Легенда о теплоходе «Вера Артюхова» Веллер Михаил
– Мне все известно! Так что – давайте.
Вот и твердите после этого, что доктора ничего не понимают. Может, оно и так, не понимают; но иногда умеют.
Третий тянет неохотно, кривя звук с мужицкой скаредностью:
– Да че давать… сколько и было-то…
– Сколько было – столько и выкладывайте, – веселится доктор, продолжая играть втемную. И от его напористого веселья проникаются они праведной враждебностью трудяг, которые как-то обмануты кем-то сильно образованным, за кого они сделали всю грязную и опасную работу, а теперь их элементарно грабят, пользуясь преимуществом в интеллекте и положении.
И первый говорит:
– Да за что ж давать-то, доктор. Всем давать – не успеешь штаны скидавать.
Второй говорит:
– Вы что ж – вообще все хотите? Конечно… если совести хватит…
А третий говорит:
– Это с вашей стороны… еще в сто раз хуже, чем с нашей…
Проситель-спиртонос под докторским нахальным взором отслюнивает доллар и подвигает по столу. И поскольку доктор хранит невозмутимость, добавляет еще пять франков и тысячу лир. И голосом праведника, воздавшего жестокосердому кредитору семь мер за одну, извещает:
– Вот…
Доктор, не углубляясь умом в детали какой-то ихней сомнительной аферы, деньги брать не спешит, а светским тоном жалуется:
– Невысокий гонорар дипломированному врачу от богатеньких матросиков. Откуда дровишки… Н-нус, а где же труп невинно убиенной вами тещи?
И морячки убеждаются, что хитрозадому доктору доподлинно все известно! и его циничное хладнокровие их ломает: на их волю наложена воля более сильного духом противника. И колются:
– Где-где… В рундуке.
– Предъявите тело для опознания! – командует доктор, от души развлекаясь этой маленькой игрой.
Хозяин каюты выдвигает рундук и отмахивает показывающий жест: мол, прошу. Доктор смотрит в рундук и совершенно охреневает.
– Бля… – сипит он и выпучивается. – Это че?..
– Че-че… Невинно убиенной тещи…
Доктор икает, утирает пот и спрашивает:
– Это кто?
Тут до них доходит, что купились на дешевый понт… тьфу! Отвечают с ненавистью:
– Да так… зашел тоже один в гости.
– И что?..
– И ничего. Умер.
– Отчего?!
Пожимают плечами: черт их знает, эти африканские болезни, да и стар уже был…
Какая болезнь. «Типичная асфиксия».
– Как он сюда попал-то?
– В ящик? Сыграл. Игра такая, знаете? Так и называется – сыграть в ящик.
– Отдохнуть решил культурно. Жарко, говорит, в этой Африке, хочу отдохнуть с комфортом.
Мрачно так острят: отрешились.
А доктор все врубиться не может, головой трясет: заело:
– Да откуда он взялся-то?!
– Из Африки, трах-тибидох. Да что вы переживаете, там еще полно.
– Да я серьезно спрашиваю! – взмолился доктор. – Ведь вдруг эпидемия начнется!..
– Да ла-адно – эпидемия… Что уж мы… Хорошего понемножку.
– Со всяким может случиться.
– Надо же протокол составить! покойник же на борту! – Господи, вот морока-то, что за напасть такая.
– Ага. Протокол – обязательно. Как же без протокола. – Выгребают из карманов опять все деньги на стол и начинают делить на четыре части. – Ладно, Анатолий Иванович. Получите заработанную четверть.
– Мы не жулики.
Доктор утирает пот: мысли разбегающиеся ловит. Ох да ни хрена себе. Что делать. Стучать? – шуму не оберешься… вот ввязался в историю! Не знал, не слышал, не видел; какое его дело.
Ему честно вручают долю: тебя здесь не было, ступай себе с Богом, родимый: медицина тут бессильна. Умный и предусмотрительный доктор заявляет: нет, мне, пожалуйста, только гульденами и канадскими долларами (в те страны заходили). Поцыкали недовольно:
– Только, Анатолий Иванович, железно, без "б": молчок.
– А то вместе на вас покажем, что нас сорганизовали и подпоили.
Доктор оскорбляется:
– За кого вы меня принимаете! – Деньги упрятывает поглубже: – И не нужны мне эти несчастные копейки.
– А не выпить ли уж нам еще по грамульке по этому поводу?
– За успех, так сказать?
Доктор поспешно открещивается:
– У вас не был, спирта не давал, ничего не знаю. Все-все-все, хватит. Я-то, конечно, понимаю: пять бабок – и рубль, но кто вас знает, ребята, что вам со следующей дозы в голову взбредет.
Медики – они вообще циничные. Профессия такая. И, берясь за ручку двери, говорит научно и наставительно:
– Учтите, что при такой температуре воздуха органическая материя весьма быстро деструктурализуется.
– Чего?
– «Чего-чего»: завоняет быстро! – переводит он свои речи на разговорный русский.
– Ну, – успокаивают, – мы его ночью уберем, мы понимаем.
– Уборщики. Морские санитары. Вы закон Архимеда проходили?
– А?
– Вы знаете, что тело плавает?
– Все мы плаваем, – откликаются философски. – Мы тяжелое привяжем, не беспокойтесь.
Доктор открывает дверь, и в дверь с разгону влетает боцман.
6. КОНЦЫ В ВОДУ
– Почему покинул вахту!!! – вопит боцман.
На него смотрят меланхолично и спрашивают:
– Кстати, у тебя шкертика не найдется в хозяйстве?
– Пороть тебя шкертиком! за яйца на нем повесить! трос в глотку!!!
Пусть орет; а чем груз-то к ногам привязывать? Где на судне веревку возьмешь? А и сам груз? только у боцмана ключ от кокпита со всяким такелажным и палубным барахлом.
Боцман с хрюком втягивает воздух:
– Пили?! На вахте жрал, сука! а мне старпом фитиля за тебя? Я т-тебя аттестую, я т-тебе устрою, ты у меня нюхнешь визу, крабья падаль!!
Вахтенный бурчит рассудительно:
– Ну и что тебе толку? Сам же выйдешь плохим, разложив коллектив.
Боцман: на самолет! за свой счет! поганой метлой!
Ему – доллар: да успокойся ты, дай лучше шкертик.
Доктор: ну, я пошел. Постойте, говорят, Анатолий Иванович, вы считать умеете, ведь с высшим образованием? нас ведь прибавилось; что уж теперь.
Короче, плюнули, махнули: взяли боцмана в долю. Боцман был мужик крепкий, но присел на стул и попросил водички: что-то худо ему стало. Сильно огорчился увиденному.
Ему такое ЧП на судне меньше всего нужно. И от денег отказываться жалко. И он, согласно въевшейся привычке и Уставу корабельной службы, начинает руководить этими раздолбаями: как быстро и по-деловому произвести необходимые работы. Одного гонит в машину взять какую-нибудь железяку – к ногам привязать. Другому дает ключ от кладовой и нож, с инструкцией: снасть зря не портить и лишнего от бухты линя не отрезать. Третьего – к уборщику за ветошью для упаковки груза. Потом: в иллюминатор его тот надо будет спускать, который по борту к воде, притом пониже. Замотать поплотней… да не так, дубина! Давай-давай, а то как гадить – так пожалуйста, а как порядок наводить – так руки дрожат?! Кто с ноля ночью вахту стоит? Смотри у меня, акульи дети, чтоб все было сделано как надо!
Такая у боцмана должность, что он плохо переносит самодеятельность подчиненных.
В результате всей этой организационной деятельности, когда запеленутого беднягу-ченчилу с болванкой на ногах влекли в последний путь по коридорам и трапам и выпихивали осмотрительно из машины в иллюминатор успешное окончание работ приветствовала уже чуть не половина команды. Пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись досыпать до завтрака.
Тем и закончилась эпопея: бултых в темноту. С концами. Господи, да кто его там хватится, в этой Африке.
Деньги в результате поделили человек на восемь, чтоб никого, не дай Бог, не обидеть. Да и оказалось-то тех денег на каждого – ерунда какая-то. Сошли на завтра на берег – пивка попить: любое дело обмывки требует; вроде как бы и поминки, и душе приятнее, что не зажали гроши из жадности и корысти, а – за хозяина пропустили. Пивка, банка – доллар, потом рому для кайфа, а, да все равно на что тех денег хватит. Пропили, и даже не забалдели толком.
И вернулись с таким ощущением, что – ну все, завершили: нет человека, нет денег – нет проблемы. Чего за рейс не случается.
Тем более что перевели их к другому пирсу, и начали наконец разгружать, а там выяснилось, что здесь они грузятся кофе и идут домой. И настроение сделалось вдвойне предпраздничное: мало того, что – домой, так ведь еще каждый мореман знает, как загнать мимо таможни налево мешок кофе, это тебе и бабки, и домой кофе на год привезешь; хороший рейс.
7. НЕ ВСЕ ТО ЛЕБЕДЬ, ЧТО ТОРЧИТ ИЗ ВОДЫ
Через недельку вылезает из порта в грузу здоровеннейший американец под либерийским флагом – тысяч на восемьдесят. Под килем у него остается буквально фута полтора, и гигантский винт там под кормой вращается, на малых оборотах всю дрянь и мусор с портового дна перебалтывает, как помойка в кильватере. Праздник чайкам. И все население африканского порта глазеет с судов и с берега: на движущийся корабль всегда глазеют. Ждут: а вдруг сядет брюхом – развлечение будет…
И полиция портовая тоже глазеет, пуза глянцевые почесывает. Черные любят развлечения никак не меньше белых. Глазеет она, значит: а что это там, кстати, за хреновина такая плавает? среди прочего мусора? Смотрит чернокожий сержант-полисмен в бинокль, и вроде эта хреновина что-то напоминает… Сплевывает он небрежно в воду окурок: лень, конечно… – а с другой стороны – скука, делать нечего.
Поколебавшись, дает он команду, и, оживляясь от разнообразия в их скучной жизни, шлепаются полицейские в катер. И теперь уже весь порт начинает глазеть на них тоже. Катер ревет мотором, косо встает над водой и по красивой белопенной дуге – только помои в стороны разлетаются – летит к цели. Полицейские сидят небрежно, неподвижно: гордятся своей ролью и властью – исполнение важных служебных обязанностей. Эффектно сбрасывают скорость прямо у этой плавающей штуки: смотрят. Подцепляют бугром. И вытаскивают утопленника.
Утопленника укладывают на баке и мчат сей плод своей бдительной и бурной работы к берегу. Там его разматывают от тряпья, рассматривают обрывки веревки, и с головы снимают наволочку. И на наволочке этой стоит вот такой штамп:
ТЕПЛОХОД «ВЕРА АРТЮХОВА» – БАЛТИЙСКОЕ МОРСКОЕ ПАРОХОДСТВО.
8. ЭТО ПРАЧЕЧНАЯ? – ФУЯЧЕЧНАЯ!
А капитан «Веры Артюховой» валяется себе спокойно в каюте, ни о чем худом не помышляя, одним полушарием головного мозга воображая наслаждения с разными бабами в разных видах, а другим тоже радуясь, как он удачно разжился полгода назад в Канаде запчастями со свалки для своего «Форда» и как на нем будет теперь дома ездить по твердой земле, четыре месяца подряд. И тут ему по телефону от трапа докладывают, что пожаловала на борт делегация местной полиции во главе с начальником и желает капитана видеть и иметь с ним беседу.
– Какого лешего им надо?
– Да наверно выпить на халяву хотят, чего ж еще, – вразумительно предполагает вахтенный.
– Я занят. Через десять минут ожидаю в капитанском салоне проводишь.
Капитан с неудовольствием временно прерывает свои мечтания, облачается официально, к белой рубашке прицепляет черный галстук и перемещается в салон:
– Войдите!
Вваливается делегация туземной полиции – пожимает руки демократично; рассаживаются. Капитан предлагает наливать, закуривать: готовно наливают, отпивают, закуривают:
– Итак, вы капитан этого судна, сэр?
– Это предположение делает честь вашему уму.
– Ваше судно носит имя «Вера Артюхова»?
– Во всяком случае, сегодня с утра радиограммы о переименовании еще не поступало.
– И приписано к Балтийскому морскому пароходству?
– Вы пришли известить меня, что прописка просрочена?
– Будьте любезны посмотреть, – и начальник полиции подает знак сержанту. Сержант со скромностью фокусника показывает пакет, из пакета достает наволочку и эффектным жестом разворачивает ее перед капитаном. Это наволочка с вашего судна?..
Капитан постигает смысл надписи на клейме, неопределенно пожимает плечами и с лаконичностью старого морского волка, которому ниже достоинства и чина совать нос в грязные тряпки, роняет:
– Возможно.
– Но название совпадает, – настаивает начальник полиции. – Вы опознаете этот предмет?
– Лично с этим предметом я не имею чести быть знакомым, – вежливо отвечает капитан, торопливо соображая, в чем дело. – А в чем дело?
– Но надпись совпадает?
– Надпись совпадает, – дипломатично соглашается капитан.
– Занесите в протокол, – приказывает начальник полиции, и другой сержант вооружается бумагой и ручкой и начинает писать.
– Эта наволочка, – торжественно провозглашает начальник полиции, снята с головы нашего бизнесмена, который был обнаружен нашей полицией задушенным и утопленным в акватории нашего порта. Это – вещественное доказательство, – разъясняет он, видимо гордясь своей логикой и специальными познаниями.
Капитан превращается в памятник погибшим капитанам. И этот памятник страдает нервным тиком. Действуя на рефлексах, он растягивает улыбку, выгребает из бара еще кучу всяких хороших бутылок, распечатывает коробку сигар и стеклянно чокается с начальником полиции. И лихорадочно пытается соображать, и абсолютно ничего не соображает, кроме как какое счастье было бы тяпнуть фордовской почти новой рессорой начальника по башке и выкинуть их всех вон.
Полицейские со вкусом истребляют его представительские запасы, чавкают солеными орешками и шоколадом, а капитан придумывает, что надо сделать: позвонить старпому:
– Тут у меня полицейские. Утопленника вытащили. Нет, негра. А на голове у него была наволочка. Ты у меня пошути еще!.. А то, что наш штамп, идиот. Зайди.
Старпом заходит оскорбленно, смотрит на наволочку с негодованием. И заявляет претензию:
– Мы не можем нести ответственность за грузчиков вашего порта. А вот вы обязаны! Они крадут все подряд. Я уверен, что эта наволочка украдена с нашего судна. Вы должны допросить всех грузчиков.
– Тоже спасибо, – благодарит кэп. – Ты что хочешь, чтоб портовые власти держали нас здесь до окончания следствия?.. Идиот…
– Тогда отдувайся сам, – злобно говорит старпом.
Начальник полиции бурно протестует:
– У вас есть доказательства кражи?
– А наволочка – не доказательство?!
– Вы обвиняете наших граждан в преступлении? А почему вы не обратились к властям раньше, а вспомнили только сейчас?
– Мы не хотели портить дружественные отношения такой ерундой.
Но начальник к беседе-допросу подготовился. Это трамплин его карьеры. Тут возникает дело государственного масштаба! Он придает лицу торжественность – и отмечает:
– Ваше объяснение не принимается.
– Это еще почему? – выпячивает подбородок кэп.
– Суки, – говорит по-русски старпом. – Коньяк наш принимается, а объяснение не принимается. Гурманы.
Начальник полиции показывает пальцами грамотному сержанту, тот отрывается от протока и подает ему бумажку. Начальник разглаживает бумажку и вручает капитану:
– Ознакомьтесь с актом экспертизы, – сладко потчует он. – Смерть наступила минимум на двое суток раньше, чем ваше судно начало разгружаться. Следовательно, – сияя, выводит он логическое заключение, грузчики не могли украсть ничего раньше, чем попали на судно! Так? А на судно они попали не раньше, чем началась разгрузка. А? – И смотрит победно и обличительно.
Полицейские аплодируют. И на поясах их звякают наручники.
Капитан говорит:
– Я приму валокордин.
А старпом предполагает:
– Возможно, они ночью на палубу влезли.
– Да, – вежливо соглашается полиция, – специально для того, чтобы выкрасть наволочку из-под головы спящего матроса. Потому что им очень захотелось обернуть ею голову покойника.
Старпом говорит:
– Ну, мы не очень разбираемся в местных похоронных обрядах.
А капитан гавкает по-русски:
– Я б не пожалел и шесть наволочек, чтоб обернуть головы всем этим идиотам и придушить их.
Старпом мечтательно вздыхает, скребет в задумчивости голову и говорит:
– Федор Николаевич, а не вызвать ли нам артельщика… такой жучара…
– Жучару сюда! – командует капитан.
Является артельщик, плавучий жулик новой формации, веретено непотопляемое. Прямо со сходки команды является, где горячо обсуждали полицейское собрание в салоне. Артельщик с порога видит наволочку и бросается к ней, как к родной:
– А-а! Ну вот, наконец-то! Где нашли?
Ему объясняют, где нашли…
Артельщик вольготно раскидывается в кресле и панибратски заверяет:
– Не волнуйтесь, Федор Николаевич, замучатся к нам приеживаться. Позволите? – под капитанским взглядом хозяйственно наливает себе полстакана «Джонни Уоркер», закуривает со стола «Мальборо» и, чувственно наслаждаясь своей решающей ролью в напряжении момента, лениво вытягивает две квитанции:
– Попрошу ознакомиться. На второй день по прибытии мы сдали в портовую прачечную простынь (столько-то), наволочек (столько-то), полотенец… скатертей… и салфеток: итого штук белья… В результате же… – и закатывает звонкую, как колокол, паузу. – В результате! по получении не хватало: салфеток – три! Простынь – одна! Наволочек… э-э… три. Еще двух не хватает.
Начальник полиции выслушивает английский перевод и из него выходит весь воздух…
Артельщик прет нагло, как танк на песочницу: требует возмещения убытков:
– Мы не хотели ссориться, они страна бедная, дружественная, пережитки колониализма, мы понимаем. Но если уж они так, то я, как лицо материально ответственное, делаю официальное заявление. Мне без интереса из своей зарплаты высчитывать. А эдак они во второй наволочке найдут голову своего президента, так нам что тогда – всем на реях повеситься?
Старпом переводит. Полицейские тоскуют. Капитан смотрит на артельщика с такой влюбленностью, что был бы гомосексуалистом – отдался бы ему прямо здесь на столе. А артельщик дожимает ситуацию:
– Разрешите, я пишущую машинку принесу? Прямо сейчас и напечатаем им заявление. Пусть заводят уголовное дело о хищении советского судового имущества.
Старпом говорит:
– Вот ключ от каюты. С латинским шрифтом возьми.
Начальник полиции, растерянный сын отсталого народа, очень печально вздыхает. Дело пустяшное, чего уж… Неужели русские моряки хотят посадить в тюрьму бедных прачек за пару салфеток… Ведь нет? Они же не расисты? Тем более что одну наволочку полиция уже нашла и даже доставила прямо на судно. И раз уже принесли машинку, нельзя ли лучше напечатать благодарность начальнику полиции за хорошую работу?
Ему печатают благодарность за хорошую работу, и полиция с поклонами убывает, радуясь своей изворотливости.
– Пейте мою кровь, – напутствует вслед артельщик, угощаясь напоследок еще полстаканчиком виски. А кто его знает, рачительного доку, сколько белья он загнал в порту налево: каждый пробавляется чем может. И уносит он наволочку брезгливо, как дохлую кошку за шиворот, прямиком в мусорный контейнер. И потом долго моет руки горячей водой с мылом.
И после этого все чувствуют себя законно оправданными пред лицом полиции и закона и, следовательно, уж теперь доподлинно ни в чем не виновными.
И пока доходят до дома, все это удаляется в памяти незначительным эпизодом, превращаясь в одну из тех случающихся за рейс историй, которые приятно на берегу вспоминать за бутылкой.
9. ЛЮБОВЬ ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ
И вернулись наконец в родной порт: встречи, объятия, жен год не видели, семейные праздники, дети на год выросли…
Представьте себе первую брачную ночь после года без бабы! Коньяк, пот, сбитые простыни и полуразломанная кровать…
И вот под утро уже, светает, лежит наш давешний вахтенный в изнеможении тихий, счастливый, опустошенный, рядом с едва дышащей, блаженно полумертвой женой: лежит и смотрит отрешенно перед собой в предрассветный сумрак. И в душе его, омытой до кристальной прозрачности любовью и пронзительной сладостной благодарностью, происходит движение – высокое и доверительное. И он тихонько зовет:
– Маш, а Маш…
– Что, милый…
– Вот ты лежишь со мной, а ведь не знаешь…
– Чего не знаю, милый?
– Много не знаешь… – ровно и тихо говорит он, чем-то скрытно подтачиваемый, не то с виной, не то с угрозой.
– Да все я про тебя знаю, глупый… – Какие там грешки у матроса в рейсе. Какая жена этого не понимает. Дурачок; нашел время.
– Да нет, Маш, я правда…
– Ладно тебе сейчас. Иди ко мне…
Но он отодвигается слегка, выпивает рюмку, закуривает и произносит:
– А вот что бы ты сказала, если б оказалось, что я в чем-нибудь виноват?
– Кто ж ни в чем вовсе не виноват. Наверно, простила бы как-нибудь…
Он настаивает:
– Нет, Маш, а если что-то серьезное? Если б я, скажем, преступление совершил?
Она уже в сон обрубается, вот пытает, завел шарманку…
– Ой, ну какой ты преступник… Давай поспим…
– Нет, а если серьезное? Ну, скажем… человека убил.
Нет – вы понимаете вот это движение русской, достоевской пресловутой души?
– Да куда ж тебе, – жалеет его, – человека. Ты и муху-то убить не можешь… – И похрапывает уже.
То-есть не принимают всерьез, подвергают сомнению способность его души к крупным поступкам! пусть к злодеянию, но…
– А если? – толкает ее, не отстает.
– А если – так смотря кого, есть такие, что я бы сама убила. – И норовит заснуть.
– Что, – спрашивает, – и простила бы?
Гладит она его по щеке, прижимается теплым телом: ну конечно простила бы, куда ж она денется. Все хорошо, спи, милый…
Но он ее пихает локтем для бодрствования, и говорит:
– А ведь я, Маша, правда человека убил.
Сколько можно валять дурака, убил так убил, а теперь пора спать, через час детей поднимать в школу.
– Не веришь мне?
– Всему я верю, не мучь ты меня!
Она ж его любит! верит ему! ждет, детей воспитывает! не может он от нее такое в душе таить, обманывать ее!..
– А дело так было, – говорит он.
И рассказывает ей всю историю.
И закончив, гасит последнюю сигарету, вздыхает со скорбью и гигантским облегчением и вытягивается в постели, чтоб теперь спокойно заснуть. И отрадно ему до слез и спокойно, что и он теперь чист и честен перед ней, и она у него такая, что все поймет и простит.
А жена смотрит на него; смотрит; и говорит:
– Вить, а Вить…
Читать бесплатно другие книги:
