Загадка золотого кинжала (сборник) Джером Джером

— Не думаю, что в этом есть нужда, мэм, — сказал он. — Я уже запрашивал кое-что об этой свинье и, кажется, знаю, кто ее законный владелец. Если вы предоставите это мне, мэм, я могу узнать его наверняка, без объявлений.

— Очень хорошо, Митчелл, — согласилась мисс Лавиния. Потом добавила, отчасти с тоской: — Надеюсь, владелец будет рад получить ее обратно.

— Полагаю, в этом не стоит сомневаться, мэм, — сказал Митчелл и бросил взгляд на свинью, которая как раз начиняла себя третьим завтраком. — Стоит думать, каждый был бы рад, чтобы к нему вернулась настолько хорошо ухоженная свинья.

— И такая удивительно чистенькая, Митчелл, благодаря вам, — сказала мисс Лавиния.

Митчелл скромно ответил, что делал все возможное, и, когда хозяйка удалилась в дом, хлопнул свинью по заду — просто чтобы показать, что он думает о ней лучше, чем раньше.

— Будь я проклят, если не сделаю из тебя еще чего-то, моя молодчинка! — сказал он.

Тем же вечером, после ужина, Митчелл надел свой второй лучший костюм и отправился навестить мелкого фермера, который жил на далекой улице в трех милях отсюда. Они неплохо провели пару часов, и Митчелл вернулся, полный мирного счастья, которое всегда ожидает тех, кто совершает добрые дела и разрабатывает хорошо продуманные пути к успеху.

— И ему выгодно, и мне выгодно, — размышлял он, бредя домой и посасывая двухпенсовую сигару, которую фермер презентовал ему в полноте благодарности. — И если все пойдет не так, пусть меня считают голландцем!

На следующее утро, когда мисс Лавиния занималась счетами, сидя в малой столовой, горничная объявила о том, что прибыл хозяин свиньи. Мисс Лавиния с сомнением посмотрела на чистоту льняного ковра и спросила горничную, достаточно ли чистые ботинки у посетителя. Случилось так, что то утро выдалось ясным и морозным, и горничная посчитала, что посетитель подходит для приема, и впустила его — человека с бегающими глазами и копной рыжих волос, который кланялся и расшаркивался перед мисс Лавинией, как будто испытал необычайную радость при встрече с ней.

— Так вы пришли за свиньей, которую я нашла! — любезно сказала мисс Лавиния. — Должно быть, вам было жаль ее потерять.

Проситель поднял взгляд к потолку, тщательно исследовал его, а потом заглянул внутрь своей старой шляпы.

— Очень жалко, мэм, — сказал он. — Стоящее животное, да что там, мэм, — породистое!

— Но она была такой тощей и… и грязной, когда попала ко мне, — с нажимом сказала мисс Лавиния. — Болезненно тощей и такой ужасно грязной! Моему садовнику пришлось вымыть ее горячей водой.

Человек почесал в затылке и затем покачал головой.

— Ах, мэм, мне ну вот аж донельзя как зазорно, — сказал он. — Конечно, когда свинья теряется и бродит без приличного жилья, она как человек, который стал бродягой — не следит за собой. Теперь, когда она у меня… а! ну, будь у меня ее фото, не было бы никакой ошибки.

— Вам стоит посмотреть на нее сейчас, — сказала мисс Лавиния, чувствуя в последних словах просителя какой-то вызов. — Посмотрите, как ухаживали за ней, пока она была здесь.

Она провела его на выгон или скорее в хлев, где избалованная свинья валялась на лучшей пшеничной соломе и наслаждалась неторопливым завтраком — даже мисс Лавиния заметила, что теперь, когда свинья была уверена в завтрашнем дне, в насущном хлебе и не только хлебе, надо сказать, она ела с поистине барским безразличием. Свинья посмотрела вверх, а рыжеволосый — вниз. И вдруг он вздрогнул от неожиданности и со свистом выдохнул.

— Да, мэм! — уверенно сказал он. — Это моя свинья — я знаю это так же точно, как знаю свою собственную жену!

— Тогда, разумеется, вы можете забрать ее, — сказала мисс Лавиния. Ее голоса коснулось сожаление: свинья уже стала привычной частью выгона, и мисс Лавиния считала, что та узнаёт свою благодетельницу. — Полагаю, — продолжила она, — у вас много свиней?

Рыжий снова почесал в затылке.

— Ну конечно, мэм, свиньи — они, того, на продажу, — сказал он. — Но эта свинья, она необычайно породистая. Сколько б вы за нее дали, мэм, сколько она стоит?

В этот момент свинья, полная еды и абсолютно счастливая, несколько раз довольно хрюкнула и начала чесать рыло о дверь свинарника. Мисс Лавиния решилась.

— Как вы считаете, десять фунтов — достаточная сумма? — робко спросила она.

Рыжий отвернулся, будто собирался обдумать предложение наедине с собой. Потом, когда он повернулся, его лицо было очень торжественным.

— Ну, конечно, мэм, — сказал он, — конечно, как я говорил, это очень ценное животное, да, так и есть, но так как вы кормили ее с тех пор, как нашли, и относились к ней хорошо — пусть, пускай будет десять фунтов, и порешим на этом!

— Тогда, если вы пройдете в дом, я дам вам денег, — сказала мисс Лавиния. — И можете быть уверены: мы будем хорошо обходиться со свиньей.

— Уверен в этом, мэм, — ответил продавец. — И в том, что она будет очень вкусной, когда придет ее время.

Он получил деньги, выпил кружечку эля и убрел прочь, изрядно радуясь, и по дороге домой встретил Митчелла, который ехал с рынка и, увидев его, остановился у обочины.

Рыжий знающе подмигнул садовнику.

— Ну? — спросил Митчелл.

— Порядок! — ответил второй и снова подмигнул.

Митчелл забеспокоился.

— Где свинья? — спросил он.

— Там же, где и была, — ответил рыжий. — В хлеву.

— И чего это ты не забрал ее? — спросил Митчелл. — Ты же сказал, что заберешь!

Рыжий снова подмигнул и широко усмехнулся.

— Я продал ее, — сказал он. — Продал твоей хозяйке. За десять фунтов.

Он хлопнул по карману, и Митчелл, услышав звон соверенов, едва не упал с сиденья.

— Продал? Нашей хозяйке? За десять фунтов? — воскликнул он. — С чего бы это, свинья же не твоя, чтобы продавать ее!

— Не моя? — спросил рыжий. — Ну, так ты ошибся, мистер Митчелл, потому что свинья как раз моя! Я узнал ее, как только увидел, потому что у нее метка на левом ухе, которую я сам сделал! И раз уж она так припала до души твоей хозяйке, что она предложила за нее десять фунтов, я поймал ее на слове. Ну да ладно, — заключил он, сунув руку в карман, — раз уж ты устроил это дельце, то я не буду недружелюбным и поступлю с тобой по-доброму.

После чего он положил полкроны[2] на борт тележки, снова подмигнул и, радостно попрощавшись, отправился восвояси, оставив садовника с отвращением разглядывать скудную награду за его махинации.

Братья познаются в беде

Раньше в деревне поговаривали: можно отправиться в долгий путь, и ни в одном городе, ни в одной деревушке, которую вы посетите, пока вернетесь домой, не встретите примера настолько искренней братской любви и преданности, равной чувствам Кастора и Поллукса, или, если угодно, сыновей Ноя либо даже Адама[3], как у Томаса и Мэттью Погморов. Начнем с того, что они были близнецами, которые осиротели еще до того, как повзрослеть; это печальное событие, казалось, только сплотило их, и, достигнув пятидесяти лет, они продолжали жить бобылями на старенькой ферме, где впервые увидели божий свет. Никогда они не волочились за женщинами, ни в юности, ни потом, и те, кто знал их — как и все остальные — говорили, что они и умрут в одиночестве. Злые языки поговаривали, что они слишком скупы, чтобы жениться, слишком уж хорошую репутацию скряг они нажили — будут долго разглядывать каждый шестипенсовик, прежде чем расстаться с ним. И все же были другие люди, которые не могли понять, почему братья не женятся — оба статные, привлекательные, румяные, не по годам выглядящие, а в молодости и красивые. Во всех отношениях они были очень похожи друг на друга — и внешне, и по характеру, и у каждого имелась пара маленьких, хитрых глаз, которые, казалось, всегда настороже.

Обычная жизнь Томаса и Мэттью складывалась из тихих и мирных дней на их старой ферме. И денег у них хватало, и земля, которую они обрабатывали, была хороша. У них была экономка, на десяток лет старше, которая знала их как родных. Вели они самую обычную жизнь. В восемь утра они завтракали. С девяти до часу работали — обрабатывали землю, пасли скот. В час они обедали, просматривали газету, выкуривали по трубке, выпивали по стаканчику и минуту дремали — в собственных креслах. После такого отдыха они возвращались к работе до половины шестого, пока в гостиную не подавали полдник. После него — а братья отличались хорошим аппетитом — подавали бутылочку горячительного и сигары, и начинался мирный вечерний режим[4]. Иногда они читали больше газет; иногда говорили о свиньях, или репе, или о разных качествах химических удобрений. И ровно в десять вечера, выпив ровно в меру грога и выкурив точно в меру сигар или трубок, братья укладывались в постель и засыпали крепким сном младенца. Безобидная и весьма спокойная жизнь.

В этой жизни, конечно, были свои различия. Раз в неделю, к примеру, случался базарный день, когда братья отправлялись в городок в четырех милях от фермы, занимались делами, обедали как обычно и отправлялись обратно с покупками. Насчет последнего они не жадничали, ибо любили и вкусно поесть, и выпить, но никто не видел, чтобы они сорили деньгами, — слишком уж осторожными и осмотрительными были братья. А еще случались ярмарки, и иногда братья отправлялись куда дальше — купить овец или коров, и такие случаи делали перерыв в их размеренной жизни, но редко когда их не слишком худые фигуры нельзя было увидеть возле камина в час, когда опускались сумерки.

А после, к изрядному изумлению Мэттью, Томас начал куда-то уходить в одиночку. Как правило, братья с базара возвращались вместе; но случилось так, что Томас, когда приходило время ехать домой, исчезал, и Мэттью приходилось отправляться одному. Три раза он возвращался очень поздно и с извинениями. Чем дальше, тем чаще он оправдывал свои отлучки вечерними поездками по базарным делам, оставляя брата в одиночестве. Сначала Мэттью встревожился, потом испугался. И когда он обнаружил, что Томас, отправляясь на таинственную вечернюю прогулку, принарядился, Мэттью бросило в холодный пот, и он осмелился высказать ужасное подозрение:

— Он завел женщину!

Он оглядел удобную гостиную, представляя, что будет, если Томас приведет сюда жену. Она, конечно, захочет все здесь изменить — женщины всегда так. Скажет, что от сигар воняют занавески, и запретит подавать выпивку до вечера. И конечно, она предъявит права на его личное кресло! Перспективы ужасали.

«Кто же это может быть?» — раздумывал Мэттью, и ужас его был так силен, что сигара его потухла, а грог остыл.

Томас вернулся домой с сияющими глазами и торжественной миной. Он налил себе выпить и воцарился в своем любимом кресле.

— Мэттью, братишка! — сказал он в самой торжественной манере. — Мэттью, не сомневаюсь, что люди никак не могут понять, как же мы с тобой так и не устроили супружескую жизнь.

Мэттью печально покачал головой. Что-то должно было случиться.

— Супружество, Томас, — слабо отозвался он, — супружество — не та вещь, которая может случиться со мной.

Томас понимающе махнул рукой.

— Совершенно верно, Мэттью, совершенно верно, — сказал он. — Конечно, мы были слишком молоды, чтобы думать о таких вещах до… до недавнего времени. Мужчина не должен о таком думать, пока не повзрослеет и не станет достаточно благоразумным.

Мэттью угрюмо отхлебнул из своего бокала.

— А сам ты об этом подумываешь, Томас? — спросил он.

Томас раздулся от гордости и важности, став неуловимо похожим на огромную лягушку.

— Я намереваюсь кое о чем объявить, Мэттью, — сказал он, — объявить, что собираюсь повести к алтарю миссис Уолкиншоу…

— Что, хозяйка «Пыльного Мельника»? — воскликнул Мэттью, вспомнив известный в городке постоялый двор.

— Миссис Уолкиншоу, будущая миссис Погмор, — конечно, владелица этого заведения, — ответил Томас. — Да, именно она!

— Ну-ну! — сказал Мэттью. — Ах, все верно. — Он бросил на брата хитрый погморовский взгляд. — Надо полагать, у нее неплохо набита мошна — так, Томас? Он был зажиточным человеком, ее первый муж.

— Не сомневаюсь, что будущая миссис Томас Погмор сможет принести неплохое состояньице, Мэттью, — с большим самодовольством сказал перспективный жених. — О-чень неплохое состояньице. И то, что оставил покойный мистер Уолкиншоу, и то, что она сама скопила, и деньги, вложенные в дело, а их, надо сказать, немало.

— И никаких иждивенцев, думаю, — отметил Мэттью.

— Никаких, — сказал Томас. — Нет, очень удобно не сомневаться в этом. Я… я бы не перенес кучи… детишек в этом доме.

Мэттью посмотрел на него еще раз и снова вздохнул.

— Ну, конечно, все изменится… — начал он.

Томас примирительно поднял руку.

— Не для тебя, Мэттью! — сказал он. — Не настолько. Будущая миссис Томас Погмор знает, что половина всего здесь — твоя. Мы только купим еще одно кресло и поставим его вот тут, между нашими.

— Ну конечно, она знает, каковы мужчины — ведь она содержит бар, — сказал Мэттью, слегка успокоившись. — Не хотелось бы ни чтобы здесь что-то меняли, ни пытались изменить мои привычки.

Мистер Томас Погмор дал понять, что все останется по-старому, и направился в постель, мурлыкая под нос веселую мелодию. Он был в заметно хорошем настроении — и оставался в нем несколько недель, пока миссис Уолкиншоу, красивая черноглазая вдова лет сорока пяти, иногда заезжала к братьям на чашку чаю, возможно, чтобы лучше познакомиться с будущим жилищем. Она была бодрой и жизнерадостной дамой, и Мэттью решил, что у Томаса хороший вкус.

А потом наступил вечер, когда Томас вернулся домой раньше, чем обычно, вошел в гостиную в подавленном настроении, упал в кресло и застонал. А то, что он забыл плеснуть себе горячительного, натолкнуло Мэттью на мысль, что Томас в очень-очень плохом состоянии.

— В чем дело, Томас? — осведомился младший из близнецов.

Томас застонал еще громче.

— Дело! — воскликнул он в конце концов, сделав могучее усилие и прибегнув к помощи графина и сигар. — Дело в сделке, Мэттью. Осмелюсь сказать, — продолжил он после того, как выпил рюмочку, скривившись, будто ее содержимое было горьким, как хина. — Осмелюсь сказать, что есть множество пословиц о ветрености и хитрости женщин. Но, разумеется, не имея ровным счетом никакого опыта обращения с ними, я был, можно сказать, безоружен.

— То есть она обвела тебя вокруг пальца, Томас? — спросил Мэттью.

— Самым жестоким образом! — вздохнул Томас. — Никогда больше не поверю этому коварному полу!

Мэттью выдохнул несколько колец бледно-голубого дыма, прежде чем задать следующий вопрос.

— Могу ли я надеяться, — наконец сказал он, — могу ли я надеяться, Томас, что это не касается денег?

Томас скорбно покачал головой, наполнив затем бокал.

— Именно денег, Мэттью, — сказал он. — Насколько я понимаю, вместе с ней мне должно было достаться значительное состояние; весьма значительное состояние!

— Ну? — спросил Мэттью, затаив дыхание.

Томас в отчаянном жесте развел руками.

— Если она снова выйдет замуж, то останется без гроша! — кратко сказал он.

— Правда? — осведомился Мэттью.

— Она сама мне призналась — этим же вечером, — ответил Томас.

В гостиной воцарилась мертвая тишина. Томас зажег сигару и задумчиво закурил; Мэттью набил свою длинную трубку и выпустил несколько синих колец в потолок, глядя на них, словно в поисках вдохновения. И именно он первым нарушил молчание.

— Очень плохо это все, Томас, — сказал он, — очень. Разумеется, ты не поддерживаешь мысль о том, чтобы выполнить свою часть сделки?

— Я был жестоко обманут, — сказал Томас.

— В то же время, — сказал Мэттью, — когда вы устраивали помолвку, разве не договорились о том, что состояние, так сказать, должно входить в комплект?

— Не-ет! — ответил Томас.

— Тогда, конечно, если ты бросишь ее, она может подать на тебя в суд за нарушение обещаний, и тебе, как обеспеченному человеку, придется хорошо заплатить[5], — заметил Мэттью.

Томас вновь застонал.

— Что должно быть сделано, Томас, надо сделать хитроумно, — сказал младший брат. — Нужно использовать дипломатию, или как там ее называют. Нужно, чтобы ты ненадолго уехал. Времени хватает, работы никакой у тебя сейчас нет — съезди-ка на пару недель в Скарборо-Спа, а потом езжай проведать кузена Хапплстона к нему на ферму в Дархэм, он будет рад с тобой увидеться. А пока ты в отъезде, я все улажу — оставь это мне.

Томас решил, что это отличный совет, и сказал, что последует ему, а после отправился в свою комнату раньше, чем обычно, — упаковать чемодан, чтобы отбыть с поля битвы с неприятностями завтра с утра. Когда он ушел, Мэттью налил себе вечерний стаканчик и, проверяя его на вкус, устроился поближе к огню, потер руки и улыбнулся.

«Было прекрасно с моей стороны поговорить об этом деле со стряпчим Шарпом, — подумал он про себя. — Странно, что Томас не задумался об этом».

Он выудил из нагрудного кармана письмо и медленно перечитал его. Вот что там там говорилось:

Мистеру Мэттью Погмору

Лично в руки

Корнборо, пл. Рынок, 10,

11 мая 18…

Уважаемый господин!

В соответствии с Вашими требованиями я запросил завещание покойного мистера Сэмюэля Уилкиншоу, владельца постоялого двора «Пыльный Мельник», чтобы просмотреть его в Сомерсет-Хаус. За исключением незначительных сумм слугам и старым друзьям, все состояние покойного безоговорочно отошло вдове, и никаких ограничений, касающихся ее второго брака. Валовое имущество оценивается в 15,237 и выше, чистое — в 14,956 и выше. В дополнение к этому земельные владения, нематериальные активы, мебель и инвентарь «Пыльного Мельника» также достаются вдове.

Искренне Ваш,

Сэмюэль Шарп

Мэттью тщательно сложил письмо так, как оно было, и вернул в карман, продолжая улыбаться.

— Ах! — пробормотал он. — Что за чудо — обладать знаниями и знать, как воспользоваться ими!

После чего он тоже отправился в постель, спал отлично и рано утром встал, чтобы проводить брата, пожелать ему хорошего настроения и пообещать, что он вернется домой как новенький. Оставшись в одиночестве, он усмехнулся.

Прошло несколько дней, прежде чем Мэттью решил отправиться в Корнборо. Миссис Уолкиншоу слегка удивилась его появлению, хотя в последнее время он иногда удостаивал ее визитами. Как желанного гостя его провели в ее личную гостиную.

— Умоляю, скажите, что в последние дни творится с Томасом? — осведомилась она, когда Мэттью устроился в самом удобном кресле.

Мэттью в загадочной манере покачал головой.

— Не спрашивайте меня, мэм, — печально ответил он. — Это больная тема. Однако, если только между нами, как говорится: Томас отправился в Скарборо-Спа, мэм.

— В Скарборо! — воскликнула миссис Уолкиншоу. — Зачем?

— Он очень любит всякие забавы, таков уж этот Томас, мэм, — сказал он. — Пойти в загул, ну, вы понимаете. У нас бывает так скучно… Но я — домосед, если что.

Миссис Уолкиншоу, которая слушала эту тираду, все сильнее и сильнее вытаращивая глаза, швырнула пяльцы в кошку.

— Ну, ей-богу! — воскликнула она. — Умчаться валять дурака в Скарборо и даже не сказать об этом![6] Уж я позабочусь, чтобы ноги его не было в этом доме! Брехливый старый потаскун! Не верю, что его интересовало что-либо, кроме моих денег, ведь я разыграла его как-то вечером на этот счет, а он ушел с длинной, как у лошади, физиономией и не попрощался. Старый греховодник!

— Мы все не без греха, мэм, — заметил Мэттью, — но некоторые из нас в меньшей степени.

Затем он продолжил говорить всякие правильные и приятные вещи и в конце концов отправился домой довольный. А спустя пять недель Томас, чей отдых по совету Мэттью затянулся еще ненадолго, получил от брата письмо, которое заставило его задуматься сильнее, чем когда-либо в жизни.

Дорогой брат! (это семейное)

Должен сообщить, что теперь ты можешь спокойно возвращаться домой, потому что этим утром я женился на миссис Уолкиншоу сам. Я решил оставить сельское хозяйство, а она — свой бизнес, потому что рука об руку мы можем спокойно жить в Хэррогейте и вести более приличествующую жизнь, раз это приятно нам обоим. Деловые вопросы между тобой и мной могут быть улажены, когда вернешься. Так что на сегодня все, от любящего брата,

Мэттью Погмора

P.S. Ты неправильно понял, что имела в виду миссис Мэттью Погмор, когда говорила, что ее состояние отойдет, когда она выйдет замуж второй раз. Она, конечно, имела в виду, что оно отойдет второму мужу.

P.S. еще раз. Что, собственно, и произошло.

После этого мистер Томас Погмор решил отправиться домой и провести отшельническую жизнь среди овец и коров.

Страницы: «« 12

Читать бесплатно другие книги:

Читая рассказы Куценко, вспоминаешь Чехова, Пантелеймона Романова, Шукшина. С последним Николая Куце...
(Книга с цветными иллюстрациями)Мы знаем сказку о цветике-семицветике. Нам читали её родители или мы...
В сборник поэта-мистика И. Соколова вошли стихи о Мухотренькине — Мухе, о русском Дон-Жуане, который...
Вниманию читателя предлагается грандиозная трехтомная монография Томаса Балфинча, впервые вышедшая в...
Как живёт, с кем не хочет считаться и о чём мечтает семнадцатилетняя девушка из провинциального горо...
Для путешественника, проживающего большую часть жизни в гостиницах, самолетах и пыльных барах, насту...