Foot’Больные люди. Маленькие истории большого спорта Казаков Илья
Фото И. Казакова на обложке из личного архива автора В оформлении книги и вклейки использованы фотографии А. Федорова В коллаже на обложке использованы фотографии: Валерий Шарифулин / Фото ИТАР-ТАСС; Александр Федоров / Спорт-Экспресс / Фото ИТАР-ТАСС; Imago sportfotodienst / Фото ИТАР-ТАСС; efks / Istockphoto / Thinkstock / Gettyimages.ru
Мечта
Самое поразительное со мной случалось именно в те моменты, когда я оказывался в шаге от того, чтобы отчаяться и разувериться, но все еще продолжал хранить где-то глубоко внутри себя ту самую мечту. Можно сказать, что Бог испытывал меня, хотя это будет слишком самоуверенно и некорректно. Скорее мне просто давали насладиться радостью от свершившегося во всей полноте, иначе это бы не порождало такого ликования. Сбывалось у меня далеко не всё, но все самое настоящее и нужное сбывалось.
Так произошло с личной жизнью. С профессией. Я даже комментировать начал неожиданно для самого себя. Пройдя по комментаторскому конкурсу, я был дальновидно зачислен в рядовые сотрудники. Бегал за кассетами, учился монтировать, служил подставкой для микрофона.
Свой первый сюжет для «Футбольного клуба» я делал на пару с Тимуром Журавлем. 16 сентября 1996 года Вася Уткин отправил нас делать отчет о матче «Динамо» – «Спартак». Я надел на съемку лучшее, что у меня было – и удостоился выговора за белый плащ.
–В таком виде на футбол ходят не журналисты, а бандиты!
Трехминутный сюжет мы делали ровно два дня. Писали текст, который Вася безжалостно зачеркивал, говоря, что он вообще никуда не годится. Переписывали, скрипя мозгами и страдая от бессилия, потом переписывали заново, и так шесть раз. Сюжет венчала фраза, которую придумал Тима, ее нам великодушно разрешили оставить: «…но этот мяч встретили могучие кулаки Сметанина». А потом шел ответ Цымбаларя на мой вопрос: «Дорога к «золоту» для «Спартака» теперь открыта?»
А через семь месяцев случился казус: Леха Андронов как-то проспал и не приехал на репортаж. В 23.00 в последнем туре «Примеры» было мадридское дерби; «Реал», выигрывая, становился чемпионом.
Мы сидели в легендарной шестнадцатой комнате и ждали обзор тура на НТВ. Сюжеты сделаны, до эфира еще часа полтора. Маслаченко был уже загримирован и развлекал нас, желторотых, роскошными байками.
–…В гостиницу мы вернулись только под утро. Короткий сон, душ – и на стадион. Мой юный друг, мы выиграли 1:0, и я взял пенальти!
Мы балдели. Я сейчас пишу это и сам себе завидую – тому, что память моя сохранила столько воспоминаний о Никитиче и что в моей жизни был тот самый «Плюс», со дня основания и до апрельского раскола НТВ в 2001-м. Мы недавно проговорили по телефону с Васей полтора часа, и я сказал ему: «Мне очень повезло, что для меня «Плюс» остался прежним, словно я тогда просто закрыл дверь. Не законсервированным, а живым. Точно я в любой момент могу ее открыть, заглянуть – а там все то же, все так же и все те же»…
И тут в шестнадцатую ворвался выпускающий редактор. Напуганный и растерянный. Уже восемь минут мадридское дерби шло без комментатора. Комментатор не приехал на матч! Кому-то нужно было немедленно бежать в малый пятиэтажный корпус и комментировать. Чтобы вы понимали, на дворе был девяносто седьмой год. Интернета тогда не существовало от слова «вообще». Мы черпали информацию из газет, новостных лент и телефонных разговоров.
Дима Федоров, самый старший и самый опытный из нас, сорвался и побежал, на ходу попросив меня распечатать составы и принести ему. Я разволновался от ответственности, прыгнул за компьютер, схватил лист с принтера и побежал вслед за Димой. Нужно было дождаться лифта, спуститься на первый этаж, добежать до подземного перехода, пронестись в другой корпус и добежать в восьмую аппаратную.
Новый олимпийский корпус использовался для нужд НТВ крайне редко. Я более-менее знал его, потому что именно в нем проходил конкурс комментаторов. Именно там снимали «Чародеев». Свое знаменитое «Люди, ау!!!» Фарада кричал на втором этаже.
Когда я добежал до аппаратной, Димы в ней не было. Он заблудился. Не напрочь, но основательно. Я тяжело дышал и волновался. Выпускающий волновался еще заметнее. Потом он сказал: «Иди, садись». И я пошел.
Шла шестнадцатая минута матча. Необходимо было что-то сказать, с чего-то начать. Выпускающий советовал поздороваться и извиниться. Я подумал и сказал первую фразу, прокрутив в голове те две минуты игры, что я увидел:
–Чем еще можно объяснить такое территориальное преимущество «Реала»?
Меня после матча поздравляли с хорошей работой. Я млел и гордился. И вспоминал, как за год до этого сидел сначала на РКК, потом на том пакетном производстве, вспоминал минувший тур и мечтал комментировать футбол. Я отчетливо помню ту мысль и то мое настроение. То объявление о комментаторском конкурсе, после которого это желание стало просто осязаемым.
Со сборной, кстати, у меня произошло что-то похожее. Я начал задумываться о том, как это должно быть интересно – быть пресс-атташе национальной команды, и тут меня отправили в командировку в Лиссабон. А через года три после того моего дебюта мой друг детства по имени Рома, божественно игравший в футбол, начал тосковать о своей уходящей мечте сделать карьеру футболиста. Я позвонил в Сочи Найденову, попросил его посмотреть парня, и тот сказал: «Пусть едет, у меня игроков вообще нет, я из второго дивизиона людей просматриваю».
Рома обрадовался. Собрался было, но не поехал. Я смотрел на него и не понимал, а он рассудительно говорил мне:
–С отцом посоветовался. На РКК сейчас зарплаты хорошие, солидный соцпакет. Если уйду, неизвестно – возьмут ли обратно. А тут другой город, получится – не получится… Вот если бы в Москве…
Я сказал ему: «Подумай еще раз». А надо было бы сказать: «Ты дурак, Рома, вот твой шанс – езжай и цепляйся, это же Высшая лига. А ты можешь, ты просто идеальный центральный хав. Молодой, бесплатный, без запросов».
Он остался в Москве. Токарь высочайшей квалификации. Вроде доволен жизнью, он всегда был очень светлым и веселым парнем. В нашей команде он был капитаном. На него приходили посмотреть персонально. Даже девочки. В одну из них он был страшно влюблен. Она смотрела с трибуны, как мы играем, и вдруг спросила у соседей:
–А почему у него на рукаве тряпочка?
Ей объяснили, что это капитанская повязка. Потом они встречались, пока он не ушел в армию. А она вышла замуж. Потом второй раз. И, кажется, даже третий. У нее дома жила черепашка, и мы с Ромкой однажды нарисовали помадой на ее панцире сердечко, пронзенное стрелой. Нам влетело, и пришлось бежать за тортом и цветами, чтобы вымолить прощение.
Париж
Мы ехали из аэропорта имени Шарля де Голля в сторону центра, и Юля Бордовских с переднего сиденья постоянно повторяла:
–Это еще не Париж. Совсем не Париж.
Дома были как дома, граффити как граффити. Только Париж не был Парижем, пока мы не пересекли Периферик.
Я сидел сзади, у левого окна. И очень ждал, когда увижу Эйфелеву башню. И Триумфальную арку. И Лувр. Все равно что, но только чтобы это был Париж. Настоящий.
Мы подъехали к отелю, расплатились, после чего Вася Уткин дал нам полчаса на захват номеров, а потом мы должны были «всей бандой» ехать на аккредитацию.
Полчаса – это было за глаза. Я был внизу через пятнадцать минут. С двумя тысячами долларов в кармане – всеми моими суточными за сорок дней командировки. Это была немыслимая сумма наличными. Девятьсот я привез обратно и купил на них канадский диван с креслами, а остальные потратил на чемодан подарков и сувениров, да еще на еду. У меня был список из сорока фамилий, и когда я покупал что-то, я ставил галочку напротив очередной из них.
Я покупал брелоки с футбольным мячом ЧМ-98, талисман Кубка мира – петушка Футикса, вино, сыр и уже не помню, что еще. В музее Дали на Монмартре я купил его часы из «Постоянства памяти». Выглядели они восхитительно, но ходили хреново. В Лансе я обогатился двумя пластиковыми каскетками, раскрашенными в цвета английского флага – среди моих прятелей почему-то преобладали поклонники этой сборной.
Себе я купил майку с эмблемой ПСЖ – на тот момент еще совершенно обычного клуба, разве что столичного. Мне нравилась ее раскраска. В тот период я еще болел за ЦСКА, и красно-синяя расцветка ласкала глаз сильнее любых других сочетаний.
В 1998-м болеть за ПСЖ не было глорихантерством. Сходила со сцены та их бразильская плеяда, в чемпионате и Лиге чемпионов они финишировали из рук вон плохо. Но я болел за них, а сказать точнее – интересовался. Так часто бывает – поездка в зарубежный город оборачивается пристрастием к его футбольным клубам. Тима Журавель на собеседовании в сентябре 1996-го рассмешил Васю с Димой Федоровым признанием, что он болеет за «Виченцу». Мы тогда постоянно потешались над этим. А потом и с нами случилось нечто похожее: я с теплотой стал относиться к «Валенсии», «Фиорентине», «Ливерпулю». И конечно же ПСЖ.
В 1999-м «Плюс» купил чемпионат Франции, и он достался мне. Я выделял из общего ряда парижан и «Ланс» – команды тех двух городов, на чьих стадионах я побывал. Я перечитал Дюма, весь черный сорокапятитомник. Стендаля, Гюго, Золя, Мопассана и, разумеется, Сименона.
Потом в моей жизни не стало «Плюса» и чемпионата Франции. Но я продолжал читать французов и ездить к ним в гости. Ницца, Монпелье, Париж. Снова Ницца и снова Париж.
На жеребьевке Кубка мира в Бразилии я познакомился с француженкой, входившей в число руководителей парижского бюро Евроспорта. Мы с ней проговорили часа полтора – сначала о французском футболе, а потом о французской литературе. Это было восхитительно и немного фантастично. В ста метрах от океана, в отеле, где не было никого, кроме футбольных делегаций тридцати двух стран и полиции. Где за соседним столиком курил, пряча сигарету в кулак, Лев, а за другим ван Гал хохотал над какой-то шуткой Капелло.
Я вспомнил и рассказал своей собеседнице, что мне нравилось у Ромена Гари и Бертрана Блие. Рассказал, как в детстве не пропускал с друзьями ни одного французского фильма. Мы занимали целый ряд в зале, и удовольствие от просмотра было общим. В нашем дворе было четырнадцать одногодков, и это была лучшая детская дружба, которую только можно себе представить…
Два года назад мы купили Лигу 1. Я был счастлив. Одна из самых любимых и знакомых стран. В следующем году чемпионат Европы пройдет во Франции. Вернуться в страну, которая у тебя была первой, в город, где ты прожил сорок дней, исходив его пешком вдоль и поперек,– это счастье.
Помню, как первым моим парижским вечером летом 1998 года мы лежали на траве под Эйфелевой башней. Вася вдруг спросил меня:
–Ну давай, колись: что ты чувствуешь? Это ведь твоя первая страна, интересно сравнить твои ощущения с моими от первой командировки.
Я не чувствовал тогда ничего. Слишком велик был шок, чтобы понять, что именно происходит со мной. Я просто лежал и смотрел на огни самой известной башни мира.
Без телевизора
У большинства болельщиков отношение к профессии комментатора – сложносоставное. Во-первых, постоянное ощущение «ябысмогнехуже». Во-вторых, тайная мечта однажды попробовать свои силы в этом деле, и если повезет – остаться.
У людей чисто футбольных, мне кажется, преобладают точно такие же мысли. По крайней мере, ни один из тех, кого я звал поработать на ТВ, не отказался. Это Вадим Никонов, Валерий Непомнящий, Сережа Юран. С Игорем Шалимовым, Александром Тархановым, Александром Бородюком и Дмитрием Градиленко мы прошли не через один эфир. И все они, выходя спустя какое-то время из телевизионной студии или комментаторской кабины на стадионе, говорили на первых порах одно и то же: «Какой же непростой у вас труд!»
Бородюк с Шалимовым и вовсе дебютировали в профессии «с колес». Их повезли на Евро-2004 и Кубок мира-2006, толком не обкатав. Возможно, поэтому их работа не получилась резонансной. Бородюк, вернувшись с турнира, обогатил свой лексикон такими словами, как «обратная связь» и «оптоволокно». Сначала он с удовольствием вставлял их в разговоре, а потом они потихоньку выветрились.
Лично я получал наибольшее удовольствие от работы в паре с Костей Сарсания. Он на игру смотрел нетривиально и никогда не боялся резких оценок.
Помню, как однажды мы комментировали с ним со стадиона «Динамо», уже не помню какой матч. Но и по сей день я прекрасно помню то качество игры, вгонявшее в тоску несколько тысяч зрителей на трибунах.
Борьбы было много, а смысла мало – такой шел футбол. И вот мяч взмыл в воздух, игрок одной команды ударом головы снова послал его в небо, игрок соперника ответил тем же. Так они прыгали и перебрасывались мячом. Как в настольном теннисе, думал я. А у Кости Сарсания возникла иная ассоциация:
–Когда я был маленьким, по телевизору часто показывали цирковой номер. Бульдоги играли в футбол воздушным шариком. Смотрю на то, что происходит на поле, и вспоминаю этот цирк…
Но это был уже поздний Сарсания-комментатор. А начинали мы с ним на ВГТРК совсем по-другому. Канал «Спорт» запускался, по сути, в форс-мажорной спешке. Надо было придумать какую-то флагманскую мощную историю. Для этого был выбран чемпионат России по футболу. Собирались показать все восемь матчей каждого тура.
На дворе было лето 2003 года. В Премьер-лиге играли «Уралан» с «Черноморцем», и организовать прямые трансляции из Элисты с Новороссийском было просто невозможно. Во время матча шла телевизионная запись, затем кассеты доставляли к поезду или самолету, их отправляли в Москву, где уже и происходил процесс озвучивания. Когда в режиме записи, а когда и прямо по ходу эфира.
Глядя на то, как сейчас выглядит Шаболовка – отремонтированная, напичканная сложной аппаратурой, понимаешь, как много было вложено в материально-техническую базу. А тогда, в 2003-м, там можно было, идя по коридору, споткнуться о старый дырявый линолеум. В комментаторских кабинах стояли старые расшатанные стулья, а экран, глядя в который нужно было вести репортаж, был в лучшем случае с четырнадцатидюймовой диагональю.
В силу нехватки людей нам с Сарсания в каждом туре доставалось два матча. Обычно один впрямую и один в записи. Вот и в первом туре, который показывали после запуска канала, мы отработали какую-то игру со стадиона, а на следующий день приехали вечером в телецентр, чтобы прокомментировать игру из Элисты. «Уралан» играл с командой своего уровня. Кажется, с ярославским «Шинником».
Мы уселись перед монитором, зашел режиссер. Обратной связи с аппаратной не было, озвучка должна была идти в эфире, поэтому он хотел обговорить с нами какие-то детали. Обговорил. Пожелал удачи. Вышел, закрыв тяжелую дверь.
И вскоре сказал со своего пульта нам в наушники:
–Одна минута до эфира.
Мы смотрели в темный монитор, настраиваясь. Услышали команду:
–В эфире, работаем!
И на экране появилась картинка другого матча. Вышли игроки «Спартака», вышли их соперники.
–А я с дачи только днем приехал,– сказал режиссер.– Огурцы полол, потом шашлыки жарили. Блин, как же пива хотелось!
Он не отключил связь с нами. Но это было полбеды. Он случайно нажал на пульте кнопку воспроизведения другого матча. На страну шла трансляция из Элисты, которую нам надо было работать. А мы видели совершенно иное.
Костя оторопел. Посмотрел на меня безумным взглядом. Я поздоровался с телезрителями и начал репортаж, что-то говоря о погоде, о месте в таблице, о составах. Говорил и все думал, как быть. Оставить его одного хоть на одну минуту в эфире я боялся: Сарсания еще не набил руку и мог надолго замолчать, тем более не видя, что происходит. Послать его к режиссеру тоже было невозможно – просто он не знал, где тот находится.
И тут мимо нас по коридору кто-то прошел, мимоходом заглянув в окошко. Я замахал руками, точно человек на необитаемом острове при виде парохода.
Нас увидели. Спасли.
В перерыве мы с Костей вышли подышать. Вентиляция в комментаторской попросту отсутствовала.
–Нормально,– сказал Костя, хотя любому было понятно, что это не так.
–Такая работа, друг! – ответил я.
Малофеев
Когда меня спрашивают «как дела?», я обычно отвечаю словами Довлатова:
–К сорока годам у человека должны быть решены все проблемы, кроме творческих.
Это, по сути, крючок. На него обычно все и ловятся.
–Ну и как у тебя с этим? Все проблемы решены?
Я хмыкаю, если мне хочется проделать этот трюк снова и снова:
–Кроме творческих.
Как правило, после этого мы улыбаемся.
Мне чуть за сорок. Когда я выбрит и мне удалось поспать хотя бы шесть часов, то выгляжу моложе. Когда нет, то я не задумываюсь о том, на сколько лет выгляжу, – не до этого. Творческие проблемы – одна из самых интересных задач, стоящих перед человеком.
Мой приятель Яша, один из последних учеников гениального Бориса Чайковского, кого больше помнят по музыке к «Женитьбе Бальзаминова» и «Обыкновенному чуду», хотя моя ассоциация с ним – «Подросток» Достоевского, восторженно говорил, когда я захаживал к нему в студию на кофе:
–Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими! Ты не думал, что миротворцы – это не только те, кто останавливает распри, но и творцы? Мира творцы?
Яша писал мне музыку для документального фильма о Малофееве, который я рискнул снять в Пскове в 1999-м, и мне не хотелось сбивать его с романтического настроения. Возможно, он был прав, возможно, нет, но его настроение создавало отличную мотивацию для работы.
Музыку он написал отличную. Причем совершенно бесплатно. Денег у меня тогда не было, бюджета на такие вещи у «Плюса» тоже не было.
Когда нас познакомили, Яша сказал в ответ на мое смущенное бормотание только одну фразу:
–Я готов. Но у меня одно условие: музыка должна быть серьезной!
Музыка в фильм не вошла. Яша затянул и опоздал со сроками. Пришлось накладывать другую. В частности, «Лили Марлен». Характеру Малофеева она подходила больше.
В Пскове Эдуард Васильич работал с командой, игравшей в КФК – третьем дивизионе. Вывел ее во Вторую лигу. И десятерых ребят из того состава сразу забрали в Высшую лигу. Цветкова – в «Зенит», Виноградова – в «Крылья».
Малофееву тогда было около шестидесяти. Он был не востребован и ругал Колоскова, считая его виновником своей опалы. Я недальновидно упомянул Бышовца. Незадолго до той поездки я брал большое интервью у мэтра в его квартире на Чистых прудах («Илюша, обрати внимание – мой сосед Олег Табаков»; «Интервью будем записывать под нашим семейным портретом»). Тогда Бышовец сказал, что тренер может работать только до шестидесяти. А потом – в учителя, наставники и эксперты.
Я не знал всей сложности их отношений. Что когда динамовское руководство в разгар сезона отправило Малофеева на «недельку» в санаторий «восстановиться от переутомления», он включил в санатории телевизор и увидел сюжет о только что возглавившем «Динамо» Бышовце. После этого Эдуард Васильич багровел при одном упоминании этой фамилии.
–Так это Бышовец в шестьдесят собирается заканчивать. Может, ему белков в организме не хватает. А я до девяноста лет будут тренировать, а жить буду до ста десяти. У нас в роду все были крепкие!
И Малофеев перекрестился с холма возле Псково-Печерской лавры на блестевшие купола.
В 1999-м темы валялись под ногами. Надо было только ездить, и я ездил. Охотно путешествовал по стране – в Ярославль, Набережные Челны, Саратов, Самару. Но ни один город мне не запал в душу так, как Псков.
Там я сдружился с Лешей Масловым, местным спортивным журналистом. Одинокий, худющий, в неизменном джинсовом костюме, с длинными волосами и бородкой, он стал моим спутником на все три дня командировки. Вместе с ним мы смотались в Пушкинские горы и Изборск на выделенной клубом для меня синей «шестерке». Было тепло, в салоне привычно пахло бензином, и этот запах теперь отчетливо ассоциируется у меня с Псковщиной.
Когда я уезжал в Москву, Леша подарил мне тоненькую книжку академического формата со своими миниатюрами. Я взял без особого интереса, вежливо поблагодарил, открыл, когда поезд тронулся… и провалился в нее.
У Леши был талант. Одну из миниатюр я помню наизусть:
Я… я… я… убью… убью ее.
Да! Я обязательно убью ее – она достойна смерти. Вернее, она не достойна ничего, кроме смерти…
Я… убью ее… за вранье. За вранье мне… за вранье самой себе!.. Хм… вот это вряд ли…
Я убью ее… за то, что она любит только жизнь… только себя в жизни…
Я убью ее… Хотя и не смогу прикоснуться к ней… Хотя я готов стать перед ней на колени и вымаливать прощение, сам не зная за что…
Но я убью ее!
Да, я убью ее…
Я убью ее…
Я убью ее…
Я… убью… ее…
Я…
Я… люблю… ее…
Я люблю ее.
Мы иногда созванивались. Потом он перестал отвечать на звонки.
Когда через год я снова приехал в Псков с другом в отпуск, встречавший нас экс-директор клуба, бывший каперанг, ходивший когда-то по северным морям на подводной лодке, отвез нас на Гороховое озеро. Достал из багажника упаковку пива, и мы уселись на лавочке у воды.
–Как дела у Леши Маслова? – спросил я.
–Спился. Умер месяц назад,– по-армейски лаконично ответил Виктор Петрович.
У Леши к сорока годам не была решена ни одна проблема. Даже творческая. Писал он вдохновенно и талантливо, но это было тогда мало кому нужно. Когда я через много лет открыл для себя Горчева, то у меня было странное чувство, что мы с ним давно знакомы. Его тексты напоминали мне масловские. Может быть, поэтому я не удивился, узнав, что Горчев тоже умер на Псковщине и примерно в том же возрасте…
А Малофеева я с тех пор видел только однажды – на Кубке Содружества. Его минская команда здорово играла, на трибунах было много известных лиц, пришедших специально посмотреть на его футбол.
Матч закончился, Эдуард Васильич шел к раздевалке и увидел нас с Бородюком, стоящих в футбольном отсеке. Засиял, подошел, мы расцеловались.
Рядом стояли еще два его бывших подопечных по «Динамо». Мялись, но поздоровались.
–Век бы вас, бл… й, не видеть,– сказал Малофеев и пошел в раздевалку бодрой походкой.
Ему было около шестидесяти пяти. И все проблемы у него, гениального советского тренера, были решены.
Кроме творческих.
Поэт в «Сатурне»
Я пишу эти строки в электричке. Скоро семь. Поразительно, как с годами у человека развивается умение вставать засветло без особых проблем. Сегодня понедельник, и ровно через неделю мне предстоит мотаться в сторону Химок. Сборная садится на первый сбор в этом году. Нужно будет выезжать в шесть, и то не факт, что ты долетишь до отеля без пробок. На первый день сентябрьского сбора я ехал пять часов, выехав в шесть. На МКАДе перевернулась фура, и дорога встала.
Первый сбор при Капелло был в Раменском. И туда радиальными дорогами я доезжал ровно за час. Выезжая не в шесть, а в восемь. На поиск базы в Кратове уходило столько же времени. Каждый раз, когда я приезжаю туда, я улыбаюсь, вспоминая, как вез в помощь Андрюше Гордееву моего дорогого друга Сашу Вулыха.
–Нам тяжело,– говорил он на другом конце телефонного провода,– эмоций не осталось. Но ничего, справимся. Я им говорю: ребятки, дорогие мои, соберитесь, вы такие молодцы!
У Вудхауза в саге о лорде Эмсворте есть рассказ о девочке в саду. Она всем говорит «спасибо», добра и ласкова настолько, что даже Ницше пустил бы слезу умиления, встреться они в реальной жизни. Андрей Львович – визуализация той девочки. В футболе я встречал только еще одного человека, настолько открытого и фантастически приветливого при ярком таланте. Это врач сборной Эдуард Безуглов. Если Безуглов с Гордеевым окажутся рядом, их мимимишность должна зашкаливать.
«Сатурн» при Гордееве стартовал восхитительно. Могу путать цифры, но вроде была серия из семи побед и трех ничьих – и это после аутсайдерства с Ребером. Но чем дальше, тем натужнее шла серия. Гордеев волновался и спросил у меня совета.
Советовать что-то футбольное было бы нелепо. Я вспомнил, как раньш в команды приезжали артисты. Выступить перед игроками, дать им новых эмоций. Зритель, правда, должен быть подготовлен и настроен соответствующе. А то однажды Сан Саныч Севидов пригласил в Новогорск Вячеслава Малежика. Тот пел, потом замер. Показал на Васю Каратаева, который сидел в первом ряду. Сказал опустошенно, что не может петь, когда с таким лицом человек перед ним сидит. Каратаев возмутился:
–Че такое? Давай пой, если артист! А то заканчивай, и в баню пойдем.
Гордеев заинтересовался было моим предложением, но тут же осекся. Вспомнил, что с финансами дела плохи, денег на артистов не найти.
–Да какие деньги! – сказал я.– Те, кто любит футбол, и так приедут.
Я позвонил Саше Вулыху. Гению, который вместе с Орлушей и Степанцовым вновь сделал поэзию модной, а поэтические вечера – событиями. Саша болел за «Спартак», дружил с Черчесовым лет двадцать, а после моей свадьбы стал культовым персонажем для столь разных людей, как Непомнящий и Корнеев.
–Замечательно! – ответил Саша.– «Эльвиру Гуляеву» прочту, «Балладу о «Роллс-Ройсе», «О незадачливом киллере».
Мы приехали на базу накануне игры с нальчикским «Спартаком». Только что закончилась установка, у дверей боролся со ступеньками и костылями Вадик Евсеев. Нас ждали в конференц-зале. Тридцать человек в адидасовских костюмах на фоне офисных бледно-серых стен.
Гордеев увидел нас и разволновался. Сказал что-то общеукрепляющее:
–К нам приехали друзья… Близкие по духу… Поддержать… Поэт… Стихи всегда помогают… Пушкин, Лермонтов, Маяковский… Мы любим их с детства. Правда, Илья?
Я тоже заволновался. А потом увидел такие знакомые лица. Каряка, Парфенов, Лоськов, Нахушев. Это была если не родная, но такая близкая банда, что я успокоился. Просто старался не смотреть на Зелао. Кариока свое выражение лица точно перенял у него.
Сказал, какие они молодцы, как приятно за них теперь переживать. Затем, представив им Сашу, я опустился на свой стул.
Вулых волновался так же, как в ту ночь, когда его с шубой жены в руках забрали ночью в милицию. Он положил жену в роддом, денег на такси не было, и пришлось идти пешком через пол-Москвы. Вернее, ему нужно было идти через пол-Москвы, а прошел он метров двести от силы.
–Ну что, друзья,– бодрясь, начал он.– Я приехал к вам почитать свои стихи…
Зал смотрел недоумевающе, почти как Вася Каратаев на Малежика. И это Сашу взбодрило.
–Уверен,– сказал он уже бодрее,– что команду, где играет Вадик Евсеев, словом «х…» не испугаешь.
Все посмотрели на Гордеева. С каким-то новым недоумением. Андрюша Гордеев краснел, переходя от розового цвета к пунцовому.
–Поэтому для вас моя поэма «Эльвира Гуляева». Илье она очень нравится!
- …– Любимая, пожалуйста, скажи,
- Мы в загс идем сегодня или завтра?
- –Сейчас!
- –Тогда я вызову такси? —
- Перделеле ее целует нежно.
- –А мы кого на свадьбу пригласим?
- –Мутко и Гуса Хиддинка, конечно!
- –О да! – она сказала нараспев.—
- Потом еще – Киркорова, Мазая,
- И чтобы нас поздравил Герман Греф —
- Мне хочется позвать министра, зая!
- –На нашу свадьбу Грефа пригласить?
- Ты с ним была?
- –Пойми, не в этом дело…
- Я не могу тебе все объяснить,
- Наверно, я от счастья одурела!..
В музее Маяковского публика рыдала от смеха. На базе в Кратове было тихо, и недоумение ощущалось физически. Мой лоб был в испарине. На Гордеева было страшно смотреть. На Вулыха тоже.
Ни смешочка, ни ухмылки.
–«Баллада о «Роллс-Ройсе»»,– объявил Саша.
- …Я помню, как-то летом жарким,
- Пылающим, как Жанна д’Арк,
- К любовнице Камилле Паркер
- Возил я Чарльза в Риджент-парк.
- Я помню аромат «Шанели»,
- Когда в салоне, как змею,
- Волтузил жопой по панели
- Принц Чарльз любовницу свою,
- А после, как бывало часто,
- Храня достоинство в груди,
- Я вез обратно принца Чарльза
- Домой, к законной леди Ди…
Хрюкнул от смеха Лоськов. Забился, уткнувшись лбом в спинку стула, Парфенов. Зал вел себя как надо. Я расслабился и начал ухмыляться вместе с ребятами.
На следующей поэме ржали в голос. Мат никого не смущал, его даже угадывали и подсказывали. Было классно. И тут Гордеев встал и вышел в центр.
–Большое спасибо! Давайте поблагодарим наших друзей.
Вулыху аплодировали. С удовольствием. Спрашивали адрес сайта.
Андрей Львович отвел нас поужинать в столовую. Я не понимал, почему он такой скованный. Сказал ему: «Давай колись».
–Понимаешь,– Андрюша смотрел не прямо в глаза, а в сторону,– я сегодня тренировку остановил. Сказал: «Ну вы же нормальные люди, на стадион ваши жены ходят, дети. Давайте без мата. Рабочий момент, когда по ногам попадут,– это нормально. А все остальное давайте уберем!»
Мы заржали. Вулых утирал слезы, вспоминая свое приветствие команде после внушения Гордеева: «Уверен, что команду, где играет Вадик Евсеев, словом «х…» не испугаешь»…
Львович посмотрел на нас и наконец расслабился, захохотал. Сначала тихо, а потом и в полный голос.
Мне было тридцать семь, Гордееву – тридцать четыре. Я отчаянно за него болел, а он всегда поддерживал меня. Следующий Новый год мы встречали вместе, за городом. Он купил устриц, я никогда не открывал их самостоятельно. Страдал, пыхтел, сердился на себя, а потом оказалось, что мне выдали сломанный нож.
Я хотел пожаловаться Андрею, но он пропал в соседней комнате с телефоном в руке. Говорил с Игорем Ефремовым, тогда президентом «Сатурна».
А через несколько дней «Сатурн» умер. Или его убили, не знаю.
Семин и лошадь
На фото был запечатлен Юрий Семин. А рядом с ним – внучка Маша.
Юрий Палыч получился не очень, но мы ведь и так знаем, как он выглядит. Фотографировал Женя Дзичковский.
Когда меня сейчас спрашивают о том, кем я хочу быть (парадокс, конечно, но мне действительно до сих пор задают этот вопрос; надеюсь, имея в виду какую-то новую возможность реализации), я отвечаю двумя словами: «Счастливым дедушкой».
По мне, это лучшее, что может произойти с мужчиной. Прожить хорошую и не самую короткую жизнь. Дождаться внуков, желательно не растеряв сил, и возиться с ними, вновь проживая те радости, которые испытал в отцовстве.
Мне до внуков пока еще далеко. Но когда я, возясь с сыном, заново вижу себя и вспоминаю себя мальчишкой, то почему-то уверен, что любой дедушка, занимаясь со своими внуками, вновь видит себя отцом.
Юрий Палыч на фото выглядит абсолютно счастливым. Да он, наверное, и есть абсолютно счастливый человек. Мы снимали его для второго сезона «Историй футбола». Уже можно рассказать, только месяц до премьеры.
Женя готовился к выезду на съемку обстоятельно. Хотя журналисту с его опытом и талантом можно было бы подойти к делу проще. Но то ли это в крови, то ли телевидение для босса пресс-службы РФС дело еще сравнительно новое, но мы переписывались в чате, проговаривая все темы и вопросы. Это вообще наша хорошая привычка. Мы и первый сезон «Историй» делали вместе, от сценариев до монтажа. У нас не было такого: «Это моя тема, а это твоя». Все вместе, все на подхвате, если надо.
И тут, к моему удивлению, оказалось, что Женя не знает историю про Хосту. Он-то, сочинец! Точнее, не про Хосту, а про «Локомотив» в Хосте. А если еще точнее, то про «Локомотив» в Хосте перед матчами с «Лацио» на Кубок Кубков.
Та команда была легендой. От спортивных результатов и общей любви к ней до миллиона баек. Я бы рассказал здесь некоторые из них, но не могу – это с грифом «для служебного пользования».
Но эту байку попробую рассказать.
«Локомотив» с Семиным дважды доходил до полуфинала Кубка Кубков.Это запредельно высокий результат для конца девяностых. Первая попытка смотрелась для многих удачной случайностью. Второе победное шествие по этому еврокубку уже производило впечатление мощи и солидности. «Локо» шел напролом, пока в одной второй не попал на римлян.
Жребий был убийственный. Годом ранее «Лацио» играл в финале Кубка УЕФА, уступив «Интеру» с гениальным Рональдо. Тренер Эрикссон, игроки Вьери, Манчини, Салас, Недвед, Алмейда. Супербанда, а не команда.
Чтобы лучше подготовиться к матчам, Семин вывез команду на сбор в Хосту. Гонял как сидоровых коз. И к концу сбора понял, что игроки «наелись». Решил вместо тренировки устроить восстановительные процедуры – шашлык на природе.
Зарезали ягненка. Взяли ящик красного на команду и две бутылки «беленькой» для персонала. Приехали в горы, опустили бутылки в ручей – остудить. Дрова, дымок, солнце. Солнце в конце марта в Сочи – это, скажу я вам, чудо чудное. Природа, зелень. Горная речка. Никого чужих – только в отдалении пасется отара овец. Благодать!
Мясо шипит на огне. Собаки от запаха сходят с ума. Команда бодра и весела. Там такая банда приколистов, не загрустишь. Да и чего грустить? Но носу полуфинал Кубка Кубков. Уровень!
Семин позвал команду к столу. Сели, разложили. И вдруг ЧП. Пока мелкое, бытовое. Одной бутылки «беленькой» нет.
Юрий Палыч заподозрил неладное. Нахмурился. Спросил – кто? Все честно удивились. Предположили, что плохо привязали веревку, а течение в горных реках такое, что…
Семин поверил или сделал вид, что поверил.
Чокнулись. Выслушали слова благодарности за работу на сборе, вернулись мыслями к матчам с «Лацио». Стакан сухого вина на взрослого лба – это разве нарушение режима?
Тот «Локомотив» был лучшим на моей памяти. Крепким. Дружным. Боевым. Я любил эту команду, как и все мы. Ее нельзя было не любить.
И вдруг Семин напрягся. Прищурился, приподнявшись.
–А это кто? – спросил он.
Вдали была видна фигура постепенно приближавшегося всадника. И, кажется, большого мастера. Может быть, это был ас джигитовки, решивший показать класс перед дорогими гостями. Всадник выделывал в седле немыслимые вещи. Странно, что ему не аплодировали. А может, просто у ребят зрение было лучше, чем у тренера.
–Пастух, наверное,– сказал кто-то.
Всадник подскакал ближе, стало ясно, что это не пастух. Семин, раскрыв от изумления рот, смотрел на одного своего подопечного. Тот смотрел на него с седла. Он был в мясо. В хлам. В стельку. Стало ясно, куда уплыла та бутылка. И прежде чем Юрий Палыч нашел слова, всадник сказал ему, хлопнув по лошади сзади себя:
–Ну чего смотришь? Садись, поскакали!
Шашлыки были похерены мгновенно. Команду грузили в автобус под крики Семина: «Отчислен на хрен!» Всадника занесли на руках, он уже безмятежно спал.
Ясность разума он обрел только вечером. И вдруг что-то вспомнил, проснувшись.
–Старички, я что… Немножко почудил?
«Старички» пошли упрашивать Семина. Тот был непреклонен, пока ему не сказали: «А кто с Вьери будет играть?»
Тот наездник играл самоотверженно. Как и весь «Локомотив». «Лацио» прошел в финал только за счет гола, забитого на чужом поле.
Это была великая команда. С потрясающей атмосферой. Где чудили, как редко где. Но все исправляли игрой.
Семин в интервью Жене эту историю подтвердил. Но сказал, что пикник был тогда без алкоголя. Я бы на его месте сказал то же самое.
Советский гимн
Когда в Москве выходил еженедельник «Спорт день за днем», еженедельные летучки проходили в узбекском ресторане на Серпуховской. Там было удобно: метро в двух шагах, а сразу за ресторанчиком – «Республика». Я по своей давней привычке приезжал минут за пятнадцать до встречи и сразу шел в книжный, где частенько встречал мэтра.
Александр Аркадьич Горбунов был для меня легендой еще до моего появления в профессии. Я балдел от его правильного слога и четкой мысли. Читал практически все, что было написано им. Я и сейчас в принципе делаю то же самое – читаю не издания, а статьи или интервью с конкретными фамилиями под ними. Горбунов котировался у меня наравне с Микуликом. Они оба писали для бумажного «Футбол ревю», и, к моему удовлетворению, пишут оба для его сегодняшней электронной версии.
Когда мы познакомились и стали общаться, я открыл для себя Горбунова-рассказчика. Мне вообще везет на мастеров устного жанра в нашем футбольном мире: Львов, Микулик, Бородюк, Овчинников. Это большие мастера. Многие их байки знаешь уже наизусть, но снова и снова слушаешь с наслаждением. Все равно, что любимое кино еще раз пересмотреть.
И даже при такой конкуренции Александр Аркадьич шел у меня под первым номером. Потому что он не только мастерски травил истории, но и сам создавал их. Это был Никита Богословский от футбольной журналистики.
Я до сих пор не знаю, какой из двух его розыгрышей мощнее.
В 1990-м чемпионат мира был в Италии. Еще существовал СССР, с жестким отбором журналистов для таких поездок и непременным собеседованием претендентов на Старой площади. Избранных – а писать с таких турниров дозволялось единицам – посылали на весь чемпионат. Немногих счастливчиков, прыгнувших выше своей планки,– на более короткие сроки.
Основная группа жила в Риме, на территории советского посольства. Оттуда выезжали в короткие командировки в другие города, в основном в Бари и Неаполь, где играла советская сборная. Горбунов приехал в числе первых и через две недели отправился в аэропорт встречать коллегу из «Комсомолки». Обозревателя, не интересующегося футболом, но сделавшего все, чтобы не упустить загранпоездку.
Тот благополучно прилетел. Забрал с ленты чемодан с кипятильником и консервами. Суточные уже были расписаны до последней лиры, и тратить на еду их никто не собирался.
–Ну как тут? – спросил коллега Александра Аркадьича.
–Обстановка напряженная. Провокации. Но в КГБ разработали устройство, которое четко определяет – советский человек или нет.
Читать бесплатно другие книги:
