809 года, как отмечала свита, он буквально лез под ядра, находясь под огнем безо всякой надобности. Противоречить императору было трудновато; генералы сошлись на том, что он поискивает смерти в бою. Смерть могла снять великие и неразрешимые противоречия, неодолимость которых Наполеон уже осознавал: он хотел слишком многого, и был не в силах ни исполнить все свои титанические планы, ни отказаться от них.

Любому, кто пускался в тяжелые предприятия, знакома животная тоска, в какие-то миги, предшествующие решительным шагам, охватывающая слабостью все существо: желание спрятаться, избежать ситуации, оттянуть время решительного шага. Хотя сам всего хотел и продолжает хотеть. Нет, это случается далеко не всегда, но и вовсе без этого никогда не обходится.

Это вроде тоски солдат в какой-то момент времени перед решающим боем – даже если они хотят боя и уверены в победе, и даже в том, что выживут, тоже могут быть уверены! – а все равно…

То есть. Вот у человека есть сильное желание и осознанная цель. Это требует усилий и действий. Есть и вера, и надежда, и силы. И вот подходит время конкретного серьезного действия. И человек готов действовать, он давно готовился. И вдруг в нем возникает летучая тень слабости и желания избежать ситуации; при том, что ситуация ему понятна и желанна.

Это желание избежать борьбы с жизнью, трудностей, риска.

Это сродни страху актера перед спектаклем или студента перед экзаменом. Все в порядке! – а все равно нервы взвинчены, и легкая тоска в животе. Почему? – даже в том случае, когда ничем не рискуешь, ничего не потеряешь.

Вот сидит бригада работяг – приехали на заработки, хотят работы и денег. Ждут, когда первый плот на реке покажется. Почему это невинное рабочее ожидание томительно людям, и когда таки показывается первый плот – деньги же плывут! – тоска толкается в желудке, и вместо радости – не то робость, не то желание, чтоб подольше не было этого плота: короче, стремление потянуть ситуацию, в которой пока можно ничего не предпринимать.

Это относится к первому приходу на новую работу, к переезду в новый город. Оттенок страха, робости, неуверенности, тоски, желания отодвинуть новую ситуацию.

Вот эта новизна многих ситуаций воспринимается человеком двояко. С одной стороны, он сознательно хочет. С другой стороны, он подсознательно побаивается, даже если ему видится и понимается, что бояться ну решительно же нечего. Чего он боится? Или спросим иначе: что вызывает у него отрицательные эмоции, нежелание?

Первое. Новизна грядущей ситуации означает неопределенность. Никогда нельзя знать заранее всех подробностей, неизвестно какие вылезут неожиданности и случайности, надо быть готовым к чему угодно. Раз толком не знаешь еще, к чему, – ну так к чему угодно. Напряжение неопределенности велико потому, что неопределенность может потребовать всех твоих сил без остатка, и еще мало будет.

Неопределенность подступившего, но еще не наступившего – это вроде наступления привидения: не знаешь, чего от него ждать и как в случае опасности бороться и спасаться. Поэтому привидение страшнее любого реального врага.

Перед неопределенностью человек беспомощен и беззащитен: есть возможность нежелательных и неопределимых событий, но защититься от них невозможно: не знаешь миг, когда потребуются от тебя действия, не знаешь конкретных размеров и направлений опасности. А быть защищенным от всего на свете в любой миг – никак не возможно.

Поэтому состояние неопределенности человек переносит до крайности плохо. Его нервная система пытается полностью мобилизоваться, чтоб быть в любой момент готовой ко всему – и очень быстро измучивается, устает. И вот человек уже готов даже к самому плохому исходу – потому что лучше один самый плохой, чем в каждый миг возможность любого из плохих. Как удачно выразился Мольтке-старший, «лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас конца».

Разрушительную силу неопределенности во все времена хорошо знали следователи, «разминая» подследственных до полной утери воли и инстинкта самосохранения. Размолотый неопределенностью человек сплошь и рядом кончал с собой, не в силах выдержать этой пытки – пытки ожиданием чего угодно в любой миг.

Таким образом. Стремясь к какой-то цели. Человек втягивает себя. В цепь ситуаций. Неопределенность которых ему тяжела и нежелательна. И он хотел бы ее избежать. Как сейчас, так и в будущем.

Начинающему лыжнику при спуске с горы трудно держать равновесие при каждый миг чуть меняющемся положении тела. И он сваливается раньше, чем мог бы. Он мог бы еще ехать, но эта постоянная неопределенность положения равновесия в каждый последующий миг достает его, и вестибуляр приказывает: к черту, мне очень трудно, хватит, падаем. Воля давит бессознательный голос вестибуляра, а привычка сильно уменьшает неопределенность, и через энное время лыжник будет в порядке.

Сходно и в жизни. Чтобы ехать, надо уметь заставить себя преодолеть трепет неопределенности – и тогда она перестанет быть неопределенностью, и даже наступит кайф езды: ты ведь сам хотел кататься. А можно безопасно свалиться на бок – и тем самым сразу разрешить ситуацию.

Консервативный инстинкт самосохранения велит избегать ситуаций, чреватых неопределенностью: живи тем, что уже есть сейчас, чтоб было спокойно и надежно. А стремление к максимальным ощущениям и максимальным действиям – велит действовать. И в результате человек, совершающий черт-те что в жизни, знаком и со страхом, и с тоской, – а все равно прет вперед и действует.

Но вот этот инстинкт самосохранения велит кратчайшим и прямейшим путем избегать неопределенных ситуаций: валиться на бок. Этот голос может быть неслышим – но он никуда не девается, знай себе зудит свое. Это вроде ультразвукового свистка для собаки: людям не слышно, а собака команды выполняет. Вот так и сознание всегда прислушивается к голосу «трусливого» инстинкта, велящего сидеть тихо в своей норе и не высовываться.

И человек вдруг начинает устраивать сам себе обломы – которых потом сам же себе не может объяснить. Он неожиданно хамит начальству, или под моральным предлогом отказывается от выгодного предложения, – и ломает себе карьеру. Он ищет поводов к ссоре с любимой девушкой. Или – вообще труднообъяснимо! – впадает в странную прострацию и с какой-то отчужденной горечью следит, как течение времени без всяких действий с его стороны складывает ситуацию так, что он уже избавлен от необходимости принимать ответственные решения и совершать решительные шаги: все рушится само собой.

Стремление к поражению как стремление к такой ситуации, в которой можно «отдохнуть», не напрягаться, продолжать жить на невысоком, но спокойном, известном, лишенном неопределенности и тем самым гарантированном от неожиданных опасностей и трудностей уровне. Стремление к покою кратчайшим и легчайшим путем. Стремление к предельному равновесию с окружающим миром.

Стремление к поражению как консерватизм инстинкта самосохранения: ничего не менять! пусть все будет как есть!

При этом крайнее выражение стремления к поражению – это стремление к самоубийству (см. «Самоубийство»): устроить ситуацию так, чтоб уже вовсе ничего не нужно было опасаться, вовсе ни для чего напрягаться не надо, равновесие с окружающей средой предельное. Снимаем энергетический излишек живого существа, и продолжаем без малейшего напряга продолжать существование в форме простого круговорота веществ в природе. Наконец-то полный покой и полная безопасность.

То есть. Любому человеку свойствен здоровый и охранительный консерватизм, который предостерегает его от всевозможных авантюр с сомнительным исходом, от опасных и трудных ситуаций, который велит сидеть тихо, не высовываться, не рисковать и беречь все силы. Предохранительная система.

И вот эта предохранительная система вмешивается во все наши действия – с разной степенью успеха и эффективности. Вмешивается «снизу», с уровня инстинкта, через подсознание. Она командует: «Сократись! Делай меньше! Осади назад! Не нужно тебе этого!»

И человек начинает конструировать себе поражение, не осознавая что это его собственные, добровольные и самостоятельные, шаги – рушат цель, которую он сам себе поставил.

Таков основной аспект. Избежать огромности неопределенной возможности грядущего поражения тем, что сразу, быстро и самому устроить себе конкретное поражение – и тем покончить с мучительной ситуацией ожидания и готовности черт-те к чему.

Есть еще аспекты. Вот человек вдевается в какое-то большое предприятие. И все поначалу идет хорошо, даже – отлично! Пахнет верхом успеха, о котором он только мечтал! И тут интуиция говорит ему: «Не верю. Это слишком. Вряд ли. Да нет, не будет этого». Интуиция говорит ему: «Ты не потянешь. Это не твой уровень успеха. Сам чувствуешь, верно?»

Слушайте – все есть, все слагаемые успеха: и личные данные, и стечение обстоятельств, и качество делаемого им дела. Но. Пройдет время, и человек убедится: да, в том же месте успеха достигли люди менее способные и подходящие, и не в лучших условиях. Что было? Это можно назвать заниженной самооценкой, можно – неадекватной оценкой ситуации, можно – неуверенностью в себе и своих силах. Единственное, чего бедолаге не хватало – умения дожимать ситуацию, верить в себя, переть вперед безрассудно, тем более что все складывалось в его пользу.

Но. Он вдруг начинает совершать неадекватные, необъяснимые поступки. Он начинает выдвигать какие-то странные, глупые, неожиданные условия. Он вдруг по «необъяснимому внутреннему импульсу» нарушает сроки. Медлит, когда надо срочно действовать. По странной робости перепускает кого-то вперед себя, объясняя себе это своей моральностью. А фактически – он ищет поводов к поражению.

Зачем ему поражение? Для спокойствия. Какого спокойствия, он же потом всю жизнь будет страдать? Будет. Что с того. Он полагал, что все равно «не потянет уровень победы» – не выдержит, сверзится с вершины, слишком трудно это для него.

Он боялся своей победы. Хотел, мечтал, стремился – но это пахло таким количеством постоянных трудностей и беспокойств, что он предпочел свалиться на бок и прекратить головокружительную езду. Его нервная система потребовала равновесия с окружающей средой на более низком уровне.

И еще один аспект. Стремление к страданию. Многие люди стремятся к поражению – вроде как чем-то на всю жизнь огорченный человек (а кто ж ничем не огорчен?..) в воображении присутствует на собственных похоронах: он уже умер, теперь все хорошо и спокойно, процессия, венки, его все любят, ну – сожалеют хотя бы, понимают ценность его достоинств: такой отрадный и в горечи сладкий трагизм. С высот жизни и здоровья приятно щекочет нервы и бередит чувства такая картина.

Вот так и с высот еще возможной и даже наклевывающейся удачи отрадно – горько! сладко! остро! отрадно! – вообразить себе всю глубину своего поражения: зато все в жизни познал, много перестрадал и перечувствовал, что-то в этом очень значительное и манкое ощущается. В мыслях и чувствах уже всего достиг и все потерял, всем насладился и от всего перестрадал: огромную и богатую жизнь прожил… хорошо.

И бес толкает под ребро: давай! давай! сделай, чтоб так оно и было! И делает. Оно и спокойно, и надежно, и отрадно, и богато для мыслей и чувств.

Если мы посмотрим на тех, кто долез в жизни до самых вершин, то без труда убедимся, что за редчайшими исключениями не отличаются сверхудачники и сверхпобедители ничем незаурядным, кроме огромного самомнения, нерассуждающей уверенности в своих возможностях, неотклонимой последовательности в спокойных шагах к цели. Да, неглупы, работоспособны, упорны, но таких немало. Победителей же отличает то, что они абсолютно не хотят поражений. Они делают для победы все, для поражения – ничего.

Пока не дойдут до вершины – они раздражают людей своей наглостью, безапелляционностью, самоуверенностью, отсутствием сомнений в правильности своих суждений и действий. Ясное дело, таких людей меньшинство. Это та цельность, которая граничит с тупостью чувств.

И – и – вспомните теперь о Цезаре и Наполеоне. Добравшись до самого верха и полностью реализовав свои притязания, они впадают (синдром достигнутой цели) в некоторую растерянность: а что теперь? Где великая цель, к чему прилагать все силы? Это не машины для жизни на вершине – это машины для достижения вершины. А поскольку с вершины все тропы ведут вниз – они начинают стремиться к поражению: ибо только в поражении могут обрести то максимальное действие, которое требуется их мощным натурам. В победе они уже обрели все возможное и мыслимое.

Избранники богов умирают рано – да, но по своей собственной воле, даже если не сознают ее.

Резюме хочется вынести, хотя уже и так все понятно. Стремление к поражению – это стремление свалиться набок, чтоб не тяпнуться со всей скорости и избавить себя от мучительного и рискованного труда лететь по круче; а лететь все-таки хочется, натура требует самореализации и самоутверждения.

Наркотики

Дело ведь не в самих наркотиках. Дело в том, что определяет пристрастие людей к наркотикам.

С одной стороны, наркотики понимаются как безусловное зло. И все государства стараются как-то бороться с этим злом, на уровнях законодательном и исполнительном. Разброс в принимаемых мерах громадный. В Таиланде даже за небольшое количество наркотика предают смертной казни, а в гуманных Нидерландах хранение одной-нескольких доз прощается по статье «для личного употребления», и наркоманы могут получить в аптеках бесплатно одноразовые шприцы – во избежание распространения СПИДа.

Представляется, что искоренение наркомании должно носить беспощадные, хирургические меры. Хорошо бы применять тут те меры, которые некогда в СССР носили благородное название «высшая мера социальной защиты»; а в явных и злостных случаях даже без суда и следствия. Нет? Торговец «тяжелыми» наркотиками – это убийца. Профессиональный киллер. Он несет смерть многим людям, действует сознательно и с заранее обдуманным намерением, по предварительному сговору с другими лицами, из корыстных побуждений с целью получения материальной выгоды. Умершие от наркотиков люди, как правило молодые – это его работа. А также мафии в целом – тех, кто наркотик выращивает, собирает, перерабатывает, охраняет, производит. Бизнес на смерти. Профессия: групповое убийство.

Если убрать из уголовных кодексов разных стран специально выделенные статьи за наркотики, и пускать виновных по общим статьям за участие в умышленном убийстве – это ведь будет вполне правильно по смыслу и корректно юридически. Нет?

Увы: гуманный современный «белый мир» ужасно заботится о человеке отдельно взятом – сплошь и рядом во вред людям вообще. Как можно объявить наркобизнес вообще вне закона!! Какое варварство!! Чтоб каждый мог пристрелить наркодельца как бешеную собаку – и еще быть довольным, что выполнил свой гражданский долг!.. Мракобесие. А произвол, ошибки, невинные жертвы, ожесточение нравов, беззаконие – ужас, какой регресс! Черт с вами, жертвуйте своему «гуманизьму» миллионы юных жертв, миллионы несостоявшихся жизней, родительское горе и астрономические суммы из карманов честных граждан, которые идут на «цивилизованную» борьбу с наркотиками и лечение наркоманов.

Сегодня мы имеем практическое бессилие государства перед наркобизнесом. Тем хуже для честных людей.

Кому это выгодно – кроме нарколобби? Юристам, наркологам и распорядителям разнообразных фондов, которые на этом кормятся, получают зарплаты, гонорары и разные субсидии, чувствуют себя людьми. И идиотам-«гуманисьтам», которые задвигают в жизнь свои прекраснодушные идеи, не желая понимать, что тем самым губят свой мир – они этого в принципе не могут понять, потому что по устройству своему они оппозиционеры: они реализуются через действия по изменению мира, как и все люди, – ну, вот среди прочих обязательно найдутся и те, кто хочет изменять его в сторону такого «сверхгуманизма».

Короче, я проповедую поголовный и безоговорочный отстрел всех причастных к наркобизнесу. Руки у меня, конечно, коротковаты, но простите, ребята, думаю что вы сами понимаете человеческую справедливость моих взглядов, которые я сейчас открыто излагаю, пользуясь той самой свободой, которую вы используете с гораздо большей выгодой для себя – хотя и с большим риском.

Да. Но это только одна сторона вопроса. В самом крайнем случае отстрелять ребят недолго. Главное горе в том, что спрос рождает предложение. А спрос растет (не считая даже тот спрос, который формирует наркомафия, втягивая новые жертвы). Можно перекрыть героин, кокаин, морфин, опиум и ЛСД. Перешлепать подпольных химиков, синтезирующих новые наркотики. Запретить кодеин вообще. Уничтожить коноплю как вид и вычеркнуть несчастное растение, столь полезное многие века в канатно-веревочной промышленности, из Красной книги. Вместе с маком. Кондитеры перебьются. Но как быть с эфиром, ацетоном, бензином, быстросохнущими клеями, дихлофосом и массой прочих, неожиданных до дикости, веществ, которые новоявленные эдисоны от наркомании приспосабливают колоть, глотать и нюхать с целью ловли вожделенного кайфа?..

Люди хотят ощущений. Сильных и приятных. Которых не получают иными образами в своей повседневной жизни. Каковая жизнь им недостаточно интересна, недостаточно удовлетворяет. В ней мало труда, мало напряжений, мало смысла. Молодежь томится скукой. Молодежи нечего делать. Молодежь бесится с жиру.

Так что ж ее, всю отправить в казармы и заставить маршировать строем, что ли?!

Слушайте. Молодежь была всегда (оцените оригинальность наблюдения). Энергия из нее перла всегда. Всегда она озорничала, хулиганила, норовила отрицать ценности старшего поколения и явить собственную «инакость», – и искала, чем бы заняться. А также пила, дралась и прелюбодействовала. Бесилась в свой срок. Но ведь никогда же не было такой массовой и губительной наркомании!

Опий-сырец, сок и масло эфедры, настой беладонны и прочие природные наркотики известны с глубокой древности. А наркоманов практически не было. (Не средневековые же ведьмовские процессы к наркомании приписывать в связи с беладонной.)

Взглянем на объективный процесс на уровне социальном. Нет необходимости тяжело трудиться, чтобы жить. Можно ни хрена не делать и все равно быть сытым, одетым и иметь какую-никакую крышу над головой. Для подавляющего большинства людей это большое зло. Человек интеллектуальный, духовно развитой, мыслящий – досугу только радуется. У него много интересов, он всегда найдет себе занятия, ему всегда есть что делать – он личность, «индивидуальность». Он только и мечтает иметь постоянный доход – тогда можно всецело предаться тому, чем хочется заниматься. Но человека не шибко развитого излишек досуга (сверх того, который восстанавливает силы для труда и дает наслаждение самим отдыхом) приводит в растерянность и скуку. Что делать?..

Можно удариться в потребительство. Дом, мебель, машины, всякие вещи. И на фига ради этого ломать горб, справедливо полагает молодой? Смысла не видно.

Можно «убить время» (класс! уничтожить часть своей жизни, потому что не знаешь, что с ней делать) в играх. Карты, биллиард, теннис, гольф. Но как необязательно это все – и тоже бессмысленно.

Можно завести себе хобби. Коллекционировать марки или пуговицы от кальсон. Кайф.

Можно «сотворить себе кумира» и стать фанатом – хоть футбольной команды, хоть рок-певца. Тоже от не хрен делать.

А можно нажираться с приятелями. Классический и самый простой русский вариант. Хряпнул – вот ты и при деле, проблема снята.

Когда белый человек не «добывает хлеб свой в поте лица своего» – это нарушение Божьего указа выходит ему боком. Лежать на боку вредно для его психического здоровья. Ему пахать надобно, тогда он в порядке. Но на хрена ж пахать, если и без этого можно неплохо обойтись?!

А ощущения, напряжения чувств – потребны, особенно в молодости. Сытость, безделье, свобода – вкупе с отсутствием большой общей цели, с деидеологизацией общества – толкают подростков к наркомании.

Воспитатели и родители пытаются как-то исправлять положение: всякие скаутские отряды, кружки натуралистов, умелые руки и быстрые спортсменские ноги и т. п. Это, конечно, хорошо и полезно. Но – искусственно, не обязательно, обходимо. И на массовом уровне результата давать не может. И не дает. Педагоги из сил выбиваются, жизни отдают – а наркомания растет.

Раньше чего было? Сызмальства помогали по дому и в работе. В школе раздавал затрещины учитель, сек розгами сторож или швейцар, дома что не так – брался за воспитующий ремень родитель. И вообще жить было трудно. Фиг тебе пенсия, социальное пособие и бесплатная медицина. Выживали труженики. Бездельники сливались в тюрьмы, леса, подвалы – вымирали. А сейчас бездельник издевается над тружеником, за счет которого живет на свои пособия и бесплатные раздачи чего ни попадя. Так чего бы не ширнуться, колесико не накатить?

Короче, смысл «Домостроя» был не так плох. Заставлять работать, пороть и держать в строгости. Но – если это не является социальной необходимостью, ничего из такой реанимации «строгого воспитания» не выйдет. Искусственность не проходит. В коробке передач Истории, по милости Конструктора, заднего хода нет.

Однако. Если не закрутить молодежи гайки, если не вынудить ее работать – не для воспитания, а из жестокой необходимости – добра не будет. Слишком хорошо – это плохо.

Да ничего не выйдет. Производительность труда растет. Трудиться молодежи в общем незачем. Клинический прогноз – неблагоприятный.

На уровне же более общем, историческом, энергетическом, мы имеем вот что. Наркомания, СПИД и снижение рождаемости – это явления одного порядка. Объективные явления. Человечество посредством своего разума слишком активно переделывает и преобразует мир. Слишком – в том смысле, что естественная реакция Природы делается явной: растет сопротивление окружающей среды. Это нормально. Та же макрофизика. Действие рождает противодействие. Человечество, которое со все возрастающей скоростью энергопреобразует мир, испытывает противодавление со стороны мира – мир «пригашает», «размазывает» таран человечества, и это прежде всего сказывается на уменьшении миром прямой, биологической энергии человечества. Ты продолжаешь размножаться, переть, давить? Я буду выключать из действия твоих детей, буду тебя биологически, численно, уменьшать; ты будешь расходоваться на их лечение и содержание, они не подхватят в таком количестве твою эстафету. Ты взял слишком круто к ветру – я буду тормозить тебя биологическим регрессом. Ах, ты умный, машин понастроил, в одиночку горы сворачиваешь? Так я сделаю, что и одиночек меньше будет.

Примерно в таком духе. Предохранительный клапан. Сброс части энергии вхолостую.

Понятно ли?

По мере наращивания массы предмета и увеличения его скорости – каждое дальнейшее увеличение массы и скорости требует все большего увеличения энергии, все больших ее затрат. Ажурное насекомое и массивный слон. Прогрессирующий расход бензина на больших скоростях. Кубическая прогрессия утяжеления конструкций с ростом линейных размеров. Вот приблизительные аналогии.

Со все меньшими индивидуальными энергетическими затратами человечество преобразует все больше энергии вещества Земли. Но платит за это – неявно!! – все большим расходом своей биологической энергии. Этот расход сказывается не в том, что человек потеет и выбивается из сил, или теряет детородную функцию вследствие физического переутомления, истощения организма. Этот расход сказывается в том, что уменьшается (как бы ни с чего) половая сила и энергия мужчин (уменьшение половых членов, уменьшение объема выбрасываемой спермы и количества сперматозоидов в ней. Уже не только шведские и немецкие, но и японские и южнокорейские сексологи прогнали такую массовую статистику). Уменьшается плодовитость женщин. Уменьшается рождаемость (см. «Цивилизация и рождаемость»). Все меньший процент детей рождается здоровыми. И все больше детей, входя в возраст созревания, вышибаются из нормальной деятельности человечества, вышибаются из жизни посредством неостановимого роста наркомании.

А наркомания – объективно глядя – есть форма самоубийства, самодеградации, если можно так выразиться, самодегенерации, самокалечения.

(Невозможно удержаться: вспомните, еще не раз вспомните гениальных Стругацких с их «Хищными вещами века» и «Жуком в муравейнике» – где цивилизация уперлась в стремительное ускорение и сокращение жизни повзрослевших детей: несколько лет – и юноша становится старцем, прерывается связь поколений, сокращается и гибнет человечество.)

Словно включается некий механизм, встроенный Природой в зарвавшееся человечество – все б здорово, но если нет здоровья и счастья детей, которых и так все меньше, то на кой черт мы все это делаем?.. Замедление, замедление развития. И все больше свершений – через разум, через голову; и все меньше – через свою биологическую природу, через чресла и руки с ногами.

Это подобно тормозному парашюту – чтоб суперскоростной автомобиль не слетел с дороги.

Вот в чем – на самом общем уровне – суть и смысл наркомании в конце XX века.

…Очевидно, по собственному разумению и желанию этот процесс переломить мы в принципе не можем. Наркомания исчезнет сама, когда человечество насколько-то уменьшится. Отчасти это произойдет через изменение социальных институтов и социальных отношений, отчасти это будет казаться необъяснимым на уровне частных причин.

Тупик в развитии человечества мне представляется невозможным, принципиально не существующим, по причинам, изложенным в I части.