Семён Светлов Лукшин Алексей
– Я думаю, зря ты доверяешь жене. Она специально мучит тебя, прикрываясь травами и разными непонятными средствами, – мелодично и тихо голос разливался по комнате. – Может они с матерью заговаривают эти травы и через этот отвар порчу наводят. С ней нельзя по-хорошему, – она запрокинула голову и посмотрела на него сверху. – Ты другой, если вот так на тебя смотреть, – после чего стала развивать мысль дальше: – После всего от неё только неприятности можно ждать. Она тебя ненавидит. Она с подругами разговаривает часто. Вот и сглазили тебя. Надо к одной знахарке тебя свозить. Она хоть и берёт дорого – зато помогает. Ведь без причины люди разве будут платить?
– Денис, да и я тоже считаем: глупо наведываться к разным там заговорщицам. Андрюха Философ так их вообще всех шарлатанами считает.
– Андрей Философ, Андрей Философ! – пронзительно воскликнула она. – Да что он знает и понимает?!
– Зря ты так. Надо с ним пообщаться, и сразу поймёшь. Простота и лёгкость суждений у него, наоборот, от глубины познания и долгого размышления. Более того, всякий раз создаётся ощущение, что он когда-то думал о том, о чём говорит.
– Он сам первый шарлатан, – безоговорочно выпалила она. – Денис хоть врач. Институт закончил, образование высшее. У меня два высших. А у него? Я слышала, он сам про себя шутил: два класса церковно-приходской школы. Да словарь Даля каждый день просматривает, чтобы не забывать, что обозначают слова, которыми он пользуется. – Она подумала и добавила: – Вообще-то видно, что он дурачком прикидывается. Но он не настолько умный, чтобы догадаться, что мы его разгадали. Он даже сам не понимает истинного смысла того, что он говорит.
– Не знаешь ты его. Его совсем мало кто знает. Но я как-то внутри горжусь, что мне доводится с ним общаться и дружить. За ним, или в нём, есть сила. Если он в одночасье станет большим человеком, я не удивлюсь.
– Ты ему много внимания уделяешь. Я договорюсь с той бабушкой, она с тебя порчу снимет. И с ногой как быть посоветует. Она будущее предсказывает. Это ведь она мне помогла с тобой. Сказала: «Твой мужчина, держись за него, вокруг тебя объединятся люди, они-то и будут твоими врагами на пути к личному счастью. Биться с ними и биться. Пока бьёшься, твоё счастье в твоих руках». И сейчас помогает»
Семён застыл в удивлении:
– А сейчас чем помогает?
– Чем-чем?? Указывает твоих врагов. Я в меру сил стараюсь оградить тебя от них.
– И кто же мой враг? – полушутя-полусерьёзно спросил он.
– Бабушка Антонина неоспоримо доказывает, что твой главный враг есть самый близкий тебе человек, которого ты чаще всего слушаешь. Тот, что льстит, и на которого ты меньше всего злишься. Особенно много прощаешь ему ошибок. Я думаю, это жена.
Она растягивала слова, выражая тем самым незаслуженную обиду.
– Ты же мне много чего не рассказываешь. А я же только и хочу тебе помочь. Заставь её отвар выпить. И посмотришь.
– Нога болит. Ложимся. Ерунда, конечно, но доля истины в твоих словах есть. Зерно сомнения взрастает в истину. Снимем повязку. Только хуже от неё.
Она перевернулась на бок.
– У кошечки болит, – подула на ногу, – у Семёна не болит. У собачки болит, – снова подула на ногу, – у Семёна не болит. Доктор Сёме говорил: надо Машу слушаться, – она быстро и многократно поцеловала ногу. Свет погас. В темноте послышался шорох одежды.
Глава XVIII
На следующий день Семён был дома, в своей семье. Ближе вечеру, не выдержав, к нему подошла жена:
– Брось греть, тебе только хуже.
Она решительно стояла и с укоризной смотрела на мученическое лицо мужа. С ненавистью покосилась на спиртовой компресс, который он то и дело беспричинно поправлял. Скорее даже не поправлял, а не снимал с компресса руки, почёсывая, чтобы в определённый момент подвигать, чем по всей вероятности ослаблял неприятное ощущение.
Он смотрел на неё испытующе. Она не поддавалась.
– Разве сам не видишь?
Она подошла ближе, рассчитывая, что так надавит на него, и смысл сказанного лучше дойдёт до мужа.
– Что? – не отступала она. – Давай Денису сама позвоню, попытаюсь ему объяснить. Ты что, стесняешься признаться, что тебя боли мучают?
Она ждала, чем он ответит ей.
– Видать, он плохой врач, раз ты не хочешь с ним говорить. Или хороший друг, что ты не можешь указать ему на ошибку.
Семён разозлился:
– Отвали. Без тебя тошно.
Он отвернулся и прошипел, чтобы она слышала:
– Вот привязалась.
Услышав его реплику и расценив её по-своему, она предложила ему:
– Я от матери отвар привезла. Давай им обвяжу. Тебе с него всё равно лучше. Лицо добрее делается. И голос нормальный. Он точно помогает.
Семён оставил мнение жены без внимания. Взял телефон и позвонил Денису. В ожидании ответа он боковым зрением следил за ней. «Не ушла ли? Пусть послушает!»
Поговорив с Денисом ни о чём, он перешёл к сути вопроса:
– Денис, жена отвар хочет на ногу положить, между прочим. Как думаешь – хуже не будет?
В телефоне, который он повернул к жене динамиком, было слышно:
– Не слушай никого. Врач я или не врач? Я – твой врач! Ответственность на мне. С женой спорить тяжело. Боль утихает, и этот момент совпадает с наложением повязки из отвара. Вы ошибочно принимаете это за улучшение. Не дурите.
Семён люто сверкнул глазами на жену и цыкнул: «А я что говорил?!» и спокойно договорил в трубку:
– Ладно, успокоил. До встречи.
Недовольный пустым разговором, он кинул телефон сбоку от себя.
Глава XIX
Спустя несколько дней Семён Светлов, претерпевая ноющую боль в колене, решил позвонить Денису и объясниться с ним.
Жена была права: боль отступала после перевязки с тёщиным отваром. Он не мог не согласиться с ней. Зачем упорствовал её желанию помочь, он сам не пытался себе объяснить. Просто не соглашался, и всё. А может, по привычке с некоторых пор. Есть резон: «врач сказал, с ним не поспоришь, он что, во вред рекомендовать станет».
Оставшись наедине, он почувствовал возросшее намерение отбросить ложный стыд и неудобство перед уважительным отношением к другу. И высказать своё мнение о состоянии здоровья.
Денис насторожился после приветствия. Разговор не клеился. Никто не заговаривал первым о больной ноге. Денис – в расчёте на то, что, может, наконец-то друг избавился от беспокойства. Семён же выжидал момент заговорить и с ходу засомневаться в правильности лечения, давая понять, что байка о согревающем компрессе не действует, пора принимать другие меры. После обмена двумя-тремя общими фразами Семён голосом, похожий на трубный звук фагота, выдал:
– Сил нет. Нога опухает. Мозги набекрень, голова от боли не соображает. Уколами спасаюсь. Тебе не говорил. Считал, что отпустит.
Денис переспросил:
– Греешь, а боль усиливается?
Он замолчал, чётко осознав, что это и было настоящей причиной звонка. В свою очередь заметил:
– А почему не говорил о боли, почему молчал?
Семён в трубке услышал, как собеседник чем-то барабанит по столу от волнения.
– Молчал ты, конечно, зря, – Денис соображал, чем помочь другу, – приезжай. Завтра почистим. Решено – на операцию. На неделю рассчитывай, на две. Посмотрим, что не так.
Положив телефонную трубку, Денис подумал: «А как бы я поступил»? Но утруждать себя ответом не стал. В первую минуту ответ не пришёл сам собой. Дольше думать не имело смысла.
Глава XX
В больнице.
Прошло несколько часов после операции. Денис зашёл в отдельную одноместную палату к Семёну. Мысль, что Семён будет оплачивать палату, странным образом внесла коррективы в сложившиеся за столько лет отношения. По-приятельски ему неудобно было заговаривать об этом, а тем более принимать деньги. Он посмотрел, как обустроился товарищ. Вспомнил двух– и трёхъярусные койки в казарме. Нет. Не койки, не постели, а шконки. Откуда слово это пришло в обиход, никогда не думал. Потом вспомнил их с Семёном (Каким Семёном? Сёмой!) шконари, стоявшие в большом углу перед окном. О время! Первый год службы он не вспоминал. Он с отвращением оттолкнул от себя эту мысль и оценивающе глянул на массивную нижнюю челюсть Семёна – память того времени. Про себя опять не стал вспоминать, лишь подумав, что тогда они достойно дали отпор. Он обратился к больному:
– Греешь?
Тот вместо ответа кивнул и, поморщившись, плотно сжал губы, сдвинув концы вниз. Денис понял.
– А боли усиливаются. Вроде уже должны пройти.
Он присел возле кровати, открыл бинт, посмотрел. Ничего, что могла насторожить не заметил.
– Всё отлично. Но боли… – он заводил пальцами руки по подбородку, – к тому же продолжительные… Н-да, призадумаешься…
Открыто признаваясь, Семён рассказывал о том, как он чувствовал себя в те дни.
– После перевязки ныло так, что стук в висках появлялся. Сейчас вот отпустило, но, знаешь, уже в глубине вот-вот, – Семён сделал рукой непонятно-странный, но всё-таки живо говорящий и объясняющий жест, – подступает. Вроде наркоз общий. Сейчас подкатит, жду. Никак не отделаюсь от этого чувства – настолько привык.
Он смутился снова – ложный стыд не оставлял его.
Испытывая боль и рассказывая сейчас о своих ощущениях другу, он тем самым, сам того не желая, возлагал на него вину за эту боль, за ошибку, даже за своё молчание. Это была видимая грань долгих человеческих взаимоотношений. Но что каждый из них об этом думал – оставалось за занавесом произносимых слов и фраз. Настоянных, как хороший коньяк, на пережитых годах, взорвавшихся и не вырвавшихся эмоциях, на чувствах с их множеством мозаических переплетений и рисунков. И каждый из них имел на этот счёт два мнения. Одно исходило от сердца – именно им руководствуется человек, когда принимает решения, касающиеся близких ему людей. А второе – от разума. Здесь здравый смысл – и ничто иное – ведёт и побуждает поступать часто хладнокровно, бездушно и – что больше всего противоречит поступку – безнравственно с точки зрения принятых догм и правил, где милосердие и добросердечие есть верный признак и знак доброй души и благородства зрелого гражданина.
Где есть правильно? Кто ответит, как правильно? На миг секундное помешательство в процессе. Кто ответит на этот вопрос: «как надо»? Только потом раздвинется ширма. И предстанет ответ. А человечество – всё-таки неблагодарный зритель – осыплет аплодисментами под восторженные «о-о-о!» или взвоют с вскинутыми кулаками под угрюмое «у-у-у!» Но если… Нет никаких если в том времени, в котором мы живём!
Денис как друг остался во вчерашнем дне. В эту минуту уже как врач он решал привычную задачу.
– Проверим. Не переживай.
В его глазах появилась сосредоточенность, которой не было до этого.
Семён, заговорив, уже не мог остановиться, продляя удовольствие больного: говорить и говорить о своих мучениях и болезни.
– Боль нестерпимая. Никогда в жизни не испытывал такую. Руку ломал в трёх местах, лодыжку. Челюсть после аварии вставлял на дороге сам. Помнишь, в армии лепила в санчасти научил? – он потрогал и потеребил с улыбкой подбородок. – Сознание потерял тут же. Смеялся потом. Сейчас боль другая. Думать не могу. Раздражает тем, что отключиться не могу, забыть о ней. Боль обычно приходит, усиливается, гнетёт, а потом плавно, как вода от берега, отливает. А эта боль и во сне не уходит. Но не сильная. Сон снится, а во сне то же: боль и боль.
Внимательно слушая Семёна, но думая о чём-то своём, Денис развернулся, чтобы уйти. Жена Маша поспешила за ним.
Семён в след ей сказал:
– Куда пошла? Сиди.
Она взглянула на него, но не послушалась и вышла за Денисом, бросив как бы невзначай:
– Мне надо. О другом спросить.
В коридоре она подошла к Денису, но он не видел её позади себя.
– Денис.
Он оглянулся и остановился, чтобы выслушать.
– Надо анализы взять. Рентген. Всё, что можно. Наверно, всё сложнее? Он страдает невыносимо. А сказать боится. Стесняется будто. Если ты сам не изменишь ситуацию, он так и будет молчать. Я не выдерживаю. Хочу кричать. Сделайте что-нибудь! Вы же врачи! Пока он притворяется, уходит время. Дело не в мениске.
Строго, но достаточно просто Денис ответил:
– Не усложняй. Всё идёт поэтапно.
– Я понимаю. Только кто же оперирует, не взяв даже кровь из пальца?
Денис уставился на неё. Его лицо стало неприступным.
– Не твоё дело. Разберёмся.
Глава XXI
Кабинет Дениса располагался на теневой стороне улицы. Сюда проникали только самые ранние лучи солнца. Аскетическая обстановка была продолжением традиций известного невропатолога Авербуха Э. М., который считал, что содержание тела, организма и ума в целом зависит от наполнения. В его кабинете в углу, за шторой, располагалась шведская стенка с турником. Более того, она использовалась по назначению не просто время от времени, а в некотором роде даже с завидной регулярностью для его возраста. Денис не чурался хороших подражаний.
В кабинете вместе с Денисом собрались его собственная жена Ирина и жена Семёна Светлова Маша.
Возмущённая Ирина, не стесняясь в выражениях, говорила так, как думала. От волнения, выражалась, преследуя одну цель – пока не поздно, избавиться от неприятностей. Понятие ответственности отошло на задний план. Клятва Гиппократа, данная ею после окончания института, уже преобразовалась в кузницу собственного благополучия. Бывший врач, а ныне хозяйка сети клиник пришла в выводу: спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
– Так всегда. Бесплатно две операции. Хотели, как лучше. Сейчас хвостом потянется, и виноват ещё останешься.
Обратившись непосредственно к Денису, она сказала:
– Ты куда смотришь? Говорено сколько раз – со своими не связывайся. Чужих режь, потроши, с ними ничего не станет. Только спасибо скажут. Деньгами отблагодарят при любом раскладе.
Маша старалась оставаться безучастной.
– Ты не о том. Сейчас какие меры принимать? – спросила она. – Что сделано, то сделано. Я вот о чём.
Вмешался Денис:
– Анализы, прямо скажем, никудышные. На кости я видел образование, потыкал, понажимал. Надрезать, конечно, не стал. Аккуратно так.
«Зачем сказал?», – подумал про себя Денис.
Он задумался о том, что было ему известно о чём. Мысль затронула его где-то глубоко.
– Всё, что могу я сказать, – подвёл он итог, – это не моя компетенция! Онкология. Даже не могу как врач продолжать лечить из-за боязни навредить.
Маша помрачнела, но ей отступать было некуда.
– Денис. Семён не будет со мной разговаривать. Сильнее разозлится только. Тебе поверит. Поговори с ним. Так безболезненнее для него.
Ирина поняла в силу своих способностей.
– Лиса ты, Маша.
Маша не возражала:
– Что ж, может, и лиса, – и настаивала: – Пусть лиса, но я своего мужа знаю, как никто другой. Поговори с ним, Денис. Не жалей. Иначе он несерьёзно отнесётся.
Миссия, выпавшая Денису, пришлась ему не по нраву. Но он прислушался к просьбе жены Семёна. «Она лучше знать мужа, да и с моей стороны нравственнее как-то!»
– Куда уж. Ладно. Вот не повезло так не повезло. Послушал Семёна – мениск.
Он обхватил голову руками, как тисками, и мучительно-тяжело, не обращая внимания ни на свою жену, ни на жену старого друга, признавая собственное бессилие, издал грудной звук, лебединую песню:
– М-м-м.
Глава XXII
В том же кабинете друг напротив друга сидели врач и пациент. Денис, тысячу раз переводивший пациентам историю болезни на общий человеческий язык, избрал этот самый лёгкий для себя способ. «Не думай о том, что творится в душе человека, который перед тобой. Роль каждого человека в жизни многогранна, многолика и многоязычна. И как талантливо она укладывается в своём единстве. Необъяснимые вещи в самом себе, но вдуматься если, порой личность не имеет возможности распоряжаться своим поведением, хотя сама так не считает».
– У тебя образование на кости. Во время операции видел.
Он смотрел в глаза Семёну. Он дал зарок не отводить взгляд, как бы невыносимо это ни было.
– Анализы подтвердили мои опасения: недоброкачественная опухоль. Что с ней делать – думать тебе. Принимать решение остаётся за тобой. Затягивать нельзя.
– Насколько серьёзно?
– Серьёзней некуда. Мы взрослые люди. Что в моих силах – я сделал. Здесь же советовать не могу. Не моя область. В данном случае могу советом навредить.
Но Семён задавая вопрос, словно кидал спасительную верёвку с предложением: спаси меня.
– Тогда скажи, куда в первую очередь обратиться, чему следовать.
Денис проявлял жёсткость. Немилосердную, как во время войны, когда раненому отказывали в воде, чтобы тот не мог напиться… и умереть.
– Я тебе дам направление. Это всё, что могу сделать. Специалисты посмотрят, взвесят, они каждый день с подобным дело имеют. Их опыт предполагает знания. Они все возможные последствия постараются учесть, – Он подумал немного. – У тебя утончение костной ткани, вероятно. С моей точки зрения, немаловажное обстоятельство.
Семён настороженно спросил:
– У меня не рак ли?
Денис без промедления, не обдумывая, ответил:
– Врачи такого термина избегают. Диагноз придёт позже. Анализы отправили. Дальше тебя обследуют в другой клинике. Главное – не затягивай.
Семён задумчиво разглядывал друга. Он уже стеснялся того, что он здесь, сидит перед ним; что вот он, больной, перед ним, здоровым, со своей проблемой, а тому по-человечески нет дела до неё, а он тратит своё время; что ему надо о чём-то его спрашивать. А как при этом он, Семён Светлов, выглядит, он не знает. И как и что нужно спрашивать и отвечать в подобной ситуации – всего этого он не знал. И это создавало некую искусственность и натянутость в их разговоре.
– А вы как называете?
Денис по-щенячьи потряс головой, словно очнулся от сна.
– А-а-а, саркома.
Семён отчётливо разобрал это слово. Очень быстро взял себя в руки, как ни в чём не бывало встал, чтобы наглядно поставить точку в разговоре. Они оба чувствовали себя так, будто ухаживают за одной девушкой, знают об этом, но друг дружке не говорят, иначе одному из них придётся бросить бесполезное, бесперспективное занятие.
– Хорошо. Понятно. Знаешь, – доверительно, как раньше, сказал он, – повязку спиртовую не накладываю, болеть перестало. Мне так кажется. И вовсе перестало болеть. Да, перестало. Он радостно попрощался и пошёл в палату.
В дверях обернулся и махнул рукой:
– Плохо быть не может. До завтра.
Семён шёл по коридору, но прежде чем скрыться с глаз, оглянулся. Дверь в кабинет была слегка приоткрыта. Без сомнения, он закрыл её. В узкой щели мелькнула тень. Может, показалось? Да, может.
Глава XXIII
Последние несколько дней Семён Светлов с братом Эдиком разъезжали по разным медицинским учреждениям. Семён собирал справки, выписки врачей, рекомендации и много всяких бумаг. Некоторые из них могли не понадобиться, но их наличие не помешает. Собственная щепетильность и советы знающих людей, что лишнего не бывает, ещё никому не помешали. Предусмотрительные люди листки с печатями и с гербами не выбрасывают, даже самые ветхие и старые, от прабабушек и дедушек, а, наоборот, хранят от света и людей в защищённом месте. Власть – субстанция неустойчивая. Как только уверенная железная рука «папы» находиться на штурвале или, ещё хуже, задремлет рука, всякие бумаги с клеймом государственности всплывут и приобретут некую силу. Имея предпринимательскую жилку (а именно такая склонна связывать несвязываемые, по мнению обывателя, путы), Семён через Департамент здравоохранения выяснил, какие распространяются льготы именно на него. И закинул удочку: на что есть шанс рассчитывать.
Семён сидел в автомобиле на пассажирском месте. Он свободно крутил головой (преимущество пассажира перед водителем), смотрел на знакомые улицы, где, как он думал, не был уже тысячу лет. Решив вести переговоры одновременно с двумя клиниками, в Германии и в Санкт-Петербурге, принял решение ехать за границу и по дороге попутно предложил брату:
– Я вот что думаю. Не поехать ли тебе со мной к немцам? Составишь мне компанию. Познакомлю с человеком, с которым я контракт заключил. Пусть знает тебя в лицо.
– Что мне это даст? – не обращая внимания на предложение, возразил брат. – Знакомство – дело хорошее. Только зачем? Лучше Тараса сведи. Он грамотней, деловитей меня будет.
Семён прищурил глаза проницая лицо брата.
– Тараса нельзя. Я руководитель компании. Мне виднее, что ему следует знать и выполнять, пускай и на пять с плюсом. Но как человек он ненадёжен. В бизнесе торговаться можно на каждом этапе предстоящей сделки, приноравливаясь к условиям. Но нельзя торговаться, когда все решено. Он делает обратное. День настал ставить подпись – начинает торговаться. Это манёвр одной сделки, вторая не пройдёт. Нерегулярный человек! Такого вытеснят из игры.
– А мне нравится его жизненная позиция, – спокойно рассуждал брат. – Трудяга – таких поискать.
– Трудяга и предприимчивый человек – разные понятия, – пытался разграничить форму и содержание Семён. – Партнёр задерживает оплату, он тут же поставку притормаживает, нелепо поясняя, что сломался ломовоз. Наивно полагать, что человек не позвонит в другую компанию, конкуренту, и не спросит, везёт ли Тарас тому лом. На что получит открытый ответ: «Да, везёт, за наличные». А ты его считаешь порядочным?
Эдик отстаивал свою позицию:
– Очень. Он ради компании – не ради своей выгоды.
Семён возмутился:
– А как проверить? – и более спокойно, включив мыслительный процесс, добавил: – Но я учту. Я не привык доверять.
Он снова погрузился в размышления, но при этом, не теряя нить разговора, проговорил вслух больше для себя, чем для брата:
– Ему можно доверять? Хорошо! Доверие берёт начало от чувств. Расчётливость – от разума. Это уже математика. Всё равно, Эдик, ты плохой счетовод. Что моё предложение насчёт Германии?
– Думаю.
Семён уточнил, чтобы прекратить ломания брата:
– За мой счёт. Думаешь!
– Нет, постой. Я здесь зарабатываю! А там? На сколько дней мы поедем?
Эдик, повернув голову, мельком глянул на старшего брата.
– Не можешь сказать. Я машину собираюсь покупать. Так может, вместо зарплаты, – смолк и, была не была, сказал, – ты мне машину купишь? На ней вернёмся.
– Неплохо твой умственный калькулятор шарит, – Семён даже не взглянул на брата.
– Когда надо, не хуже твоего.
– Я понял. Когда надо, когда надо, – певуче подражая повторил Семён. – А когда надо? – его голос мгновенно стал серьёзным.
– Я дорогую не прошу, – обиделся Эдик. – Ты, что ли, деньги солишь? Их тратить нужно. Вот как я.
– Как ты, я знаю. Ты подсчитывал когда-нибудь, во сколько обходится мне твой бизнес? Каждое твоё начинание – нервно перебирал Семён, – и последствия?
– Мораль снова читать?
– Нет. Всё равно бесполезно. Если ты не понимаешь, что, открывая дорогой ресторан, в нём нельзя торговать бодяжной водкой и наркотиками, о чём можно говорить?
Воспоминания, как накрытый стол, уставленный чрезмерными кушаньями, всплыли перед младшим братом.
– Ты что вспомнил? Договорились же.
Семён хоть и со злостью, но всё таки закончил речь.
– За какие-то сраные копейки уехать на шесть лет жить за границу, работать поломойкой, прошу прощения, поломойщиком. Жену на панель отправить, потому что жрать хочется. Вернуться в Россию, подать на развод, попрекая её за проституцию. Ты выживешь в любых условиях.
Эдик, заикаясь, попросил:
– Сень, Сень, перестань. Ты что разошёлся? Ну действительно, спасибо. Ты хороший человек. Что бы я делал без тебя?
– Ты болван, понимаешь?
Желая скорее пойти на мировую, Эдик снова попросил брата:
– Ладно, успокойся. Когда ехать собираемся? Просто если на месяц, хотел у тебя денег попросить. Полгода без машины – устал!
Часть вторая
Глава I
Подходя к зданию аэропорта, Андрей Философ с завистью смотрел на взлетающие самолёты. Он не мог объяснить себе происхождение этой зависти, зависти-радости, которая не съедает и не разъедает нервы, не мешает спать, а наоборот, будит застоявшийся нерв, заставляет его приятно волноваться, тукает молоточком по мозжечку: «Ты опоздаешь, ты не успеешь. А пройдёт ещё немного времени, и вовсе не успеть никогда. Куда? Это второе – не главное».
Зависть сродни воодушевлению, подъёму эмоциональных сил, когда вдруг, ни с того ни с сего, хочется петь, испытывать и переживать ликование. Мысли, изливаясь неповторимыми псалмами, одновременно наполняют душу глотками свободы.
«Странно, – отмечал про себя Андрей, – заходившие на посадку лайнеры, напротив, не вызывали никаких эмоций».
Он вспомнил Кобзона, человека-легенду, человека-песню, человека-эпоху; вспомнил, как повстречал его в аэропорту. Андрей пил коньяк, а он – Иосиф Кобзон – в окружении свиты был тоже чем-то занят. Наверно, своими мыслями. А ещё он играл. Играл как артист, как актёр. Но только в жизни. Профессионально. Выдающиеся люди всегда играют, каждую минуту, каждое мгновение.
«Я жил с ним в одно время. А кто-то, вот так, как я с ним, жил с Карузо, с Шаляпиным. Расскажу детям, они – внукам. Это уже будет наша семейная легенда. Пускай мой внук вспомни в кругу знакомых, что его дед знавал прославленного человека». Ведь с годами силой детского воображения истории перерождаются в другую форму, обрастают мелкими деталями, отчётливой росписью. И нежно хранимый вымысел имеет возможность стать документальным рассказом со слов очевидца.
Жена Маша и Андрей Философ провожали в Германию братьев: Семёна и Эдика Светловых.
Андрей отозвал в сторону Эдика.
– Не знаю, чем закончится, дай Бог, чтобы всё получилось. У Семёна настрой верный, это главное. Непредвиденное… Мало ли что! Трактуй так: главное – жизнь! За неё надо бороться. Маша мне шепнула, что он на нервах, сильно переживает. Спокойствие показное. Я, впрочем, не вижу, ей лучше знать. Скрывать чувства значит больше. Потом отступать некуда. Назвался героем – дерзай. Ты не показывай, что переживаешь не меньше. Иначе расслабишь его. Я разговаривал с людьми, они рекомендуют, если там доктора настаивать станут, пусть выполняет всё беспрекословно. Это намёк тебе. Резать ногу – пускай. К чёрту.
Он замолчал, словно недосказал чего, хотя и сказал всё, что хотел.
– Он такой, в голову вобьёт, не переубедишь. Я попробую.
– Ладно, пойдём.
Они подошли, Семён обещающим тоном заговорил:
– Протез поставлю. Как новенький буду.
Его оптимизм выглядел, как навязчивое действие. Он сам понимал это. Но продолжал играть.
– Болит? – Андрей показал глазами, чтобы не произносить слово «нога».
Тот неохотно скривил половину лица. Уклонившись от ответа, сказал:
– Так. Эдику машину для покупки выберем. Проедемся на машине по Германии. Забыть не могу твои рассказы про Европу – на машине. Жди, не меньше твоего расскажем.
– Не об этом думаешь, – вскользь заметил Андрей. – Будь готов правильное решение принять. Быстро, без сожаления. В Германии врачи циничные, да они повсюду такие, кроме России. Скажут – слушай. Предложат – делай.
– Я решение давно принял. Потому и лечу.
– Дай Бог, дай Бог. С женой поговорите. Отойду.
Андрей вместе с Эдиком переместились на десяток шагов.
Объявили посадку. Маша подошла к Андрею. Эдик двинулся к брату.
Андрей вскинул руку. У Маши потекли слёзы, она улыбнулась. Все разошлись по своим делам.
Глава II
Германия встретила Семёна непонятной и безликой пустотой. Всё вокруг ему показалось искусственным, кроме них двоих. Он потерял чувство реальности, словно бы всё это происходило не с ним. А он был наблюдателем со стороны. Речь, раздававшаяся тут и там, произвела на него двоякое впечатление.
Два немца, стоявшие поодаль и внезапно заговорившие на непонятном ему языке, заставили его шарахнуться. Резкая и обрывистая речь летела с их языка, как комья грязи. Семён вздрогнул, отпрянул и обернулся, внутренне готовый защищаться, как в детстве. Но те вместо скандала или горлопанства улыбчиво, в расслабленных позах обменивались фразами. По всей вероятности – долго не виделись. Они прошли немного, до его слуха доносился балаган новых речистых туристов и пассажиров. Объявление по селекторной связи напомнило фильм (он не мог вспомнить) о каком-то концентрационном лагере, в котором по динамику с гулким эхом объявляли построение, а потом под гогот и смех расстреливали пленных, стараясь одним сквозным выстрелом повалить двоих. Заморачиваться и напрягать память, чтобы вспомнить, какой это кинофильм, он не стал.
На стоянке их поджидало такси. Усевшись, они с братом молча поехали. Водитель заговорить с ними не пытался.
Читать бесплатно другие книги:
