Весь апрель никому не верь Борисова Ариадна

6

Летом после шестого класса тетя Раиса с трудом устроила друзей в лагерь с углубленным изучением английского языка. Игр там проводилось мало, замученные зубрежкой дети развлекались стрельбой сухим горохом из фломастерных трубок и метанием бумажных бомбочек с водой. С презрением отметя ребячьи забавы, друзья со скандалом вылетели из лагеря из-за салюта, произведенного в темноте у реки. Опыт Робика с магнием, марганцовкой и серой превзошел ожидания, вызвав столь эффектную вспышку в сопровождении грома и дыма, что экспериментаторы попали в зону пристального внимания сотрудников детской комнаты милиции.

Интеллектуального отдыха не получилось. Пришлось подрядиться мыть полы за ежедневную плату в керамическом цехе, где тетя Гертруда расписывала ангобами цветочные горшки и кувшины. Поощряемые мастером цеха, уборщики справлялись за час-два и, затарившись арбузами на честно заработанные деньги, наслаждались рекой и солнцем. Смастерили рогатки с желтым аптечным жгутом, настругали целую флотилию деревянных корабликов. Играли с ребятней помладше в корсаров, стреляли, топили, брали на абордаж и в плен, пока солнце не ложилось на воду алой щекой к щеке…

Элька признавалась, что с девочками ей скучно. Девочки, в большинстве своем, мало читали, интересовались вещами сугубо материальными и преимущественно фирменными. Некоторые мальчишки тоже чересчур «встревали» по импортным тряпкам. Синяя птица джинса победным флагом порхала над бывшими пионерскими зарницами. Окруженный двойной заботой, Матюша тоже мог бы упаковаться в «Монтану» с головы до ног, но родители друзей не имели средств на спекулянтские шмотки с «толчка», а отличаться он не хотел. Казалось, ничто не способно разлучить их дружную троицу, однако в августе, к дням рождения, они разделились: девочка – налево, мальчики – направо.

Обычно в это время друзья объедались спеющей на задворках черемухой, пугая малышей несмываемой чернотой улыбок. На нижних ветках ягод росло немного, а чем выше, тем они становились крупнее и слаще. Опасаясь, что ребята обломают деревья, взрослые запрещали лазить на них, поэтому Матюша притащил с песочницы лесенку. Робик с нее подсадил Эльку на прочный сук и встал с ведерком на ступени. Половину сбора намеревались отдать тете Гертруде на пироги. И вот Элька поднялась, осторожно прихватывая ветки, нагнулась за дальней гроздью…

Матюша видел снизу все. Крепенькие икры, округлые бедра, белые плавки под сарафаном; видел, что раскрасневшийся Робик выпялился на открытые в нежданном ракурсе ноги, как на небывалое зрелище, будто не Элька бегала с друзьями в трусах все летнее детство, и не она рассекала в купальнике на пляже. Матюша беззвучно засмеялся. Ослепительная белизна Элькиных плавок его не волновала, а зачарованный Робик ослеп и оглох. Смотрел ввысь так, словно ступени вели его в небо. Он не пошевелился, когда сборщица крикнула: «Эй, лови!» и бросила горсть черемухи. Черный град осыпал его лицо, плечи, руки; мягкие ягоды скатились на землю. Элька сердито взмахнула темно-пятнистой ладонью – хотела, наверное, что-то сказать… и вдруг до нее доперло. «Дураки!» – взвизгнула она возмущенно (хотя Матюша был совсем ни при чем), сдвинула коленки и, натягивая на них сарафан, не удержала равновесия. Она бы упала, но Робик, очнувшись, успел подсунуть руки под ее круглую попку и спину. Вместо «спасибо» эта неблагодарная закричала: «Кретин!» и стукнула спасителя в ухо. В мгновение ока выпрыгнула она из нечаянных объятий Робика, пробарабанила босоножками по ступеням и ускакала домой. По тому, как дрожали ее губы, мальчишки поняли, что Элька сочла пробуждение их пола предательством по отношению к ней.

Пламенея лицом и ухом, Робик подобрал выброшенное ведерко. Они молча отнесли лесенку в песочницу. Друг не стал объяснять Матюше, с чего на него нашло помутнение мозга, и не попрощался, только кивнул. Впрочем, можно было не объяснять. Матюша давно приметил Элькину припухшую грудь, но не придавал значения внешней перемене подружки, ведь кое-что происходило и с ними. До «черемухового» случая в его голове мысли не возникало связать с Элькой тайную, стыдную часть жизни Робика. Матюша знал ту же тайну, он тоже постигал ее наедине с собой, но не Элька отжигала с ним в ночных фантазиях. Так, какие-нибудь взрослые девушки с картинок.

…Куча девчачьих трусиков, колготок, носков постоянно висела на веревке в прихожей Рабиных. Из ванной несло стиральным порошком, в кухне пахло пригоревшей овсяной кашей. Склеротичная старушка, дрожа серебряной головкой, бесконечно спрашивала с кресла: «Где мама? Мама где?» В комнате слышалась ссора сестриц: «Твои трусы!» – «Нет, твои». – «Мои были целые, а на этих дырка!» Робик с Матюшей усмехались, стоя у двери. Тетя Раиса ворчала: «Взяли бы да зашили, лентяйки».

Поиграв напоследок в кораблики, друзья разошлись, как в море корабли. В первый раз за тринадцать (с минусом двух младенческих) лет Элька не позвала мальчишек на день рождения и к ним не пришла. Без нее они играли в футбол, потом в хоккей. Робик терзался, и Матюше не хватало Эльки. Ребята спрашивали: «Из-за чего поссорились-то?» Не привыкли видеть их гуляющими отдельно. Робик наливался багрянцем, Матюша отвечал: «Так, мелочи жизни. Завтра помиримся».

Но помирились они нескоро.

Рубежи мальчишеского обитания расширились освоением города и окраин. Жизнь потихоньку обрастала недвусмысленностью мужских понятий. Как звери метят свой ареал, а самцы отстаивают территории гаремов, Матюша и Робик начали вдруг испытывать частнособственнические чувства ко двору и вошли в команду «крутых» пацанов. Сколотил ее парень, собиравшийся весной в армию. Сам и назначил себя вожаком. Завсегдатай субботних дискотек в районном Доме культуры, он рассказывал о часто вспыхивающих там роскошных побоищах с кастетами и велосипедными цепями и хвастал (кажется, врал), как запросто снимает «клёвых чувих» на танцах, платя им за ночь любви коробку конфет. Мальчишки узнали много нового об отношениях мужчин и женщин. Вожак небрежно сыпал терминами горячего секса: садомазохизм, «анал», минет, куннилингус. Матюша чуть не умер от внезапного предположения, чем в ночь его пятилетия, возможно, занимался папа. Этот холм одеяла над животом тети Оксаны, эти вывернутые кверху пятки… Некоторое время не мог смотреть на отца без невыносимых мыслей о его мужеском падении. К Матюшиному безмерному облегчению, тетя Оксана снова перестала появляться. Вероятно, завела нового любовника.

В кульминации своих проектов вожак ставил идею вырастить из мальчишек бригаду преданных бойцов. Вышагивая сворой вперевалочку, они смотрели вокруг вызывающе и покуривали на ходу, не вынимая рук из карманов. Почти в каждом дворе имелись аналогичные группы. Сталкиваясь с соседними, «крутые» задирали друг друга и тем не менее знали, что безоговорочно объединятся, если доведется сойтись лбами улица на улицу. Так сплотились бы и уличные «банды», случись сразиться районам, и вся сплоченная кодла дружно ринулась бы на чужаков, посмевших нарушить заповедность границ. Двор – ничем не примечательный, заурядный двор-общество, страна в миниатюре – вот скрытый фокус той центрифуги, где накручивается изначальная воинственность мужчин.

Страстно желая быть первыми, Робик с Матюшей на спор, кто дольше, тягали гири, отжимались, крутили кольца на турнике. Уважаемые товарищами за пиротехнический опыт в лагере, серьезно рассуждали о самопальных снарядах и способах выточки капсюльных пистолетов из дерева и алюминиевых трубок от раскладушки. До изготовления, к счастью, дело не дошло, и свинчатки с выемками для пальцев, выплавленные из папиных грузил для закидушек, не успели применить: вожак утопал на солдатскую службу. На проводах мальчишки наклюкались пива, за что папа без всякого пиетета к сыновней акселерации отстегал Матюшу шнуром кипятильника, а Робик едва не захлебнулся под краном, куда тетя Гертруда сунула его пьяную голову.

Однажды в мае мальчишки отправились на дискотеку в недавно открывшийся парк и увидели в девчоночьей стайке у входа Эльку. В школе она делала вид, будто их не существует, ну и они с ней не поздоровались. Элька отвернулась. Танцевали с другими, Робик натужно веселился, приближаясь с горя к повторению экзекуции под краном. Он, конечно, не спускал с Эльки глаз, а Матюша пропустил момент, когда незнакомый поддатый фраер развернул ее к себе и под ржач приятелей принялся изображать аргентинское танго. Никто из мальчишеской компании опомниться не успел, как Робик птицей сорвался с места и полетел в пекло вдохновленного им мордобоя. Матюша рванул на помощь, моментально мобилизовались ребята…

Теория победительной битвы, изучаемая целых полгода, оказалась далекой от практики. Не они, а их отлупили штакетинами, выдранными из загородки танцплощадки, и дали испробовать хлесткость солдатских ремней. На плече одного из ребят даже отпечаталась багровая звезда от пряжки. Не тех, а мальчишек заграбастала в участок милиция. Качественно поколоченные, поставленные на учет как злостные нарушители правопорядка, они все равно чувствовали себя героями. Во-первых, их физическая сила и воля прошли наконец проверку в настоящем испытании. Противники были старше – недавно вернулись из армии, а тоже неплохо получили. Во-вторых, соперник Робика лишился возможности танцевать танго этим летом – сложно со сломанной ногой. В-третьих, и это главное, – отстояли честь девушки.

Элька рассказала милиционерам, как обидчик грубо обошелся с ней, да еще дымил сигаретой в лицо. Робик скрипел зубами. После, когда вместе возвращались с участка, расплылся во все тридцать два, несмотря на раздувшуюся губу, и до самого дома не закрывал рта от счастья. Элька разговаривала с друзьями так, будто детство вернулось и гигантское время бойкота утекло с весенними ручьями. Она и родителям все рассказала.

Как ни странно, Снегири отнеслись к драке с одобрением и уговорили тетю Гертруду не устраивать Робику тяжелую жизнь. Ребятам запретили только парковые дискотеки, побаиваясь мести тех дембелей. Но разбираться с вражеской стороны никто не явился, утряслось без судебных последствий. Может, фраер осознал вину. Друзьям, впрочем, уже было не до размышлений о чьей-то проснувшейся совести: умерла Элькина прабабушка.

…Эсфирь Давидовна умерла за три месяца до своего столетия. На похороны вышли соседи всего двора, и человек двадцать приехали из города. Она проработала более пятидесяти лет в медицинском училище, где о ней до сих пор ходили легенды. А внучки не знали доктора Рабину строгой, подтянутой женщиной блистательного ума, как отзывались о ней на поминках старые коллеги. Внучки видели только выжившую из этого легендарного ума старушку.

Ее очередь на увеличение квартиры мэрия незамедлительно аннулировала в льготном списке. Упокоившись на кладбище, ученая дама некоторым образом самостоятельно получила индивидуальную жилплощадь. Обстановка в комнате Рабиных поменялась: мебельную стенку поставили поперек – сымпровизировали кабинет, где отец писал кандидатскую. Элька переехала в кухонный угол, оснащенный новым креслом.

Позже из Элькиных недомолвок воссоздалась печальная картина бабушкиной смерти. Накануне врач снял кардиограмму сердца Эсфирь Давидовны и удивился, что оно, со скидкой на почтенный возраст, оказалось практически здоровым. А в тот день отец засел в кабинете, младшие девочки прибежали из школы с подружкой и, пока старшая на занятиях, а мама на смене, организовали «показ мод». Достали из шкафа мамины и сестрины платья, нацепили бижутерию. Бабушка смотрела-смотрела, как они вертятся перед зеркалом в прихожей, встрепенулась и вдруг совершенно ясным голосом произнесла: «Импозантно!» Элька застала ее улыбающейся, с приподнятым настроением и в гранатовых бусах. Всюду валялись украшения, одежда, косметика… Модницы не успели прибраться к приходу тети Раисы с дежурства. Ступив за порог, она воскликнула: «Что за погром?!» Сестры кинулись было наводить порядок, но тут бабушка вскочила и пронзительно закричала: «Мама! Погром! Бежим, мама!» Она никогда не кричала и не вставала с кресла два года. Страшная сила, что в последний раз подбросила ее и заставила взвиться, как перчаточную куклу, с размаху швырнула ветхое тельце на пол. Напрасно тетя Раиса пыталась привести разбившуюся бабушку в чувство – пульс уже не прощупывался. Отец потом сокрушался, что забыл наложить дома табу на злосчастное слово, которое ущербная память старушки оставила в единственном смысле. В детстве после погрома скончалась в дождь от увечий, нанесенных черносотенцами, ее мать.

Кто-то в школе обозвал Эльку «жидовкой», и вспыхнувший Робик пожелал выйти с обидчиком один на один. «Не станешь же ты бить девочку», – невесело усмехнулась она. Робик покраснел еще сильнее. Мальчишки поняли, кого Элька имела в виду.

Одноклассница Надя Великанова жила в доме напротив, в одном подъезде с дядей Костей. Она была очень даже Великанова – ростом чуть ниже высокого Матюши. Толстая русая коса, заплетенная туже каната, спускалась у нее ниже спины. Глазищи едва светлее грозовой тучи, редкая, хотя и жизнерадостная улыбка, – Надя смотрелась бы привлекательнее, если б чаще улыбалась. Рисковая девчонка, она одна из немногих отваживалась прыгать в реку с моста, особенно если на берегу тусовались Робик с Матюшей. Выходя из воды, торжествующе смотрела на мальчишек, не удостаивая взглядом Эльку. Элька казалась ей лишней на пляже, на земле и, в частности, рядом с ними.

Когда-то Матюша был не прочь поиграть с Великановой в песочнице, но Надя чуть ли не с первого класса сохла по Робику. А компания у нее была другая. Эти заносчивые ребята считали себя радикалами, во дворе их называли «скинь-кедами». Они держались особняком и, игнорируя все «забугорное», носили «советскую» одежду и обувь (отсюда и прозвище). Может, экономическая обстановка в стране болезненно прошлась по их семьям и вызвала в ребятах резкие комплексы; может, хотелось чем-то выделиться, а было нечем – никто не вдавался в причины «скинь-кедства» «радикалов», просто спуску им не давали.

Папа шутил: «Мы, Снегиревы-Ильясовы, – русско-татарское иго». У всех Снегиревых хранились старинные фантики и обертки от шоколада «Московская сладость» – прапрадед был совладельцем конфетной фабрики. По женской линии Ильясовых бабушки передавали внучкам татарские украшения. Свободный от национальных и расовых предрассудков, Матюша своей русской кровью уважал в себе татарина; татарской – гордился в себе же русским. От русского наследства ему досталась рослая атлетическая фигура. Для поддержки ее в спортивной форме ни он, ни Снегири особо не напрягались. Смесь крови делала их похожими на средиземноморцев – мягкие каштановые волосы, оливковая кожа. Носы греческие, соответственно. Смотрясь в зеркало, Матюша видел Одиссея, несмотря на тестостероновые прыщи на лбу. Ну, или Телемаха. Так ему казалось.

Робик вымахал выше друга на два сантиметра. Если бы Робик жил в Германии во времена арийской идентификации, он бы подошел для национального пушечного мяса по всем параметрам: белокурые волосы, голубые глаза, стройный, как кедр. Тип нордического воина – Ричард Львиное Сердце и Вильгельм Завоеватель – зависть клячезадых гитлеров. При всем своем великолепии Робик обладал славным характером, сильно попорченным, на Матюшин взгляд, романтичностью и занудством. Любимыми выражениями Робика были классические: «Авось пронесет!», «Кто виноват?» и, как следствие, «Что делать?». Он уже твердо определился в профессии, мечтал стать хирургом, поэтому Матюша с некоторых пор стал величать его доктором Ватсоном.

Элька смотрелась между ними как смуглое деревце, разделяющее свет и тень. Маленькая, подвижная (дядя Костя называл тетю Раису и трех девочек Рабиных «четыре черненьких чернявеньких чертенка»), к десятому классу Элька необычайно похорошела. Худые крылышки лопаток и торчащие вперед коленки втянулись в ее приглаженное тело, округлившееся в определенных местах. К подиуму она, может быть, не подошла бы из-за некондиционного роста, но в рекламу бикини точно взяли б на «бис». Тетя Раиса бормотала вслед старшей дочери какие-то защитные заклинания. Элька злилась. Ее дико раздражало собственное преображение из предполагаемой травести в этакую Мату Хари. Буйноволосая, она стриглась под короткое каре, носила глухие темные свитера, но парни все равно присвистывали, оглядываясь, и Робик вскипал жгучей ревностью. Матюша относился к Элькиным метаморфозам спокойно, ему нравились девчонки высокие, хрупкого сложения, с прямыми плечами.

Робик как-то заявил, что Элькины глаза красивейшие в мире. Матюша промолчал. Да, красивые, да, ресницы длинные и все такое. Но не солнечно-карие с зелеными искрами…

7

Матюша получил паспорт. Снегири посчитали сына-тире-племянника вполне взрослым и своеобразно обозначили его совершеннолетие тем, что перестали фильтровать при нем разговоры на пикантные темы. По крайней мере, наполовину. Переход нравственного цензора братьев на полставки Матюша воспринял со смущением. Скабрезные анекдоты и темы, обсуждаемые запросто, как «РИА Новости», всегда коробили друзей, но Робик неожиданно начал заимствовать ироничный, с хулиганским уклоном, разговорный стиль дяди Кости. В выборе одежды друг, кажется, подражал второму Снегирю: тетя Гертруда купила сыну дорогой костюм и галстук (хорошо скроенные пиджаки и модные галстуки папа носил с непревзойденной элегантностью). В общем, Роберт Дюббен потихоньку собирал свой мужеский образ. Почти все парни в классе уже начали бриться, а он решил отпустить усы. Элька обозвала мужское украшение Робика «поросячьей щетинкой». Вздыхая, он убрал из-под носа это жалкое подобие величия Эркюля Пуаро и Михаила Боярского.

Проведя в школе поэтический вечер, Матюша снова стяжал литературные лавры. Стихи Пастернака и Арсения Тарковского перемежались безымянными эпиграммами на одноклассников и учителей. Зал угадывал, о ком идет речь, и стены содрогались от хохота. Те, кого поэт слегка «протянул», обиделись и перестали с ним общаться. Скоро девчачье внимание надоело ему до чертиков, на переменах Матюша не выходил из класса – челюсти ломило от улыбок. Из мероприятия был извлечен урок: нравиться аудитории нужно, а потакать ей нельзя. Популярность, к сожалению, ограничилась школой – подборку лирики, в сладостных надеждах посланную в литературный журнал, почему-то не приняли. Дядя Костя мечтал о журналистской карьере Матюши и говорил, что сочинение стихов годится только для обкатки серьезного пера.

– Гениальная поэзия давно себя исчерпала, а все поэты по-прежнему считают себя гениями. Причем независимо от того, печатают их стихи или нет.

Непочтительно смеющийся папа выдал секрет:

– Костя вкусил горечи гениальности на собственном опыте, тоже безрезультатно отправлял свои вирши в журналы. Теперь готовит биографическую, то есть эротическую прозу…

– Да, я пишу роман! – вздернулся дядя Костя. – А ты, глупый пингвин, на такое и не готов, и не способен!

– Не всем же быть буревестниками. Зато я, не разочарованный в музах, умею готовить на кухне вкусные блюда. Папа повар – что ж такого? – папа подмигнул Матюше.

– «Нет подлей ничего, чем наш ненавистный желудок»[2], – проворчал дядя Костя.

Матюша видел у него на столе исписанные и наполовину вымаранные листки, но, может, это были репортажи к фотографиям. Газеты давно перешли на электронную верстку, а его дядя все еще не освоил компьютер.

Папа принялся уверять, что самое интересное в биографии брата – пьянство и разврат, однако и тут пробы негде ставить, все давно потоптано эпигонами пьяных и развратных писателей.

– Верность возлюбленной этот распутник хранит целый час и неделю, – ухмыльнулся дядя Костя, намекая на то, что папина девушка отбыла куда-то в загрантур.

– Заразился гекзаметром ты, я гляжу, у Гомера? – огрызнулся младший Снегирь.

На пике мужской активности папа стал менять женщин чаще. Некоторое время Матюша посматривал на Людочку (так звали новенькую) не без удовольствия. Она была старше его всего лет на восемь. Ее грудь пружинила при ходьбе, как заброшенные в сетки баскетбольные мячи, на плече красовалась замысловатая татуировка. Матюша даже подумывал, не сделать ли и ему тату на плечи или спину. Частая гостья, Людочка почему-то любила переодеваться в папины футболки. Когда она сняла с сушки и бесцеремонно напялила майку Матюши, он сказал папе, что стоически терпит набеги его пассий в квартиру, но не намерен делить с ними нижнее белье. «Понял», – сконфузился папа, а сын пожалел о сказанном. Людочка прекратила ходить перед Матюшей в неглиже и относиться к нему, будто к неуместному в квартире призраку, и начала проявлять подозрительный интерес. Пока любительница чужих маек загорала на туристических пляжах, Матюша отдыхал от ее «нечаянных» коридорных прикосновений, не предполагая, что из забвенья вынырнет та, чей нюх отменно навострился на папины мало-мальски не поверхностные увлечения.

Она встала посреди прихожей, красивая, как внезапно телепортировавшая из старой книги колдунья.

«Ну, с прибытием», – промямлил папа. Периодическая подруга многообещающе взглянула на него исподлобья. Он попятился в гостиную, словно хотел спрятаться. Тетя Оксана раскинула руки «самолетиком» и помчалась к нему, чуть не срезав Матюше кончик носа острыми полированными когтями, – еле успел отклониться. Папе пришлось раскрыть объятия для предотвращения несчастного случая, иначе она, пронесшись мимо, вылетела бы в дверь балкона и отворенное настежь окно. Матюша представил ее лежащей на клумбе буквой «т». Под головой багровая лужа, вокруг толпа, воет сирена реанимации… Увы, то есть к счастью, ничего подобного не произошло. Тетя Оксана тискала и лобызала папу с таким остервенением, что щеки его ходили ходуном. Он смотрел глазами тельца, ведомого на заклание.

Чтобы избавить его от сиюминутного посягательства на верность Людочке, Матюша нарочно никуда не ушел. Пусть тетя Оксана знает, что он давно не тот доверчивый шкет, которого можно было отослать с мячиком во двор. «Ничего себе вырос! – ахнула она, обернувшись к нему по окончании ураганных объятий. – Мужчина, настоящий мужчина… Да ты красавчик, малыш!» Матюше очень не понравилось, как пытливо рассматривали его грифельные глаза.

Для своих лет тетя Оксана выглядела прекрасно. По-прежнему гладкая кожа, боевито приподнятая грудь и подтянутая талия. Эта потрясающе самовлюбленная женщина полагала, что все кругом в восторге от нее и обязаны ей подчиняться, а если кто-то рыпался, брала непокорных штурмом. Куртуазный отец, конечно, вновь пал жертвой воспрянувших вожделений старой львицы. Вернувшись из круиза, Людочка узрела когтистую угрозу и собрала манатки без единого слова. Прихватила, между прочим, майку с надписью: «Sex alleviates tension!»[3] На Людочкиной груди слоган, безусловно, смотрелся куда эффектнее, чем на Матюшиной… И началась, вернее, продолжилась коридорно-кухонная пытка. Сексапильный бюстгальтер мигал маячками стразов в совершенно случайно распахнутом вороте пеньюара отцовской любовницы, годившейся Матюше в матери. Он обливался жарким потом. Тетя Оксана норовила задеть его коленом, игриво смеясь: «Ай, малыш…»

Однажды за дверью кухни он подслушал обрывок ее разговора с папой.

– …столько лет вместе, Мишуля. Пора бы подумать о штампе в паспорте.

– Окстись, дорогая! Сын уже дядька, скоро внуки пойдут.

– Всю жизнь на него потратил, остаток – на внуков, а я?.. Опять одна?!

– Ну-ну, Оксана, не прибедняйся. Найдешь, как всегда, другого хахаля.

…Уговорит, обломает! Матюшу захлестнул страх детства, страх неотступно видеть ее рядом с отцом. Необходимо было помешать этому новому вымогательству. Дверь решительно распахнулась.

В высоких стеклянных стаканах сияло пиво. На вошедшего воззрились четыре испуганных глаза. Рука папы уютно лежала на голом колене тети Оксаны, ее сползший с плеч пеньюар обнажал грудь. Захваченные врасплох, они тотчас одернули и прикрыли предметы обследования… В мозгу Матюши не к месту промелькнула диковатая мысль, что эти молочные железы никогда не наполнялись тем, для чего были предназначены. Он беспечно извинился и, трепеща от невнятных рефлексов, поспешил кинуть в чашку с кипятком ложку растворимого кофе. Вышел, не способный ни думать, ни говорить.

Черт побери Дарвина с его обезьяньей эволюцией! Эволюция, революция, деградация, мастурба… Первобытные инстинкты кому угодно способны вынести мозг! Поток студеного душа смыл зачатки отвратительного влечения. Лишь бы не простудиться. Перед сном Матюша на всякий случай выпил горячего чаю с малиновым вареньем и проглотил таблетку аспирина.

А ночью… Ночью перед глазами опять замаячили две грушевидные выпуклости в раскрытом вырезе шалевого воротника. Собрав всю свою волю, Матюша сумел представить вместо тети Оксаны одну из тех девиц, что околачивались вечером возле известной «стрелки» у высохшего фонтана и зазывно посматривали на проходящих мужчин. Кивнул первой попавшейся. Бикса подошла, виляя бедрами, и казалась раздетой, хотя была в глухом платье со стразами на груди. Расстегнутое, оно упало с плеч, вспыхнув блестками…

Это верно: sex alleviates tension. Даже воображаемый.

Лицо у нафантазированной девицы отсутствовало. То есть лица ее Матюша не видел. Но партнерша ему помогла. Он перестал болезненно реагировать на рискованные касания и лукавые взгляды тети Оксаны. Теперь она причиняла ему не больше неудобства, чем, к примеру, тесноватая демисезонная куртка, из которой он вырос. А вот что получится из папиного сопротивления женитьбе, было любопытно. Допоздна засиживаясь у брата, дядя Костя поддерживал оборону. Не привыкшая к капитуляции женщина день ото дня становилась мрачнее. Должно быть, связывающий ее с папой секс тоже переживал не лучшие времена.

Матюша заставил себя светски улыбнуться и поблагодарить, когда она подарила ему пейджер, настоящую «Моторолу», со словами, что электронная вещица может пригодиться на экзаменах, если придумать, как ее использовать, и хорошенько потренироваться. Ни у кого из одноклассников не было фирменных пейджеров, только китайские подделки, но Матюша небрежно кинул подарок на полку. Даже друзьям не показал.

8

С кровельных скатов стекали последние сосульки, легкий ветер доносил аромат нежных почек. Друзья повторяли билеты, расположившись на скамье у черемуховой рощи, потом Робик с Элькой куда-то загадочно испарились. Матюшу приморило на солнце. Сквозь щебет птиц и полудрему слышалась живучая детская считалка: «Роза-береза, мак-василек, кашка-ромашка…»

Розы. Падающие лепестки. Крохотные дорогие воспоминания. Вздохнув, Матюша попытался сосредоточиться на конспекте и краем глаза отметил движение отъехавшего от остановки автобуса. Поднял голову, разглядывая высыпавших во двор пассажиров, и замер… Сердце забухало где-то в горле: по тротуару шла девушка – высокая, с прямыми мальчишескими плечами. Серый плащ, черные туфли на низком каблучке… Вика?!

Быстрые ноги с тонкими лодыжками легко несли девушку к его дому. Было уже ясно, что это не Вика, а сердце продолжало взволнованный благовест. Захотелось увидеть, какое у нее лицо. Может, она некрасива, и Матюша просто пройдет мимо. Он подхватил тетради.

На Вику вблизи она не походила нисколько. Напоминала скорее отроческий портрет сына художника Тропинина: те же вьющиеся русые волосы, шелковистые брови, четкий абрис неярких губ. Но не девчонка, явно старше Матюши. Взглянула, и он чуть не задохнулся – те же карие с прозеленью глаза! Они ему снились. Захотелось спросить: «Ты уже не носишь очки… Вика?»

Девушка зашла в подъезд. Помедлив, Матюша бросился за ней. Она беспокойно обернулась, застыв на секунду. Машинально улыбаясь, Матюша медленно всходил на свой этаж. Разумеется, произвел на незнакомку малоприятное впечатление. Никому бы не внушила доверия в сумраке лестницы гуинпленовская улыбка. Начало общения мало обнадеживающее, но что бы ни подумала о невольном преследователе эта чья-то прекрасная гостья, он здесь, в конце концов, живет.

Перед дверью Кикиморовны она остановилась. Позвонила, уже не оглядываясь, и в проеме отворившейся двери Матюша увидел вторую девушку. Снова качнулся в груди смятенный маятник: «…как мимолетное виденье, как гений чистой…» Боже, какие неправдоподобные красавицы! Вторая неизвестная была юным повторением старшей, но с более филигранными, как бы довершенными чертами лица, и волосы струились по плечам светлым золотоносным ручьем. Матюша нарочно повернул голову боком, выгодной стороной, девушка скользнула по гордому профилю холодом голубых глаз – будто сосулькой по щеке провела. Жаль, не хватило солнечно-карей теплоты в неведомых генах…

Матюша медленно поднимался по ступеням. Шаг – вдох, шаг – выдох, вдох-выдох, барабаны и звон литавр, вдох, ритм задержался: послышались голоса. «Дора, ты хлеб купила?» – «Ой, забыла! Сходи, Мариночка, сама, ладно? Я устала сегодня». Щелчок замка, лестничное интермеццо завершилось.

Дора. Федора? Старинное имя. Прежде Матюша не знал ни одной девушки с таким именем. Судя по разговору, это старшая, а златовласку зовут Мариной. Кто эти девушки Кикиморовне? Племяшки? Где, кстати, старуха? Что-то перестал тявкать ее молодой песик, внук приснопамятной Эсмеральды.

Робик сообщил, что дама с собачкой уехала к дочери на море. Рванула пораньше, а квартиру сдала до осени. Жилички вроде художницы.

– Фантастически красивые, – сказал Матюша.

– Ничего, – пожал плечом Робик с видом пресыщенного эксперта. – У младшей волосы прикольные, а старшая чем-то Вику напоминает, та тоже походила на пацана.

Не стоило спорить с неисправимым фанатиком, с детства зацикленном на единственном понятии о женской красоте. Все не брюнетки казались Робику бесцветными и лишенными шарма (хотя себя, ярко выраженного блондина, он к неказистым парням отнюдь не причислял).

Подкарауливая в окно вечерний автобус, Матюша ждал появления Федоры, хватал сумку, деньги и стремглав мчался вниз. Ум заходил за разум в бешеной скачке, второпях накинутая рубашка крыльями развевалась за спиной. Падший (по лестнице) ангел тормозил у входа, застегивал крылья и, восполнив кислород в легких, не спеша открывал дверь. Потом плелся в магазин за хлебом, обожженный на крыльце сполохом зеленых искр. Дня через четыре глаза девушки потеплели с едва уловимой усмешкой, а через неделю добрые соседи начали дружески кивать друг другу. Марина выходила реже сестры, ездила в город на автобусе во вторник, четверг и воскресенье. От нее Матюша получал мгновение милостивой улыбки. Спасибо хоть узнавала.

Дома между тем назревали давно предрекаемые дядей Костей события. Отчетливо близился коллапс отношений папы с тетей Оксаной, упрямо надеявшейся вернуть былое на него влияние. Впрочем, их умирающая связь, а также экзамены, выпускной вечер, поступление в университет – все внешнее пространство с его перипетиями измельчало, отодвинулось, как незначительные декорации общего фона. Мир сосредоточился в колодезной глубине подъезда, в морзянке каблучков и звуках пещерного эха. Матюша напряженно ловил голоса сестер на их площадке, пытался по интонациям определить настроение каждой, строил какие-то выводы из коротких диалогов. Он почти полюбил квартиру Кикиморовны – в ней дышала загадочная жизнь. Кто эти девушки? Откуда явились? Зачем? Матюша стал чаще бывать у Робика, ближайшего их соседа.

«Отпускная» тетя Гертруда целыми днями как будто безвылазно сидела за вышиванием у телевизора, но успела познакомиться с квартирантками Киры Акимовны. Выяснилось, что они приехали из провинциального городка, Федора где-то работает и содержит Марину, а та занимается в студии, по собственной инициативе открытой известным живописцем Вячеславом Владимирским для молодых художников. Деятельный и состоятельный, он на старости лет увлекся меценатской идеей и по окончании студийной муштры собирался протежировать самых талантливых на учебу за границу.

Матюша удивлялся, что тетя Гертруда не замечает перемен в сыне. В последние дни болтливый Робик внезапно сделался скупым и кратким на фразы, скулы заострились, как от недоедания, на лице застыла улыбка, сильно смахивающая на олигофреническую. Но хранить тайну от друга он долго не мог и признался: у них с Элькой любовь!!!

К разочарованию Робика, Матюша отнесся к мировой сенсации без воплей «гип-гип ура». По его мнению, переход за грань детской привязанности был ожидаем и закономерен. Детсадовские и школьные годы вполне заменили друзьям старозаветный период ухаживания. Теперь они люди половозрелые, наступила пора слиться в экстазе.

Освободившись от секрета, Робик радостно принялся трепаться по-прежнему, в основном об Эльке. По нему выходило, будто их любовь по редкостной силе превосходит все существовавшие ранее и существующие ныне любви. Правда, свадьбу они решили сыграть после окончания вуза, из-за чего слегка опасаются внепланового зачатия.

Матюша вытряс трехгодовую копилку и преподнес Робику подарок: кондом-минимум для начинающих, сто штук изделий номер два (первым считается противогаз). Поздравляю, счастья в личной жизни. Робик обиделся и высыпал упаковки дарителю на голову. Слегка подрались, потом собрали и поделились фифти-фифти на случай подтверждения Матюшиной половозрелости с какой-нибудь (а вдруг?) одноклассницей. Робик заботливо сказал, что после выпускного на радостях прощания всякое может произойти.

Свои «резинки» Матюша раздал ребятам в школе. На следующий день какой-то козел изловчился сунуть в портфель Наде Великановой завязанное (зачем учебники марать) изделие с содержимым. Скорее всего, в него влили сырой яичный белок. Врагов у нее хватало, а она почему-то подумала, что это Матюша. Ор стоял… Но у Великановой есть замечательная черта: не стукачка. Учителя о «шутке» не прознали.

Робик попросил Матюшу об одолжении. У влюбленных не было места для занятий своей выдающейся любовью, только территория Снегиревых пустовала с утра до обеда и полтора часа после уроков. Матюша был не в счет, мог где-нибудь перекантоваться. Договорились, что квартиру он будет предоставлять во имя феноменального чувства через два дня на третий, когда тетя Раиса дежурит.

…Но в условленное время Матюша не впустил друзей. Он тогда ни о чем не думал и ничего не слышал.

9

Тетя Оксана пожаловала утром, едва папа ушел на работу. Матюша спал и, услышав звон, спросонья надавил на кнопку будильника. Звон продолжался – настойчивый, неумолимый, как судьба. Матюша с досадой подумал, что Робик с Элькой слишком торопятся закрепить на широком диване гостиной свою исключительность. До великого действа оставалось полчаса.

– Матюша, это я, – раздался из-за двери голос тети Оксаны.

Она прошла в прихожую весело напевая, повесила накидку-пончо на спинку стула в кухне. Матюшу не интересовал повод столь экстренного визита – может, забыла что-то важное. Но тетя Оксана не спешила, и он отправился в кровать. Целых полчаса приятной рассветной дремоты, потом подвалят друзья, а тетя Оксана отшвартуется. Не настолько же наглая эта женщина, чтобы не понять нежелание общаться с ней!

Слабый сон прерывали приглушенные звуки: шорох подошв, шум воды. Тетя Оксана мылась под душем, гудела феном. Немного погодя скрипнула дверь, и, еще не проснувшись, Матюша почувствовал возле себя чье-то сдержанное дыхание. Открыл глаза. Перед ним стояла тетя Оксана – с пушистыми распущенными волосами, в папином халате. В старом халате с золотистым отливом, сквозь который, словно утопшие в меду пчелы, проступали ее соски.

– Что вам ну… – не успел досказать Матюша. Легкое движение плеч, и, обтекая красивое тело, тонкая ткань разлилась у ног. Тетя Оксана переступила через шелковую лужицу – шаг, два, а дальше все было так, как, возможно, случается в фантазиях пожилых темпераментных дам, когда они балуются с резиновыми имитаторами. Только Матюша – не резиновый, живой, ошалевший, повергнутый в ужас, Матюша, выдернутый из грез и мгновенно завороженный реальной женской плотью, – был, конечно, куда более интересной игрушкой. Он пал под двойным натиском властной женщины и подлого искусителя, безоговорочно вошедшего с ней в злодейский сговор. Этот предатель тугим конусом качнулся в трусах и, с иллюзионной ловкостью выпростанный ею, принял обычную утреннюю стойку. Глаза тети Оксаны блестели, как сбрызнутые маслом ножи. Она припала к аспиду ртом. Умей змееныш издавать звуки, он бы взвыл от счастья.

– Тетя Оксана, – взмолился в Матюше остаток ужаса и стыда.

Смеясь, она скользнула вверх, прильнула к его губам и начала целовать так, как он ни с кем еще не целовался. Впрочем, неистовая игра разинутых ртов, их проникновение друг в друга мало общего имело с поцелуями. О, бедные эфемерные путаны, с которыми Матюша воображал себя королем крутого секса! Они ничего не умели, он ничего не знал, хотя тетя Оксана, наверное, преподала ему не самый свой сложный урок.

Матюша жамкал смуглые перезревшие груши, не понимая, как очутился сверху. Он не давал женщине передохнуть. В какой-то миг ему померещилось, что она умирает – такой запредельный вырвался стон из ее оскаленного рта, но змий не способен был остановиться до тех пор, пока Матюша не отвалился в испарине. Женщина сползла с кровати, подхватила с полу халат и вышла.

Матюша вдруг почувствовал чей-то пристальный взгляд. Господи, мама. Невольный свидетель, безмолвный судия. Сын не оставил ей выбора, она видела все. Случившееся тотчас показалось чем-то невыносимым, криминальным, как если бы он пытался убить любовницу отца. Горячие капли потекли по вискам. А если б отец зашел сейчас в комнату? Если б Матюша, лежа на развороченной преступлением постели, спокойно признался ему: «Папа, я трахнул тетю Оксану»?! Что бы произошло?..

Через четверть часа скрипнула дверь. За ней стояла тетя Оксана, одетая, с чемоданом.

– Прекрати страдать, ничего страшного не произошло. Мы больше не увидимся. Забудь меня. – Она засмеялась. – Прощай, малыш, и забудь.

Дотянувшись до полки, Матюша нащупал подаренный ею пейджер и запустил им в притворенную дверь. Ненавидя тетю Оксану до колик где-то в солнечном сплетении, Матюша знал, что никогда не сможет забыть это кощунственное утро.

Весь день провалялся он в кровати. Курил, разглядывал потолок. Подремывал. Едва в тумане проступало лицо Марины, прерывал сон. Боялся запачкать собой. Чудилось, что кто-то без его ведома и согласия разыграл в комнате сатанинский спектакль. Матюша попал сюда по ошибке, он не мог быть этим гнусным ублюдком. Раздвоенное сознание размышляло отдельно: одна половина вынуждала хозяина встать и помыться, вторая подначивала его расстаться с этим грязным миром. Ощущая себя то конченым подлецом, то орудием женской мести, Матюша вдавливал лицо в подушку, пока не начинал корчиться в спазмах удушья. Представлял мелодраматичную записку в мертвой руке: «В моей смерти прошу винить…», и подушка вбирала в пух неудержимый хохот.

Ветер раскачивал верхушку березы, откромсанную оконной рамой. Пепельница наполнилась окурками. Матюша думал о Марине, отныне потерянной для него. Не успел рассказать Робику, а теперь и не надо. О тете Оксане ни в жизнь бы не рассказал. Странная привычка у некоторых выбалтывать знакомым и незнакомым сокровенные секреты. Наверное, так легче, – вроде того, что расчесываешь зудящие места, покусанные комарами. Матюше претили задушевные исповеди, почти всегда недалекие от жалоб.

Он включил музыку. Резкий, как бритва, голос Жанны Агузаровой заполнил усталый мозг. Жанна пела «Звезду», песню одиноких. Хорошо было друзьям. Робик с Элькой, чтобы не разлучаться, решили вместе поступать в мединститут…

В комнату зашел папа, и Матюша вознесся на пыточный Эверест. Все части кожи, которой касались губы и пальцы тети Оксаны, занемели. Певица в децибелах тянула свое космическое «ля-ля». Папин рот открывался и закрывался, лицо покраснело от возмущения. Матюша кивнул. Наверное, невпопад. Папа выдернул Агузарову из розетки и закричал:

– Ты слышишь меня?!

– Да, пап. Извини.

– Накурил, макак японский! – он распахнул форточку шире. – Учительница звонила. Сказала, что тебя не было в школе. В чем дело?

– Живот болел, – прохрипел Матюша.

– Нужно было предупредить. – Отец поднял с полу разбитый пейджер. – Почему ты его сломал?

– Просто так.

– Почему? – повторил он тупо.

– По кочану! – крикнул Матюша с неожиданными слезами. Его изводила отцовская наивность.

– Ну, хватит бить баклуши. Подъем!

– Да, папа.

– Как сейчас живот? Болит?

– Нет.

– Приведи комнату в порядок.

– Да.

– И за учебники.

– Да, папа.

Он ни о чем не догадывался.

Матюша не мог заниматься. Не мог есть. Бежал по лестнице, не глядя на дверь Киры Акимовны. Снегирей сбивала с толку его устойчивая угрюмость. Горечь предательства не давала ему жить. Бравый молодец, каким он грезился себе недавно, обернулся испившим дурной водицы козленком. Отыскав фотографии с тетей Оксаной, Матюша их сжег. По сравнению с расчетливым цинизмом этой женщины смущающее словесное беспутство папы и дяди Кости казалось теперь детским лепетом. Под масками их веселого неприличия скрывалась сентиментальная мужская чушь.

– Что с тобой творится? – спросил дядя Костя, когда племянник в обед не съел и полтарелки супа. – Тебя бросила девушка?

Старший Снегирь всегда был меток в определении событий, но тут угадать, наверное, было нереально, и Матюша не выдержал. Выпалил все единым духом, с облегчением отметив, что сумел избежать пошлых слов.

– Отцу сказал? – с олимпийским спокойствием поинтересовался дядя Костя после некоторого молчания.

– Нет.

– Правильно. Не злись на нее, бесполезно. Время вылечит.

Легко сказать! Удрученный столь несерьезной реакцией, Матюша еле подавил слёзный порыв. С чего он решил, что его примутся оправдывать и успокаивать?..

Дядя Костя невесело усмехнулся:

– Когда-нибудь придет время, Матиуш, и ты поймешь, что нанес рану каждой покинутой тобой женщине. Судя по всему, их будет много. Считай свою маленькую драму авансом расплаты за будущие грехи.

…Причесываясь у зеркала, Матюша всмотрелся в свое тоскливое отражение. Привет, зануда. Снова собираешься отмазываться? А попробуй сказать правду. Женщину оскорбил промах с увернувшимся от женитьбы любовником, в отместку она поиграла с тобой в кошки-мышки. Ну и что? Не съела же. Она видела, что ты ее хотел, и нечего изображать из себя пострадавшего. А не пей, козленок, воды из копытца, мазохистом станешь.

Он подумал так, и ему стало смешно. Острота постыдной истории если не сгладилась, то понемногу притупилась. Папа по-прежнему ни о чем не подозревал, радуясь свободе. И Матюша радовался. Вина отпускает, когда сознаешь, что человек, которого ты больно ударил (даже если он об этом не знает), здоров и весел.

10

Утром в удачный день у Кикиморовны заело ключ. Насквозь проржавел. Плевалась она, что ли, в замочную скважину? Славная старушка. Марине пришлось прибегнуть к помощи Матюши, тем более что он – совершенно случайно – спускался по лестнице. Дверь заперли не без усилий и: «Спасибо» – «Всегда пожалуйста», – разошлись… А днем после школы он не поверил везению, увидев Марину, шагающую с остановки. На плече девушки покачивалось что-то смахивающее на тонкое бревно.

– Давайте я понесу.

Она с облегчением скинула на руки Матюше довольно увесистый рулон пропитанного краской холста.

– Еле привезла на автобусе. Не очень тяжелая штука, но неудобная.

Забросив «бревно» на плечо, Матюша придушил волнение восторга и бодро, как на субботнике, зашагал вверх. Неужели это правда, и рядом идет такая потрясающая девушка? Это правда! – и пульс отбивает сто ударов в минуту, и в голове стоит малиновый звон. Ступень за ступенью, барабаны и медь – дуп-п, динь-дон, дуп-п, динь… Надо о чем-то говорить, иначе Марина посчитает помощника букой. Тщетно перебрав набор дежурных фраз, он вспомнил о ржавом замке и сбегал домой за солидолом. Ключ с изумленным всхлипом провернулся в два счета. Матюша рискнул:

– А можно картину посмотреть?

Она с сомнением оглядела его, словно решая, годится ли сосед на королевский прием. Глаза ее в тени отдавали синевой – оказалось, меняют цвет. Неопределенно дернула плечом. Матюша расценил невнятный жест как согласие.

В прихожей и коридоре вещи теснились у Кикиморовны, будто на аукционе. Пройдя в гостиную, Марина расстелила длинный холст на полу дорожкой, и Матюша отступил… Картина его ошеломила. Это и была дорожка. Грязная, склизкая, оплывшая в дожде тропа. От начала до конца по ней плелись ноги – гигантская сороконожка, с трудом передвигающая многочисленные конечности.

– Называется «Похороны», – сказала Марина, а он и так понял.

…Люди недавно вышли из машин и устремились к могиле. Атмосфера обреченности и досады на непогоду были переданы отчетливо. Полы темных одежд забрызгала глина, обувь вязла и утопала в бурой жиже. Обрубленная недосказанность верхней части картины только подчеркивала выразительность сюжета и подстегивала воображение. Пространство между двумя первыми и вторыми парами мужских ног равнялось невидимому гробу. Должно быть, вода просочилась сквозь щели внутрь и капала на тело, которое ничто уже не раздражало. В туманном промежутке угадывались смазанные потеками памятники. Ботинки задних носильщиков, выдираясь из грязи, забрасывали мокрыми ошметками бредущие за ними ноги. Полнокровные и живые, они покорно шагали за смертью. Толстые и тонкие, молодые и увитые варикозными венами старости, голые, в чулках и брюках, в ботинках и туфлях, идущие мелко и широко, они рассказывали не только о поле и возрасте, но и характерах своих хозяев.

Процессию завершал человек в чем-то вроде залепленных грязью кроссовок. Колени его раскорячились, лодыжки цеплялись одна за другую. Джинсы жирно блестели глиной, он явно не раз падал и безуспешно пытался замкнуть скорбное шествие с предельным для него достоинством. Вполоборота к нему стояла девочка лет четырех в клеенчатом дождевике зеленого цвета, сразу бросающемся в глаза во всей этой безысходности. Жизнеутверждающая фигурка клонилась к отставшему, протягивая ему ладошку, и выступала из ряда полностью, но лицо ребенка пряталось под тенью капюшона. Вторая девочка, подросток в коротковатом плаще и провисающим из-под него подолом юбки, тащила младшую за руку вперед. Худые стебельчатые ноги оскальзывались в неуклюжих ботах.

Горестное шествие под плачущим небом напомнило застывший в вечности детский вопрос Элькиной прабабушки: «Где мама?», и вопрос Матюши непрошенно вылетел прежде, чем он остерегся бы его задать:

– Зачем вы написали такую картину?

– Это все, что я помню о маме.

– Ваша сестра? – он указал на ноги девочки-подростка.

– Да, Дора.

– Редкое имя.

– Мама назвала ее так в честь своего отца. Она его очень любила. – Марина вздохнула. – Дедушку все любили.

Постояли молча. Матюша осмелился было сказать что-нибудь сдержанно-хвалебное, оценив, после некоторой оторопи, ее художественные способности, но она опередила:

– Не думайте, что все картины у меня пасмурные. Хотите, покажу остальные?

Хотел ли он! О, Матюша много чего хотел. Марина провела в комнату, над которой в квартире выше располагалась его «детская». Бумажные листы – акварельные пейзажи, карандашные зарисовки городских ландшафтов – висели на веревке, зацепленные прищепками, по всей длине настенного ковра. Внизу к стенам были прислонены натянутые на подрамники холсты. Кроме письменного стола, заставленного банками с кистями и прочим художественным инвентарем, табурета и складного мольберта, в комнате ничего не было. Девушки вынесли отсюда мебель. Полы покрывал слой старых газет. Матюша понял, что это мастерская.

В отличие от первой, мрачной и масштабной картины, другие действительно оказались светлыми. В портретах, натюрмортах, эскизах лучилось, мелькало пятнами солнце. Внимание Матюши привлекла учебная работа на картоне. Обнаженная натура. Юная женщина полулежала на софе, облокотившись на валик; опущенное лицо прикрывала масса волос, набросанных мазками наподобие взбитых перьев птицы овсянки. В тенях тела художнику удалось передать яблочные переливы кожи. Автопортрет?..

– Меня уговорили позировать, – легко сказала Марина. – Этот вариант понравился больше всех, и я выпросила этюд у автора.

Она чуть наклонилась над Матюшей, сидящим перед этюдом на корточках. По щеке прокатился теплый воздух ее дыхания, и на мгновение живот облило жаром – подняло головку пресмыкающееся, весьма далекое от изобразительного искусства. Еще чего… Силой воли Матюша подавил заинтересованность брутального братца, и теснота в ширинке исчезла.

– Автор очень талантлив.

– Да, – согласилась она. – Вячеслав Николаевич собирается отправить этого студийца в Италию на учебу по магистерской программе. Друг нашего учителя ведет курс живописи во флорентийской академии, и в Германии есть друзья-художники в преподавательском составе. Владимирский – художник с большим именем. На западе его полотна очень ценятся за «русскость» и верность старым канонам.

– Я видел выставку Владимирского.

– Ну и как она вам?

– Малость смахивает на картины Михаила Нестерова, особенно где религиозные мотивы.

Она удивилась:

– Вы точно подметили, Нестеров – кумир Вячеслава Николаевича.

Матюша встал, отведя взгляд. Теперь он знал, какая Марина без одежды, – завидуй, «Плейбой».

– Вас учитель тоже откомандирует за границу?

– На будущий год, если все будет нормально, в Германию. Я самоучка, мне сначала хорошую школу надо пройти.

– Вы арендовали квартиру у Киким… у хозяйки на год?

– Нет, до сентября. К осени, может, удастся подыскать удобное жилье в городе. Мне нужна мастерская, а в центре ничего приемлемого не нашлось, и суммы астрономические. Пришлось снять здесь. Дороговато и далеко, зато квартира, не комната, никого не нервируют запахи красок и скипидара. Хозяйка немного уступила – спешила к дочери, какие-то у нее проблемы. Странная она, эта Кира Акимовна. Шрам будто индейская боевая метка…

Через час они непринужденно беседовали в кафе «Мороженое» за чашками капучино. Марина переоделась. Вязаное платье льнуло к телу, подчеркивая его плавные излучины. Короткое черное платье. Привереде Пушкину и не снилось, что столь совершенные ножки откроются в мире для всеобщего обозрения. Может, в нынешнем обилии обнаженных ног поэт нашел бы не только «три пары стройных», а может, посчитал бы это излишество безвкусным.

Матюша стыдился признаться, что он всего лишь школьник, то есть выпускник, но Марине это было уже известно.

– Вы же одноклассник Роберта, да? (Наверное, тетя Гертруда сболтнула.) Куда думаете поступать?

Матюша скромно поведал о своих планах и, зная теперь, какие темы ей нравятся, заговорил о художественном ремесле, благо недавно – словно предчувствовал! – прочел искусствоведческую книжку. Он старался казаться умнее, а Марина не старалась – она была умнее, блондинка с отличными мозгами, вопреки стереотипу. Только постоянные напоминания о Владимирском вызывали в Матюше легкую ревность. Вячеслав Николаевич, насколько он понял, был личностью со странностями, всерьез считал талант субстанцией Бога и уверял, что Божий дар передается от почившего человека к новорожденному, как эстафетная палочка. Наподобие индийской реинкарнации, только с перемещением не души, а таланта. При всей приверженности к передвижникам Владимирский не чурался современного сюрреализма и давал ученикам задания зарисовывать сны. Однажды велел придумать сюрреалистическую сказку и сделать иллюстрацию к ней.

– У меня получилось что-то вроде притчи. Я изобразила ее в графике, в манере Саввы Бродского: пустыня, местами в песке видны контуры рук и ног человека, в небе витает он сам, спящий… Жаль, не могу показать рисунок, остался в студии.