Солдаты последней войны Сазанович Елена

– Ну так правильно! Я же тебе и объясняю уже битый час – дом в английском стиле! А как тебе мое платье?

Она вновь покружила перед моим носом.

– Шик! От Кристиан Диор. Я только от нее одеваюсь, – похвасталась она.

От него, мысленно поправил я Саньку. Но промолчал.

– Так у меня еще и беби есть! – Санька так вдохновилась своими достижениями, что по-братски толкнула меня и я чуть не упал. – Какой чудный малыш! Ходит в самую престижную гимназию. Обещали – через год стишата и рассказики научится писать. Вот так! Утрет нос Петуху!

– А что, уже за деньги и стихи, и рассказы учат писать? – искренне удивился я.

– В-ау, – по-рекламному воскликнула Санька. – А ты не знал? И музыку сочинять тоже учат. Правда, подпортила мне наша горничная, дура! Из рук вон плохо с моим беби занималась.

– Кто?! – это было уже выше моих сил.

– Как кто? Горничная! Взяли на свою голову с высшим образованием, так она еще и кривилась. Ужасные эти русские! Просто дикость какая-то! По сравнению с иностранцами. У нас еще не привыкли оказывать друг другу услуги за деньги и получать от этого удовольствие. Во всем мире самой модной и лучшей прислугой признаны уругвайцы. Так я теперь взяла уругвайку. Класс, да?! С естественным почтением и уважением ко мне относится!

– С естественным, говоришь, – я в упор смотрел на эту дуру. И в моих глазах было столько презрения и ненависти. Что даже дошло до ее куриных мозгов. – С естественным…

Я невольно сжал кулаки.

– Ну да, – промямлила она. И тут же ее испуг вновь улетучился, едва она провела пальцами, унизанными бриллиантовыми кольцами по лакированной машине. Она уже знала свою цену.

– Кстати, – пропищала она, уже не глядя в мои глаза. И открывая дверцу машины. – Кстати, я ведь в тебя была влюблена. Но ты же меня считал круглой дурочкой. И уродиной. Вот как в жизни бывает. А я боготворила твой ум и красоту. И что теперь? Где ты и где я?

Признание в прошлой любви слегка охладило мой пыл. Я все же не привык колотить девушек, когда-то влюбленных в меня, даже если они полные идиотки.

– Остается поздравить тебя, Санька, что ты все же не вышла за меня замуж. С поварами оно – надежнее.

– Я и сама каждый день благодарю Бога, – пискнула она, уже выглядывая из окошка автомобиля. – И тем не менее… Я жду тебя у себя в гостях. Скоро международный кулинарный симпозиум в Париже. Я туда вряд ли поеду.

И она мне сальненько подмигнула на прощание.

– Я жду.

Лучше повеситься, подумал я. Мне почему-то захотелось принять поскорее прохладный душ. На сей раз я с неописуемым счастьем закрылся у себя в четырех стенах, насквозь пропитанных жаренной яичницей, аромат которой казался самым родным и приятным. Прогорклый, бедный, ненавязчивый и скромный запах моего дома.

С Майей мы договорились о трех занятиях в неделю. Все остальные дни были в моем полном распоряжении. Но, если честно, я понятия не имел как распорядиться вдруг свалившимся на мою голову свободным временем, да еще хорошо оплачиваемым. Спешить с поисками работы было необязательно, поскольку денег, которые мне щедрое семейство Ледогоровых намеревалось платить за учительство, я бы не заработал ни в каком дешевом клубе или ресторане. И поскольку ни на какой другой серьезной и по душе работы на сегодняшний день мне не светило, я решил попусту не транжирить время на поиски жалкой подработки в этих омерзительных заведениях. Кроме неприязни, озлобленности и ощущения никчемности всей жизни я в этих местах ничего не находил.

В конце концов я пришел к мудрому заключению, что Бог мне послал время для сочинительства. И пускай сегодня оно никому не нужно, пускай исписанные нотные листы надолго поселятся в моей комнате, пускай моя музыка пока никем не будет услышана кроме моих друзей, я не имел права сидеть сложа руки, предаваясь депрессии. Я не имел права не сочинять свою музыку, потому что прекрасно знал, что кроме семейки новоиспеченных буржуа, кроме врача, торгующего человеческими жизнями, кроме тупоголовой миллионерши-поварихи, плюющих на серьезную музыку, есть еще очень много других людей. Которые обязательно дождутся своего часа. Как дождется его и моя музыка. И тогда они обязательно встретятся. И услышат друг друга. Только ради этого стоило жить и сочинять. И Бог дал мне такой шанс.

Я уже давно не садился за инструмент. Кисти моих рук ослабли, пальцы задеревенели, кровь в капиллярах застоялась. Это проявилось совсем недавно, за роялем Ледогоровых, когда я фальшивым аккордом оскорбил Черни. Но дело было даже не в технике. У меня хватит сил заставить руки снова быть послушными и легко скользить по клавишам, заставить кисти плавно опускаться на клавиши и резко отрываться от инструмента. Я мог вновь заставить пальцы рук физически чувствовать музыку. Я давно понял, что для сочинения музыки способность ее физически ощущать не менее важно. И все же на сегодняшний день я чувствовал, что проблема в другом. Проблема – в моих мыслях, моих чувствах, во всем том, что зовется душой. И я вспомнил отчаянные слова своего товарища Петьки о том, что он уже не может писать стихи, что у него силы остались только на истошный крик. И лишь теперь, в эту минуту я по-настоящему ощутил его боль, его потерянность, его беспомощность перед чистым листом бумаги. И с этим мне предстояло совсем скоро сразиться. И во что бы то ни стало выиграть. Чтобы моя музыка не превратилась лишь в истеричный, истошный, звериный рев. Который способен вызвать либо страх, либо непонимание. Нужно чтобы моя музыка тихо кричала. Голосом всех униженных моих соотечественников, раздавленных сегодняшним днем. И тогда, возможно, моя музыка будет по-настоящему услышана. И нужно собрать в кулак не только всю свою волю. Но – главное – разобраться в клубке путанных мыслей, отыскав начало основной нити. Или хотя бы ее конец. Потому что с конца тоже можно начинать. И иногда это даже правильнее…

Уже вечерело. И я понимал, что сегодня у меня вряд ли хватит сил сесть за рояль. Побывав в уютном, дорогом, утопающем в пышном саду доме Ледогоровых, побеседовав с пустой аптекаршей и ничтожной Санькой, я был просто опустошен. Словно бессмысленность и никчемность их существования, их животная тяга к деньгам передались и мне. А бессмысленность существования и материальный мир были главными врагами музыки. Она нуждалась в людях настоящих, людях с большой буквы, с распахнутыми душами и открытыми сердцами. В людях, умеющих сострадать и плакать.

И я сразу же подумал о Юрьеве. Геннадий Юрьевич жил в моем подъезде, на последнем, пятом этаже. Но сказать, что он был просто моим соседом, значит не сказать ничего. Юрьев был гордостью не только нашего дома, а всего нашего большого микрорайона. А еще точнее – гордостью нашей огромной страны. Потому что благодаря именно таким людям на планете еще не засохли сады, превратившись в пепел и перегной. Благодаря именно таким людям небеса еще не затянулись гарью и порохом. Благодаря именно таким людям навечно еще не наступило солнечное затмение во всем мире, и в человеке не умерла душа. Потому что Земле нужны именно такие люди. Именно на них и держится наша планета. Но, к сожалению, зачастую не удерживает на себе подолгу.

Юрьев был не только настоящей звездой советского кинематографа, но еще и Человеком с большой буквы. Он никогда, даже в самые трудные периоды жизни, не прятался за чужие спины. Напротив. Никогда не думая о своей жизни, он смело спасал жизни других. Уже известным киноартистом, плюнув на всякие брони, ушел на фронт, был четырежды ранен и прошел всю войну до победного конца. Вслед за ним всегда неслась пуля, но так и не догнала его. И до, и после он никогда не прибегал к помощи каскадеров. И, как на войне, проживал на экране сотни чужих жизней, как свою собственную. По-настоящему проживал. Падая с лошади, тонув в болоте или прыгая с парашютом. Он ничего не делал понарошку. Он всегда жил настоящей жизнью и ничего не боялся. Как настоящий русский мужик, которых в нашей стране когда-то было большинство. Красивые, плечистые, высокие, увешенные орденами. Юрьев был один из миллионов. И он один воплощал в себе идеал миллионов… И у каждого времени – свое лицо. У нашего времени было лицо открытое, мужественное, благородное. Лицо великого актера Юрьева…

И сейчас я стремглав бросился вверх по лестнице, к своему соседу, большому артисту и великому человек. Геннадию Юрьеву. Слава Богу, что нам есть еще куда пойти. Значит мы еще живы.

Он сразу же открыл дверь. Такой же красивый, высокий, скуластый, широкоплечий, как в старых своих лентах. Только совсем-совсем седой. И, как всегда, сказал мне с порога.

– Зачем звонишь? Дверь открыта.

И я как всегда ответил.

– Не те времена, Геннадий Юрьевич, чтобы держать дверь открытой.

И он в который раз махнул рукой.

– Меня эти времена не касаются, я их не принял. Значит они вне меня. И я волен поступать по своим законам. К тому же вряд ли кто позарится на мое «богатство».

Вот это уже было правдой. Богатством здесь и не пахло. Однокомнатная, запущенная квартира старого холостяка. Фактически никакой мебели. Разве что старая кровать и маленький шкафчик. А на малюсенькой кухоньке – пошарпанный кривоногий столик возле плиты. И много-много пустых бутылок. И мне в который раз захотелось затопать ногами и заорать на весь мир: «Какого черта! Кто посмел так поступить с большим артистом, которого обожал весь народ! Заметьте, народ, а не ваши убогие, бездарные и лживые тусовки. И какое право вы имеете так издеваться над талантом! И какая бы, по-вашему, „цивилизованная“ страна себе такое позволила!..» И в который раз я кричал беззвучно, стиснув кулаки…

Юрьев переехал в наш дом не очень давно, около двух лет назад. От безысходности, от безработицы, от невостребованности. из-за нищеты он продал свою огромную квартиру в центре столицы, обменяв ее на однокомнатную хрущевку. Он продал квартиру, которую ему подарило государство в знак величайшего уважения и признания.

В нашем дворе он быстро нашел общий язык со всеми, хотя и в нашем доме, и во всех остальных домах округи жили самые обычные люди. Но Геннадий Юрьевич был из того поколения, которое ни в грош не ставило чванство и высокомерие, справедливо полагая, что это – удел бездарных и никчемных людишек. Юрьев был высок во всем. И звания народного артиста ни разу не замарал. Что, собственно, ему и не простили. Отомстив за это жестоко и беспощадно, попытавшись растоптать и унизить. Но таких людей унизить нельзя. Юрьев просто не обращал внимания на быт. И в который раз говорил со свойственной русской душе простотой:

– А, черт с ними! Я даже рад. Именно знаешь, здесь живут настоящие люди. А мой бывший дом сейчас переполнен либо всякой швалью, либо какими-то неживыми, кукольными персонажами. Такой ощущение, что их все время дергают за ниточки. Ты бы видел, как они выходят из своих лимузинов! Как тут же хватаются за «сотовый», хотя до квартиры два шага. Как небрежно кивают шоферу. Знаешь, не столько противно, сколько смешно. Чем человек ничтожнее, тем отчаяннее он пытается спрятаться за внешними проявлениями.

Однако я находил мало смешного, когда смотрел на его красивое лицо, исполосованное морщинами, на его густые, уже покрытые сединой пряди волос, на его светлые глаза, в которых застыла глубокая печаль. И, конечно, на пустые бутылки, в которых он эту печаль пытался утопить. И от этого ему становилось не легче. И кто бы посмел его упрекнуть?

– Да, Геннадий Юрьевич, – только и оставалось мне отвечать. – Вы правы хотя бы в том, что здесь безопаснее. А там, в этих крутых домах, они наверняка скоро перестреляют друг друга. И «сотовый» им не понадобится, поскольку с Богом принято разговаривать с глазу на глаз.

Он горько усмехался в ответ.

– Знаешь, Кирилл, войну мы выиграли не потому, что фашисты постреляли друг друга. Хотя всякое бывало. Войну мы выиграли потому, что с ними сражались. И в лицо знали своего врага. Здесь же… У врага нет лица. Он безлик, неуловим. А невидимку победить трудно… Невидимые враги, невидимые жертвы, невидимые герои…

Сегодня, глядя в грустные светлые глаза Юрьева, мне вновь захотелось сказать ему что-нибудь в утешение. Хотя он, старый солдат в утешении не нуждался.

– Ну что, Кирилл? – сказал он сам. – Пойдем, выпьем по рюмочке. Сегодня есть повод.

И я с тоской подумал, что у Юрьева этих поводов с каждым днем становилось все больше и больше. Когда невидимые враги с готовностью подсовывают эти «поводы», являющиеся лишь изощренными способами убийства.

Он прошел широкими, тяжелыми шагами на кухню. Чуть сгорбленный и совсем седой человек. И я подумал, как быстро в нем убывают силы. Он вынул из шкафчика бутылку хорошей водки. И с шумом и злостью поставил ее на стол.

– Я же знаю, о чем ты подумал, Кирилл. Но повод действительно есть. К сожалению. Сегодня умер мой очень хороший товарищ и очень хороший человек. Он был гораздо моложе меня и войну не помнил. Но получается – умер на той войне.

Юрьев тяжело оперся локтями о стол и посмотрел за окно, в ночь. Уже прохладная, кое-где затянутая плывущими облаками, пытающими проглотить редкие звезды, которые никак не хотели исчезать и вновь упрямо появлялись, так же ярко, вызывающе сверкая на черном небосклоне.

Я откупорил бутылку и разлил водку по рюмкам. Мне не хотелось расспрашивать про его погибшего товарища. Я чувствовал, что он должен рассказать все сам.

– Ну что, Кирюша, выпьем стоя. За моего товарищ, за моего друга, коллегу… А… – он махнул рукой. – Слова здесь излишни. В общем, за Ваньку Кораблева.

Мы выпили. Фамилия его друга мне показалась до боли знакомой, но я все не решался уточнить. Иван Кораблев… Черт, ну конечно! Какой же я дурак! Это же герой знаменитого кинофильма, некогда покорившего весь мир. Неужели Юрьев пьет за погибший киношный образ? На моем лице появилось нескрываемое изумление. И Юрьев понял.

– Нет, Кирилл, я поминаю настоящего человека. И настоящего артиста – Васю Соколова. И первый тост я умышленно произнес за персонаж. Именно потому, что считаю – мой друг умер не просто от болезни сердца, а именно погиб. Погиб, Кирилл, понимаешь? Как на войне погиб его киногерой, которого даже увековечили, поставив ему памятник. И на памятник которого не раз покушались. Васька Соколов погиб, как настоящий солдат. Ведь сердце, Кирюша, сам понимаешь – такая штука… Просто так оно не останавливается. Либо изнашивается от старости, либо в него стреляют. И не обязательно пулями. Другого тут не дано…

Глаза Юрьева налились слезами. И он не стал прятать их, а просто грубовато, по-мужски смахнул рукавом. Настоящие мужчины слез своих не стыдятся.

Мы налили еще. И я решился спросить, что же случилось с одним из любимых моих актеров, на фильмы которого мы, мальчишки, бегали по десять раз. И тоже плакали, скрывая в темноте кинозала свои слезы, над его героями-солдатами. Вместе со всей страной.

– Так вы сказали сердце, Геннадий Юрьевич… Как все случилось?

– Как, говоришь? – глаза Юрьева сузились. – Как… Конечно же не по пьяни. И, конечно же, не от счастья по поводу вручения очередной премии. Все гораздо страшнее… Его попросту вышвырнули из театра! Понимаешь! Актера, которым гордилась вся страна и которой он отдал всю свою жизнь!.. Кучка негодяев оставила его без работы. И даже «спасибо» не сказала. Хотя плевал он на их «спасибо». Знаешь, благодарность от подлецов – плевок в душу. Они ему в душу плюнуть не посмели, а просто отвели глаза. Потому что до сих пор боялись! До сих пор завидовали и ненавидели!..

– И его сердце не выдержало, – тут не выдержал я и разлил еще.

– Да нет, Кира, Васька и тогда выдержал. И тогда его сердце еще билось. Еще боролось! Хотя, наверное, уже стало уставать. Он умер сегодня… На стройке… Простым рабочим.

– На стройке?!

– Именно… Оставшись без работы, он не стал искать утешения в вине. В отличие от меня…

– Ну, что вы… Что вы говорите, – мне стало неловко.

– Я знаю. Он не стал искать утешения в вине, а пошел работать. У него ведь к тому же – семья. И не раз мне говорил, что не жалеет об этом. Нисколечко! Среди рабочих людей он чувствовал себя гораздо чище и естественнее… А сегодня взял и умер… Вот так, браток… Вот так мы сегодня уходим. Ладно бы Васька погиб на какой-нибудь большой и нужной стране стройке. А то ведь строили они какой-то мерзейший супермаркет… Хотя разве сегодня стране нужны такие великие стройки?.. Вот так они его и уничтожили. И даже слово не сказали о его смерти.

– Да, сегодня противостоять злу хотя бы тем, что не принимать его и не быть с ним – уже поступок. И как больно, что продается большинство тех великих, в которых мы когда-то так верили. И которых носили на руках.

– А ты думаешь они свое не получают? Каждодневно и ежечасно. Снимаясь в убогих рекламах или играя в задрипанных киношках? Думаешь, они не понимают, что о них, которых, как ты говоришь, когда-то носили на руках, теперь вытирают ноги? Пойми меня, Кира, продажа души никогда не проходит бесследно. Заканчиваясь в лучшем случае бесславием. Не только бесславием в искусстве. Но и бесславной, никчемной, раздавленной в итоге жизнью… Знаешь, коль мы вспомнили Ваську… Я бы тоже пошел работать. Но куда? Что строить? И ради кого? Да и долго бы на работе не протянул. А вино меня убивает медленно. Хоть и верно… Счастливы мои товарищи, погибшие на войне. Они этого не видят. И по-прежнему , получается, что они погибли за светлое будущее.

– А вот здесь вы ошибаетесь, Геннадий Юрьевич! Они видят это, – тихо сказал я и посмотрел за окно, на ночное небо. Облака растворились в нем, как в чернилах, и теперь ничто не мешало звездам ярко светить. – Они видят это… И их души неспокойны…

– Ладно… Сегодня к ним в строй встала еще одна мечущаяся, неспокойная душа, – так же тихо добавил Юрьев. И тоже посмотрел за окно.

И нам показалось, что там появилась новая маленькая звездочка, неспокойно и тревожно мигающая во тьме.

Время до моих занятий пролетело незаметно, поскольку я вновь сел за свой старенький рояль и принялся за работу. После печальной встречи с Юрьевым я уже отчетливо понимал, какой должна быть моя музыка. Гимн добру и торжеству света может рождаться из скорби и боли. И чем они глубже, тем добрее и светлее должна звучать музыка.

В среду я вновь был у Ледогоровых. И вновь наблюдал за тихим и загадочным лицом рыжего мальчугана. Я так и не дозвонился до своего институтского приятеля, который по-прежнему  служил главврачом психотерапевтической клиники, и не выяснил, стояла ли там на учете Майя. И мне оставалось лишь делать вид, что я не догадываюсь о болезни его матери и о ее странных попытках самоубийства.

По просьбе Котика мы принялись разучивать «Лунную сонату» Бетховена. Хотя он по-прежнему  был равнодушен и вял.

– Иногда мне кажется, что это просто звуки, – тихо сказал он, проиграв пару аккордов. – Просто звуки и больше ничего.

– Конечно, – согласился я. – Звуки. Весь мир, кстати, состоит из этих самых звуков. Ты прислушайся. Ведь даже тишина звучит. Абсолютной тишины не существует. Нас окружают одни звуки, и мы среди этих звуков живем. И они очень и очень разные. Не согласен? И взрыв снаряда, и трели соловья – все звуки. Но какая между ними разница! Потому что одни звуки создают гармонию, а другие – хаос. Одни звуки порождены добротой, другие – жестокостью. И каждый человек всегда стоит перед выбором – чему отдать предпочтение? Я имею ввиду не только музыканта, а человека вообще. И если есть звук автоматной очереди…

– Но ведь автоматная очередь может прозвучать и за добро, – перебил меня мальчик. – Если против врага.

– Конечно, – тут же согласился я. – Здесь нет однозначного понимания. Поэтому музыка – звуки как бы в очищенном виде. Которые и помогают нам понять, что в конце концов мы выбираем в жизни. Хаос или гармонию. Вот смотри.

Я опустил руки на клавиши и сыграл мелодичный отрывок из Грига. И после минутной паузы исполнил отрывок из недавно услышанного совершенно бездарного молодого «композитора».

– Ну, что ты выбираешь, Котик?

Он ответил, не раздумывая.

– Конечно, первое. Это же так ясно.

Я покачал головой.

– Это – Григ. Я был уверен, что ты выберешь его. Это, действительно, ясно. Но… Поверь, я могу запросто убедить тебя в обратном. Ты – очень юн и неискушен. Я достаточно опытен и, смею надеяться, тобой уважаем. Поэтому… Я могу внушить тебе мысль, что Григ – это слишком просто. А вот эта (конечно, бездарная) музыка говорит о неординарности личности и способствует развитию оригинальности мышления. И, поверь, внушая эту мысль ежедневно и ежечасно, да еще подкрепляя ее разными непонятными и заумными словами, через пару месяцев тебя можно с легкостью уверить в обратном. Гармония григовских мелодий уже покажется слишком примитивной и обыденной. А эти «поиски» с фальшивыми, нагроможденными друг на друга аккордами ты назовешь высочайшим полетом фантазии. Видишь, как все просто. Весьма легко правду подменить ложью, определив ее за истиной. То же, кстати, касается и поэзии, и живописи, да и самой жизни. Когда с легкостью добро можно назвать злом и наоборот, доказав с помощью словесных манипуляций. И, перемешав все в дьявольском винегрете, преподнести неопытным душам прямо на блюдечке нечто несъедобное из сгустка лживых истин. И назвать их красивыми. Даже если не каждый поверит, то в любом случае четко различить добро и зло будет уже довольно трудно… И тогда человек может опустить руки, махнуть на все рукой и смириться с неизбежным: мол, нам не дано знать, где черное, а где белое, значит и не нужно одно создавать, а с другим бороться. Пусть остается все, как есть.

– Как с клоунами, да, Кирилл? – Котик наморщил лоб, совсем, как взрослый, пытаясь меня понять. И я почувствовал, что ему приятен разговор на равных. – Ну, да, пара штрихов на белом лице… Помнишь, ты говорил? Пара лишних штрихов – и маска смешного клоуна превращается в зловещую маску перевертыша.

– Ты меня понял, Котик. Ты все понимаешь. Вот поэтому я хочу тебя научить… Ну, если не сочинять музыку, и даже не исполнять – это уже вторично. Я хочу тебя научить любить настоящую музыку. И уметь отличать от фальши. Поверь, тогда и в жизни, очень неправильной и запутанной, ты сможешь различить истину и сделать выбор в ее пользу. Запомни, Котик. Есть вечные истины и есть преходящие, ненадежные, придуманные в угоду кому-нибудь. Но ничто не способно убить истинное. Поскольку еще с рождением нашего мира было ясно, что есть добро, а что – зло. Что есть истина, а что – ложь. И эти критерии всегда будут существовать, независимо от человека. Как бы их не передергивали и не подменяли. Потому что они от Бога. И, конечно, от человека. И классическая музыка, живопись, литература – вечны, они вне времени и пространства. Впрочем, классикой можно назвать и авангард, ну, как у Маяковского. И постимпрессионизм, как у Ван Гога. Главное, чтобы творчество шло от сердца, от мировоззрения. Ведь человек видит мир по-разному. И не обязательно в классическом его понимании. Но в авангарде легче жить бездарности. И в модерновых вариациях легче всего спрятать бездарные мысли. Поэтому с нетрадиционного художника спрос еще больший. А новоиспеченные, фальшивые, дисгармоничные аккорды рождаются именно из-за попытки принизить, вернее – унизить настоящее искусство. Современная музыка имеет массу направлений, массу течений, массу названий. Кроме одного – классики. А классика – вечная. Отсюда нестойкость и минутная популярность сегодняшней разношерстной музыки. Но с ее помощью, как ни прискорбно, можно управлять неокрепшими душами, вселять в них неуверенность, страх и уверенность в невозможности разобраться в окружающем мире. А значит – и примирение со всем этим.

– Скажи, Кирилл, – в глазах Котика зажегся огонек. Еще очень маленький, едва уловимый, но я заметил его. – Скажи, Кирилл, а я смогу… Смогу научиться играть «Лунную сонату»?

Я пригладил рыжие, взъерошенные волосы мальчика.

– Конечно, Котик. Обязательно научишься.

– Я… Я очень, очень хочу сыграть ее маме. Ты знаешь, мне кажется… Эта музыка так на нее похожа. И, если я ее сыграю… Вдруг она поймет? И станет прежней…

Котик отвел взгляд и проглотил подступивший к горлу комок. И мне так захотелось прижать его к груди, пожалеть и успокоить. Но я не шелохнулся. Зная, что мальчик не хочет, чтобы кто-то разгадал его тайну. Я вдруг отчетливо понял, почему он в то солнечное утро бросился под машину. Своим поступком он хотел предупредить мать, предостеречь ее от неверного, гибельного шага, который она не раз пыталась сделать. Но почему, я еще не знал…

Домой я возвращался уже затемно. На душе был неприятный осадок после того, как я предпринял очередную попытку поговорить о Котике с его матерью. Но Майя, как всегда, скользя безразличным взглядом, поспешила выставить меня за дверь. По пути я решил купить бутылочку пива, чтобы немного прополоскать неприятный осадок. Парень, торговавший в ларьке, вызывающе встряхнул длинными космами и пренебрежительно буркнул.

– Тебе какое?

– Да любое, – ответил я, не поддаваясь на его нахальный тон.

– Да, сейчас… Я сейчас брошу все и стану выбирать для тебя пиво, – нахально протянул он, явно нарываясь на скандал. – Говори, какое! Сейчас же! Или вообще ни шиша не получишь!

От такой показной наглости я поначалу опешил и не сразу нашелся, что ответить.

– Ну, чего глаза выпучил!

– Что-о-о! – прорвало меня. – Ты… Сопляк! Торгаш несчастный! Какое ты имеешь право мне тыкать! Здоровый бугай, шел бы на стройку работать! Так нет, сидишь тут, торгуешь, да еще, как базарная баба скандалишь! из-за таких, как вы… Людей на самое дно опустили!.. Да, я два института закончил, и что, может, тебе еще в ноги кланяться за то, что облагодетельствуешь меня своим дрянным пивом?! Пошел ты…

Правда, я никогда не кичился своим образованием, да и не к месту это было сейчас, но он разозлил меня не на шутку. Я уже приготовился к жесткому ответу, но в ларьке почему-то воцарилось молчание. И я, не видя его лица из-за выставленных на витрине бутылок, от любопытства заглянул прямо в окошко. Он что, умер там от переизбытка хамства? У меня руки чесались на ком-нибудь сорвать все последнюю злость.

В ларьке никого не было видно. Вдруг чья-то тяжелая рука опустилась на мое плечо. И, оглянувшись, я увидел здорового, совсем молодого парня. Я и не заметил, как он обошел меня с другого конца ларька. В своем огромном кулаке он сжимал бутылку «Студенческого», и я в миг сообразил, что сейчас имею все шансы получить им по своей умной башке в знак наказания за свои студенческие годы.

– Торгаш, говоришь, – процедил сквозь зубы детина. – Ты, интеллигентишка паршивый, огрызок знаний…

Он решительно на меня наступал.

– Окурок в пиве, – не сдавался я, правда, сделав пару шагов назад.

Парень был на две головы выше и при желании запросто мог сделать из меня лепешку.

– Два института, говоришь, закончил, – он вдруг засунул бутылку в карман и схватил меня за плечи, встряхнув со всей силы. – А, зачем, ну же, отвечай, зачем ты их закончил, ученая вобла?! Отвечай… Чтобы ни черта не делать?! И неизвестно за какие деньги бегать за пивом?!

Я вцепился в его здоровенные ручищи и со всей силы их сжал. И хотя парень был моложе и здоровее, сил еще у меня, слава Богу, еще хватало.

– Заткнись! – заорал я, что есть мочи. – Я хоть не торгую по палаткам!

– Не торгуешь! – в ответ закричал парень. – А что, может, смысл жизни ищешь?! Ловко же вы пристроились! Получили два бесплатных образования и ищете смысл жизни! Запивая свои философские поиски пивом! А мы, значит, плохие! Необразованные торгаши! А такие, как вы… Скажи, оставили нам выбор! Ну же, скажи! Сухарь образованный!

Мы трясли друг друга за плечи, все больше распаляя друг друга. До драки оставалось всего ничего.

– Что ты про меня знаешь?! – орал я.

– А ты! Ты… Что ты про меня знаешь?! – орал мой оппонент. – Про мой смысл жизни?! Ну, отвечай! Может… Может… Может, я с детства мечтал стать космонавтом!

Это случайное признание о далекой детской мечте рубануло по голове, пожалуй, сильнее, чем могло бы его «Студенческое». Я вмиг обмяк и расцепил руки. Он, пожалуй, тоже не ожидал от себя таких слов и отступил на пару шагов. Повисло неловкое молчание. Мы стояли друг против друга, как два взъерошенных барана.

– Ну, да ладно, – махнул парень рукой и от неловкости отвел взгляд. – Так какое тебе, говоришь, пиво?

– Мне? – я кивнул на его карман, из которого выглядывала бутылка. – Давай «Студенческое». Видно, крепкое, раз ты собирался треснуть меня по башке именно им.

– Да, ну тебя. Не собирался я вовсе. Чего уж там.

– Именно – ничего. Просто давай проверим его на крепость. И я, как старший и как счастливчик, которому судьба еще успела подарить два образования, угощаю…

Мы сидели у него в холодном ларьке и пили холодное пиво.

– Ты уж извини, брат, – тихо басил он. – Озверели мы все. Вот и сгоняем злость друг на друге. Русские идут против русских. Словно идти больше некуда.

– И ты меня извини, брат, – в унисон вторил я. – Ты прав. Что из того, что я закончил два института? И кому это сейчас нужно?

– Но ты, хотя бы себя можешь уважать. И во всяком случае, хоть наполовину, но твои мечты сбылись. Ты уж поверь, в детстве я не мечтал о том, чтобы днями и ночами торчать в злосчастном ларьке и торговать пивом. Если бы тогда кто-нибудь мне сказал о таком будущем, я бы ему так по роже съездил… Веришь?

– Конечно верю, – вздохнул я. – К тому же из тебя классный бы получился космонавт. Ты здоровый, сильный, выносливый. Тебя бы обязательно взяли.

– М-да… Чего уж теперь, – мой новый друг сквозь заставленную витрину с грустью посмотрел на темное небо. – А теперь я звездами любуюсь только через пивные бутылки. Вот так.

Он вдруг достал из кармана паспорт и протянул мне. Я удивленно посмотрел на парня.

– Бери, бери. Открой и почитай.

Я открыл еще «краснокожую паспортину», посмотрел на фотографию моего собеседника и прочитал вслух.

– Юрий Алексеевич Гагарин… Вот это да! Вот так совпадение!

– Однофамилец. Но меня специально назвали Юркой в честь великого космонавта. И я в школе дал себе клятву оправдать счастливое совпадение, во что бы то ни стало. В четыре спортивные секции бегал, да еще в авиаконструкторский кружок в ДК пионеров. Везде успевал. А потом…

– А потом?

– Отец умер – инфаркт, мать уже давно, после аварии на заводе, осталась с инвалидностью. Пошла в библиотеку работать. Какие уж тут планеты и звезды… Жрать нечего. Был в охране банка, а тот взял и лопнул. Да я и не могу далеко ездить на работу, нужно быть поближе к дому из-за мамы. Мало ли что… Ну, так вдвоем и перебиваемся. А космос как-нибудь и без меня обойдется. Да и нужен ли он теперь кому-нибудь? Когда уже и наша Земля никому не нужна. Да и два космонавта Юрия Гагарина, наверное, уже слишком. Уже перебор. Наверное, одному из них на роду было написано в ларьке торговать. Судьба…

– На роду… Судьба… – передразнил я его со злостью. – Ты, как старая баба рассуждаешь. А не приходило ли тебе в голову, что родись Гагарин сегодня, он, парень из простой крестьянской семьи, тоже мог запросто сидеть в таком же ларьке! И наверняка так оно и было бы! А ты говоришь – на роду, судьба.

Юрка Гагарин вздохнул, сделал большой глоток «Студенческого», хотя студентом ему так и не посчастливилось побывать.

– Наверно… Наверно, и мы тоже виноваты…

Я поднялся. Протянул ему руку. Он в ответ крепко ее пожал.

– Ну, бывай, Гагарин. Даст Бог, да и мы поможем ему, все еще образуется. Конечно, если все этого очень захотят. И ты еще обязательно побываешь в космосе, может, на Марсе. И на планету Земля вновь вернется красивый русский парень Юрка Гагарин. Вновь покоривший неведомые дали и загадочные звезды… Ну, бывай брат. Заходи, не стесняйся, я живу здесь, недалеко. Совсем рядом. Мы ведь уже друзья-товарищи, да?

Он широко улыбнулся мне в ответ. Красивой, белозубой, настоящей улыбкой. Так когда-то улыбался и первый космонавт планеты Юрий Гагарин…

Я шел по дорожке, ведущей от пивного ларька к дому. И по пути не выдержал, оглянулся. Под ночным небом, полном мерцающих звезд, среди неведомых далей и неоткрытых планет, среди необъяснимой и манящей бесконечности, одиноко стоял маленький пивной ларек с единственным сегодня человеком на Земле по имени Юрий Гагарин. Торгующим пивом. И ларек не превратился в космический корабль, а торговец пивом – в космонавта. Хотя все могло быть совсем иначе. И мне на миг показалось, что это не моя планета, это не Земля. Что все это – дурной сон. И пивной ларек. И красивый, сильный Гагарин – торговец. И знаменитый актер в убогой квартирке среди пустых бутылок. И поэт Петька, разгружающий ананасы. И ученый Шурочка, торгующий книжками. И многие-многие другие – с другой планеты… Мне на миг показалось, что все мы здесь, по-прежнему  здесь, на нашей родной Земле. Вновь провожаем в дальний путь великого космонавта, который уже махнул нам на прощание рукой и сказал: «Поехали!»

И мы все его обязательно дождемся…

Не знаю, простят ли нам все это неведомые звезды и бесконечные дали? Простил бы нам Юрий Гагарин? Не знаю… Но наверняка бы – пожалел. И эта жалость – самый суровый приговор. Так что, прости нас, Гагарин. И поскорей возвращайся…

Утром меня разбудил резкий звонок в дверь. На пороге стояла молоденькая и миловидная женщина, держа за руку девчонку, совсем коротко остриженную, с вызывающе вздернутым носиком и смеющимися глазками – пуговками. Несмотря на разницу в возрасте они были одного роста. Не успел я и рта раскрыть, как эта миниатюрная женщина затараторила.

– Вы уж извините, пожалуйста. Может быть, еще слишком рано. Мы, видимо, вас разбудили. Хотя не так уж и рано, для нас особенно. Мы бы не осмелились вас беспокоить. К тому же и не к вам мы вовсе… Но никак не можем дозвониться до вашего соседа. Может быть, он тоже поздно встает…

Я сразу сообразил, если вовремя не остановить эту маленькую машину по перемалыванию слов, то мое утро так и закончится.

– Хорошо, хорошо, – я сделал предупреждающий жест. – Так кого вам все-таки нужно видеть, милая? Как фамилия счастливца?

Маленькая женщина перевела дух и наконец выпалила.

– Рябов. Петр Рябов.

Счастливцем оказался ни кто иной, как мой товарищ Петька. Держать на пороге знакомых моего лучшего дружка было верхом невежества, и я пригласил их войти. По пути в единственную мою комнату, который был не так уж и долог, женщина умудрилась сообщить о себе всю информацию.

– Меня зовут Катя Рощина. Я воспитательница детского дома номер пять. Он в пару кварталах отсюда. Знаете, всего две остановки трамваем. А это одна из моих подопечных. Она очень хорошая девочка. Тошкой зовут. Вообще-то Тоня, Антонина Курочкина. Но сами понимаете, имя и фамилию ей дали уже в детдоме. А настоящая…

– Она что, незаконнорожденная дочь Петуха? – улыбнулся я. – То есть Петра Рябова, мы просто во дворе зовем его Петухом.

Женщина расхохоталась во весь голос. Маленькая, кудрявая, смешливая, чрезмерно болтливая она сама напоминала ребенка.

– Петух! Ха-ха-ха!.. Как смешно!.. Надо же! Курочкина и Петух! Нет, нет, нет, что вы. Она не дочь вашего соседа, – женщина вытерла слезы, выступившие от приступа внезапного смеха.

Я бросил незаметный взгляд на девчонку. Уж не обиделась ли она, такие дети очень ранимые? Но девчонка не уступала в смешливости своей воспитательнице. Ее плечи тряслись от смеха. Правда смеялась она беззвучно. Что ж. Эта парочка мне начинала нравиться. Не каждое утро начинается с такой улыбчивой зарядки. И как редко, в хмурый, ничего не сулящий день, врывается безобидный детский смех.

Мои нечаянные гости не отказались ни от чая, ни от слегка зачерствелых булочек. Напротив, с радостью стали поглощать более чем скромную трапезу, причмокивая от удовольствия.

– Какой чудный у вас чай! – тараторила Катя. – И как вы только его завариваете?! У меня никогда не получается.

– Так вы говорите, что пришли к Петру, – меня распирало любопытство. – Везет же некоторым! Такие милые гости.

– Пришли к Петру, а гостим у вас! – засмеялась Катя. И тут же в ее больших светлых глазках застыл детский испуг. – А скажите, Кирилл… Ваш друг… Он не злой?

– Петька?! Ну что вы! Добрее человека я не встречал на свете!

– Да, да, извините. Я не так выразилась. Уж кому, как не нам знать, что он добрый. Просто… Просто вчера случилась маленькая неприятность. И мы боимся, чтобы Петя не обиделся. Он не обидчивый?

– Петька?! Да он понятия не имеет, что такое. А в чем дело?

Впервые за час нашего знакомства Катя промолчала в ответ. И, вытащив из старомодной сумочки какой-то сложенный листок бумаги, протянула его мне. Я пробежал по листку взглядом и присвистнул. Это была благодарность, выданная Детским домом № 5 гражданину Петру Рябову за оказание бескорыстной помощи детям.

– Ай да Петька! – восхитился я. И тут же обратился к Кате. – Ни разу не слышал, чтобы обижались на подобные благодарственные письма.

– Нет, конечно, нет. Дело не в этом. Просто… Понимаете… Он… Ну, в общем все по порядку. Как-то у нас в детдоме появился очень красивый парень, – тут воспитательница запнулась, и ее пухлые щечки слегка зарделись. М-да, Петух и там умудрился произвести впечатление. – Ну, в общем… Он притащил целых два ящика манго для наших детей. Молча поставил их на кухне и, не сказав ни слова, ушел. И так стало повторяться чуть ли не через каждые три дня. Мы несколько раз пытались узнать его фамилию, выяснить, кто он, откуда. Специально подкарауливали его у столовой. Но он лишь бурчал в ответ: «Считайте, что я Дед Мороз… Пусть дети кушают… Жаль, что ничего больше не могу предложить…» И так как же поспешно уходил. И вот вчера…

Катя запнулась и укоризненно бросила взгляд на Тошку. Девочка сидела прямо, так же смеясь глазками-пуговками и изредка поглаживая себя по стриженой голове.

– И что же случилось вчера? – нетерпеливо спросил я.

– Ах, да… Вчера… Ну, Тошка, поймите она не со зла. Она хотела, как лучше. В общем эта проказница умудрилась вытащить у вашего друга паспорт, пока он с нами беседовал. А назад положить не сумела. Тоже мне, ловкачка!

Катя не зло погрозила девчонке.

– Да сумела бы я! – обиделась Тошка. – Запросто! Просто ваш Петя такой шустрый. Не успела я и глазом моргнуть, как он уже смылся.

– И паспорт остался у вас, – продолжил я за девчонку.

– А вы думаете он рассердится? – Катя испуганно захлопала длинными ресничками.

– Думаю, да. Но не за украденный паспорт. А за то, что его благие дела не остались незамеченными. Мой друг очень скромен.

– Ну, рано или поздно мы бы все равно узнали, кто Дед Мороз, – Катя облегченно вздохнула. – Хорошие дела никогда не должны оставаться безвестными.

– А вы в это еще верите? – я удивленно вглядывался в ее открытое, бесхитростное лицо.

– А вы разве нет? – с не меньшим удивлением посмотрела она на меня.

– Я не просто не верю, я вижу. Фраза: «Хорошее деле не должно остаться безнаказанным» – давно уже потеряло свой добрый ироничный подтекст и приобрело, так сказать, прямое действие. Сколько людей теперь наказано именно за добро. И сколько негодяев благодетельствуют на зле. И вам, воспитательнице детского дома, пожалуй как никому должно быть известно.

Я разговаривал с ней, как с маленькой. И мне она вдруг очень напомнила Шурочкину жену Галку. Она тоже верила в абсолют добра. И где теперь это добро? И где теперь Галка?

Катя укоряюще посмотрела на меня. Как на прожженного циника и невежду.

– Если бы я думала так, как вы, я бы никогда не работала в детском доме. Никогда… – печально заметила она.

– И вы будете утверждать, что все, работающие у вас, верят в торжество справедливости?

– Все, – твердо сказала она. – Детский дом – особый мир. Там живут совсем по другим законам… Я ведь тоже из них… Из детдомовцев…

– Тошка, – я весело подмигнул девчонке, чтобы разрядить напряженную обстановку. – У тебя замечательная воспитательница.

– Еще бы! – девочка горделиво вскинула голову. – Но и вам грех жаловаться. У вас замечательный друг.

– Значит мы счастливые люди, – я дружелюбно кивнул Кате, приглашая к примирению. Она тепло улыбнулась мне в ответ. И встала.

– Огромное спасибо за чай. Он действительно очень вкусный. Но нам, к сожалению, пора. Так вы передадите Петру эту благодарность. Я могу на вас рассчитывать?

– Знаете что… Я думаю, что лучше всего, если вы все сделаете сами. Он возвращается часикам к шести и ему будет очень приятно познакомиться с вами поближе, – видя ее желание возразить, я поспешно добавил. – Знаете, мой друг переживает не самый лучший период в жизни. Он крайне раним и в душе весьма одинок. И я думаю, что новые знакомства и встречи, особенно с такими людьми, как вы, помогут скрасить его унылую жизнь. Честное слово, поговорите с ним сами.

Взяв с Кати и Тошки слово, что они еще раз посетят мою скромную обитель, мы тепло распрощались.

После разговора с Котиком о гармонии и хаосе звуков в музыке и жизни, мои мысли относительно будущего произведения стали более ясными и четкими. Рассуждая вслух, я, как оказалось, не столько учил мальчишку, сколько спорил сам с собой. Искал правильный путь в собственном творчестве. И как мне показалось, нашел-таки.

После ухода Кати Рощиной и ее курносой воспитанницы мне сочинялось еще лучше. Эта женщина-ребенок, эта незащищенная и бескорыстная душа, все еще свято верящая в торжество справедливости, словно привнесла в мой тяжелый, угрюмый и довольно циничный мир легкость и веру в добро. И понимание, что таких, как она все-таки большинство. И необходимо жить и работать, не зацикливаясь на своих обидах и помня лишь пустые, злобные, бесовские образы. Которых впрочем тоже немало. Да и спорил я с Катей скорее из-за желания, чтобы именно она убедила меня в обратном, чтобы именно она победила в нашем споре. Не знаю, кто из нас выиграл, но уж очень хотелось, чтобы она…

Ноты падали на чистые разлинеенные листы, постепенно выстраиваясь в стройные ряды. Как солдаты, готовые к бою. И постепенно рождалась музыка. Да, пусть здесь будут и трели ночных птиц, и резкие хлопки автоматных очередей, и утренний слепой дождь, и погибающие герои. И пусть здесь будут и борьба, и покой. И непременно – победа…

Неожиданно мою работу прервал телефонный звонок. Я уже жалел, что не отключил аппарат. Но теперь, когда он так настойчиво трезвонил, не взять трубку я уже не мог.

Сквозь шум и треск я услышал взволнованный, детский голосок Котика.

– Кирилл, Кирилл… Алло, это ты?

– Да, да, Котик. Я тебя слышу, – почему-то мое сердце забилось сильнее.

– Кирилл… Я боюсь… Мама…

– Мама?.. Что, Котик! Ну же, говори, что мама?!

– Нет, ничего страшного не произошло, но… Но она вновь такая странная… Все время молчит. Смотрит в одну точку. Уже такое было. Ну, в общем…

Мальчик запнулся и я понял, что он имеет в виду. И прервал фразу на полуслове.

– Котик, ты не волнуйся, только не волнуйся. Я сейчас к вам приеду.

– Нет, нет, – испугался мальчик. – Нет, Кирилл, лучше не надо.

Он снизил голос на полтона.

– Будет еще хуже! Я знаю, она разозлиться и все начнет делать наоборот.

На мгновение он замолчал.

– Ты лучше, – мальчик почти шептал. – Нет, я лучше сейчас позову ее и скажу что ты звонишь. Пожалуйста, Кирилл, отвлеки ее. Ну, придумай что-нибудь! Чтобы она вновь стала прежней. Ну, если хочешь – разозли! Сделай что-нибудь… Ну, все, я побежал…

И не успел я опомниться, как услышал звук упавшей на стол телефонной трубки. В моем распоряжении было пару минут, но, к несчастью, я ничего не мог сообразить. И когда услышал ее равнодушный, низкий голос, ляпнул первое, что пришло на ум. Даже не поздоровавшись.

– Майя, скажите, у вас есть старые вещи?

– Что? – в ее голосе послышалось удивление, а это уже было хорошо. Как врач я понимал что из транса, как правило, выводит внезапность. – Я вас не понимаю.

– Ну, старые вещи. Котика или ваши. Ненужные, немодные или еще какие-то. Но, конечно, только чистые и целые.

– Вы что – издеваетесь? – в ее голосе уже послышалось раздражение. Хорошо, нужно тянуть время. И держать ее пока в неведение, чтобы бессмысленные и бессвязные фразы несколько отвлекли, заставили расшевелиться. Чтобы она сосредоточилась лишь на одном – на их разгадке.

– Нет, что вы! Я вовсе не издеваюсь! Зачем это мне?! Но я отлично помню, как Котик как-то показывал у вас груду каких-то вещей и говорил, что они заполонили весь дом. И выбросить жалко, и отдать некому.