Проходящий сквозь стены Сивинских Александр

Глава восьмая

СОКОЛИНАЯ ОХОТА

С хозяйственного двора я выбрался без особых приключений, будучи уже одетым, обутым и в кепке с надвинутым на глаза козырьком. Комбинезон, взятый взаймы у грузчика, припахивал рыбой пряного посола и фруктовой гнильцой, штанины были коротки, а футболка под мышками пропиталась чужим потом до солевых разводов — но это была все ж таки одежда. И одежда как раз такая, какая мне требовалась. Маскирующая. Идет себе рабочий человек после поздней смены домой. Что с него взять?

Не без труда поборов сорочье желание посмотреть, что творится у парадного входа, я поспешил к ближайшему проулку. С районом, прилегающим к трижды злосчастному «сакрыттому клуппу», знакомство мое было не так чтобы очень тесным, но заблудиться я не боялся. На расстоянии прямой видимости, приблизительно в полукилометре, а то и меньше, пролегает один из центральных проспектов, где, возможно, до сих пор трамваи бегают. Уж такси-то наверняка.

В переулке, однако, меня поджидали. Из первой же арки растянувшегося на весь квартал дома-«корабля», точно чертик из коробочки, выскочил человек в милицейской форме. Поманил зажатой в руке папкой. Ох, и оробел же я! Что за жизнь такая пошла собачья? Из огня да в полымя. Милиции-то какого рожна от меня понадобилось? Привлечь за совершение разбойного нападения на скарапеевского грузчика? Так ведь я всего лишь легонько оглушил его. Даже не до крови. Ну, может быть, и выступила капелька-другая. С другой стороны, шишка у него на головенке получилась ничего себе, страшненькая. Да и одежду я забрал. Это на сколько же потянет «по совокупности»?

Лет на пять общего режима, сказал я себе и горестно вздохнул.

Тут напугавший меня мент вышел под фонарь, снял фуражку, я разглядел знакомый светлый бобрик и знакомые торчащие ушки и понял, что это мой добрый знакомый, молодцеватый участковый Стукоток. От сердца чуточку отлегло. Но все-таки пребывание его здесь, за тридевять земель от подопечной территории, показалось мне странным. Даже, пожалуй, подозрительным. Неужели, насторожился я, нарочно поджидает? И как только умудрился очутиться в нужном месте? Минуту назад я и сам толком не знал, куда побегу. Прям не рядовой мент, а гений проницательности и предусмотрительности. Эраст Фандорин какой-то.

— Павел Викторович, — окликнул он. (Точно, меня выслеживал!) — Не пугайтесь, ради бога. Мы с вами знакомы. Старший лейтенант Стукоток, помните?

Я кивнул.

— Да.

— Вот и замечательно, — просиял Стукоток. — А я по вашу душу.

Ого, никакой это, оказывается, был не Фандорин, а самый что ни есть Мефистофель! Старший душегуб от инфернальности, вариант XX века. Вместо пышного плаща с кровавым подбоем — серенькие погончики, вместо шпаги — резиновая дубинка. Н-да, измельчало сатанинское воинство. Интересно, какая нынче цена за бессмертную субстанцию? Штука «у. е.»?

— Не продается, — гордо отвечал я.

— Что? Уточните. — Смутить Стукотка оказалось не так просто.

— Душа, — сказал я. — Не продается.

— Шутки шутим, — без улыбки констатировал лейтенант. — А между тем я располагаю достоверными сведениями, что у вас возникли неприятности.

— Ну и?..

— Мне поручено позаботиться о вашем ближайшем будущем.

— Ага. Значит, будете арестовывать, — сделал я вывод.

— Павел Викторович! — В голосе его вдруг зазвучала почти отеческая нежность. — Вы напрасно ершитесь. Понимаете, для человека в форме гораздо больше реальных возможностей отдельные скользкие вопросики порешать. Не выходя за рамки служебных действий. Понимаете? — спросил он опять.

По-моему, в вопросе слышался явный подтекст.

— Угу, — сказал я с нахлынувшим облегчением. Наконец-то, кажется, мне начало везти. А шеф-то — какой умница! Решил действовать законным путем.

— Да не стойте вы посреди улицы, как столб, — сказал Стукоток. — Отойдемте сюда, здесь скамеечка.

— Вас послал Сулейман? — на всякий случай уточнил я, приближаясь.

Участковый иронично хмыкнул.

— Кто это? Не имею счастья знать. Но в свете последних событий могу сделать вывод, что послал он вас, дорогой Павел Викторович. Желаете, продиктую приблизительный адрес?

Адрес я знал, причем точный, а поэтому насупился.

— Тогда зачем вы здесь?

— Есть такая профессия, — сказал он с грустной торжественностью, — Родину защищать.

— Ну! — восхитился я, как будто чуточку даже позавидовав его жертвенности и верности долгу. Подумать только, находятся еще богатыри-пассионарии в наше смутное время! Восхищение, однако, не помешало мне затормозить и даже податься назад. В голову, откуда ни возьмись, возвратилась мысль, что кроме старины Сула существуют и другие лица, заинтересованные в моем пленении. На горизонте опять замаячили пять лет общего режима.

— Баранки гну, — неожиданно грубо отреагировал Стукоток. — Это благородное служение ждет тебя, гражданин Дезире.

— Что-то не возьму в толк, о чем это вы…— сказал я почти уже сердито.

— А что неясно? Заканчивается весенний призыв в вооруженные силы. На моем участке катастрофический недобор. Начальство, естественно, в бешенстве. Хоть из-под земли нарой им полный комплект военнообязанных юношей, иначе…— Тут он, как я понимаю, воспроизвел слова начальства, живописующие, что со старшим лейтенантом Стукотком произойдет, если требуемый комплект рекрутов не наберется. Слова были сочные, образные — такие, знаете ли, документально-кинематографические. Беспощадные крупные планы, глубокие и резкие перспективы, бритвенная острота раскадровки и напористая динамика… Изображали они главным образом различные половые извращения. — Вот я и рою, аки большой роторный экскаватор последней модели. Без сна, понимаете ли, без отдыха. Пятерых уже откопал. Такие молодцы бравые, один к одному! Ты шестой будешь. Короче говоря, ждет тебя медкомиссия, призывник Дезире. Сапоги, портянки, ать-два левой… Здорово живем! Пришла беда, откуда не ждали.

— У меня отсрочка, — проговорил я, торопливо прикидывая, не лучше ли удрать, заорав «на помощь!». Кракены, право слово, начали мне казаться едва ли не ангелами.

— Про отсрочку ты, Павел Викторович, товарищу военкому поведаешь, — строго сказал Стукоток. — Только он слушать тебя вряд ли станет. Универ, к твоему сведению, дал отмашку: академический отпуск студента Дезире благополучно закончился. По причине отчисления оного из сплоченных рядов императрицынского студенчества. Взялся учиться — учись. Не желаешь — скатертью дорога. Так что собирайся в путь, господин призывник! «Как будто ветры с гор трубят солдату сбор, дорога от порога далека…» — Он подмигнул.

Замешательство мое достигло наивысшей отметки. Я никак не мог понять, гонит мне тут Стукоток напропалую или всерьез всю эту чешую разводит? То «вы» и «реальная возможность скользкие вопросики порешать», то «ты» и «ать-два левой». Или это, говоря образно, звенья одной цепи? Кандальной. В каковую заковывают настигнутых беглецов от священного долга? Может, у милиции принято таким вот способом над отловленными призывниками потешаться? Играть вроде как кошка с мышью. Корпоративный юмор и тому подобное. Потом я сообразил, что мне, в общем-то, предложен пусть не самый комфортный, но вполне приемлемый выход. Не я первый спасаюсь бегством под защиту ВС. Ситуация-то почти классическая.

— Повестку покажите, — сказал я.

— Повесточку — это беспременно… Не токмо покажу, но и…— Он полез в свою планшетку, впрочем, ни на секунду не выпуская меня из виду. — Вручу под роспись. Ага, вот она, родимая.

В момент, когда он с довольным видом извлек из планшетки некий розоватый бумажный листок, раздался гул мотора, и переулок осветили мощные фары. Темно-зеленый «Шевроле-Блейзер» с намертво тонированными стеклами прямо по тротуару подкатил к нам и резко затормозил. Плечистые братцы-кракены (вот бы кого в хаки обрядить, мелькнула мысль) бесцеремонно и безмолвно отпихнули ничего не понимающего Стукотка, а меня почти зашвырнули в машину. Быстро впрыгнули сами. Джип тут же начал разворачиваться, недовольно взрыкивая. Тротуар для маневра этому мастодонту был явно узковат.

— Снимай одежду, — сухо скомандовали мне.

— Идите вы…— огрызнулся я.

Не больно-то и жалко мне было этих тряпок, но принцип…

Под носом у меня материализовался крайне убедительный кулак. Костяшки пальцев были точно шляпки заклепок, которыми скрепляли броневые листы линкоров лет сто назад. Такие же огромные и твердые. После столь веского довода мне не осталось ничего иного, как скоренько забить на принципы и послушно начать раздеваться. Места в «Блейзере» имелось предостаточно. Через минуту благоухающая рыбой униформа грузчика полетела в окно.

— Одевайся.

Это был мой собственный костюм. Тот самый, в котором я прибыл в «Скарапею». И штиблеты остроносые не потерялись. Выходит, кто-то все-таки присматривал за мной внутри клуба. Да так качественно, что я ничего не заметил. Очень хотелось надеяться, что, сосредоточившись на слежке за человеком, наблюдатель упустил из виду бегство зверька.

Я принялся натягивать трусы, с брезгливостью отметив появление на них каких-то подозрительных влажных пятен. Но кажется, это была всего-навсего вода. Взялся за брюки. Тоже намокли.

— Сначала доложись.

Пришлось разыскать в ворохе одежды пиджак. Орхидея была целехонька.

— Здесь Сизиф, — буркнул я в микрофон. — Задание выполнил. Полностью. Но был шум. Противник понес потери… И собака пропала, — добавил я после недолгой паузы. — Пока все.

Водитель что-то проворчал раздраженно, резко закрутил руль. Джип начал тормозить, остановился. Я решил, что это Стукоток сумел-таки применить власть (кажется, водились у него в планшетке не только наручники да повестки, но и рация типа уоки-токи), и не сдержал злорадной ухмылки. Здесь вам не средневековая Европа, господа компрачикосы, подумал я. Похищать детей на глазах у милиции хрен позволят. Особенно, если умыкаемый ребенок — призывник.

В предвкушении скорого освобождения я начал сгребать одежду под мышку.

Сидящий рядышком кракен молниеносно запечатал мне рот огромной жесткой ладонью. От нее пахло «Эгоистом», ржавым железом и еще чем-то кислым — дрожжами, что ли. Вторая рука легла на затылок. Мощное давящее движение заставило меня сползти с сиденья вниз и там скрючиться в предельно неудобной позе. Я бессильно замычал. Пошевелиться и тем более вырваться не представлялось решительно никакой возможности.

В щель между спинками я увидел, как распахивается передняя дверца. Но возникло в ней почему-то не мужественное лицо стража порядка, а умильная рожица седенького скарапеевского пройдохи-привратника в золотых очочках. Тяжкий пресс кракенской длани тут же исчез. Я с трудом распрямился, сел. Шея ныла.

На колени мне шлепнулся теплый и живой комочек. Заскулил виновато.

Машина сорвалась с места.

Посчитав, что скрывать от мсье Кракена подробности экспедиции вряд ли будет рациональным, умолчать я решил лишь о частностях. О том, например, чем стал Русский Голем после принудительного редактирования налобной татуировки. Да о том еще, что приходилось мне встречаться с «паучком Ананси» и прежде. Соврал, будто впотьмах вообще не разглядел, кто напал на гардов, и справился, не Жухраев ли то был янычар, направленный мне на помощь. Мсье Кракен сказал, что он так не думает. Но, конечно, на всякий случай поинтересуется. «Поинтересуйтесь, поинтересуйтесь», — щедро плеснул я маслица в огонь. «Довольно этих глупых выдумок о каннибальских Жухраевых планах», — с досадой оборвал он. «Мне-то что, — безразлично сказал я. — Ваши проблемы».

— …Вот и выходит, что в самое ближайшее время начальство старшего лейтенанта Стукотка вступит-таки с ним в противоестественную связь. А Российская армия, как это ни печально, недосчитается одного воина, на которого искренне рассчитывала, — бодро завершил я рассказ. — Слушайте, да у вас просто талант раз за разом влезать в самые идиотские, самые опасные ситуации и выходить из них практически невредимым, — сказал мсье Кракен.

— Определенно, — скромно признал я. Он со вкусом захохотал.

— Итак, свиток уничтожен, — сказал он, отсмеявшись.

— Клянусь! — воскликнул я. (Зачем ему знать, что манускрипт всего лишь аккуратно разорван надвое?)

— Ну-ну, — отмахнулся он. — Давайте без ажитации и экзальтации. Проверять на полиграфе… полиографе… на детекторе лжи я вас все равно не стану. Но недельку-другую мы выждем, не обессудьте. Посидите покамест здесь. Место обжитое. Будете заперты, конечно.

Я скорчил недовольную гримасу.

— Это даже не обсуждается, — жестко отреагировал Кракен. Он замолчал, прошелся взад-вперед по каморке, шевеля губами и рубя ладонью воздух. Мина у него была на редкость озабоченной, а ссутуленные плечи — напряженными. Над макушкой вспорхнула и принялась барражировать одинокая янтарно светящаяся клякса. Щупальца под рубашкой заметно подергивались. В такт с этими пульсациями у меня екало под ложечкой. Впрочем, екать начало еще в скарапеевском заднем дворе, сразу после разбойного нападения на грузчика. Или даже раньше — после столкновения с охранником-кадавром. Нет, ребята, подумал я, перенапрягся я сегодня. Здорово перенапрягся.

Жерар из-под кровати следил за Кракеном с плохо скрытой ненавистью. Безостановочно рычал и временами, когда тот слишком уж приближался, склочно взлаивал. В «Скарапее» беса, кажется, слегка помяли, отчего сейчас он пребывал в самом дрянном настроении и сердился на весь свет.

— Дьявольщина! — вырвалось вдруг у Кракена. — Этот ваш таинственный янычар мне совсем не нравится.

— Такая же фигня, — ввернул я пришедшее на память выражение бедняги Т-34. — Тем более, он не мой. Я уже…

— Да-да, конечно, — остановил меня протестующим взмахом руки Кракен. — Вы уже. Великолепно об этом помню. Не начинайте свою бодягу заново. Жухрай вне всяких подозрений. И точка. — Он вновь углубился в тревожные думы и снова заметался из угла в угол, нервно восклицая: — Фигня!.. Боюсь, это вовсе не фигня… Далеко не фигня… Настолько не фигня, что будьте любезны… Ну, ладно. — Он резко остановился, тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Клякса нырнула в волосы и там бесследно растворилась. — Вы уже решили, куда хотите отправиться… по истечении?

— Во Францию, пожалуй, — сказал я. — Родные корни, то, се…

— Родные корни… Угу. То, се… Угу, угу. А у вас, Поль, губа не дура… Но дело в том, что Франция вам решительно противопоказана. Как и Европа вообще.

Сами должны понимать. Может быть, устроит Новая Зеландия? Аргентина? Там все гуляют в белых штанах и так далее…

— А может быть, собака? А может быть, ворона? — раздраженно проговорил я. — Кончайте наконец прикидываться. Врать кончайте, хорошо?! От вашего ненаглядного борова Малюты Скуратова я уже знаю о своем ближайшем будущем. Новая Зеландия… Белые штаны. Как бы не так! Сначала этот жирный скот собирается изуродовать меня, потом «опустить» по всем правилам колонии строгого режима, а после окончательно уничтожить. Сознание засунуть обратно в видеокамеру, тело — трахать до победного конца. Белые штаны… А не белые ли тапочки?! А…

— Тихо! — прикрикнул на меня Кракен.

Я в сердцах ухнул простуженным филином и умолк. Кракен сказал:

— Он, по-видимому, шутил. У него довольно… своеобразное чувство юмора, это я заметил. Вы его не бойтесь. Во-первых, он ярко выраженный гетеросексуал и с редкостной брезгливостью относится к половым перверсиям. Это зафиксированный документально факт. Досье на него я вам показывать, конечно, не стану, уж поверьте на слово. Поэтому тело ваше пребудет в неприкосновенности ровно столько, сколько вы сами того желаете. А засунуть куда-либо сознание… Такой кунштюк не под силу ни Жухраю, ни даже мне.

— Опять врете, — с горечью сказал я, тыкая обвинительно перстом в направлении видеокамеры. — А я ведь там был. Был, понимаете? И больше не стремлюсь. Там плохо. Там настолько скверно…

— Поль, — сказал он мягко. — Успокойтесь. Хотите чаю? Желтого, лунцзинского, из самой долины Мэйцзя-вэй. Мартовского сбора. Напиток китайских императоров. Вы такого, ручаюсь, не пробовали.

Все еще кипя, я сказал, что да. Чаю хочу и чего-нибудь съесть. А в камеру — нет.

Он выглянул за дверь, распорядился, чтобы подавали чай. Потом мы пили из пузатых зеленовато-жемчужных чашек ароматнейший напиток янтарного цвета и непередаваемого, тончайшего вкуса (а я вдобавок лопал холодные, но все равно обалденно вкусные расстегаи с лососиной), и Кракен говорил. Как всегда высокохудожественно, красуясь — будто не перед пленником выступал, а многолюдную, настроенную скептически аудиторию покорял.

Прибыльность бизнеса зависит от множества факторов. Одним из главнейших является доверие потребителя к потребляемому продукту. Я доверяю парфюму только от «Живанши», автомобилям «Порше», электронике «Сони», обуви «Моресчи», а одежде «Пьер Карден», говорит один. Я не мыслю себя без кирзачей, настоящего тельника, привезенного племяшом-мичманом с «Балт-флота», и без самогонки от тетки Тамары, утверждает другой. А мне все по боку, лишь бы «железо» в компе стояло от «Асус» и «Креатив», заявляет третий. Четвертый доверяет депутату от партийного блока «Производители. Инвесторы. Землевладельцы. Демократическая Альтернатива» Сикеленкову да тульской двустволке двенадцатого калибра. Пятый — табакам «RGR Nabisco», элитному лунцзинскому чаю (запивать коим пироги, между прочим, настоящее преступление!) и антипатичному для окружающих начальнику собственной службы безопасности. Казалось бы, ничто и никогда не примирит этих столь разных людей. Но это не совсем так. Лишь только речь зайдет о здоровье, например, об ухудшении зрения, большинство из рассмотренных нами «типичных представителей» кинутся в клинику имени доктора Федорова. Потому что слепота одинаково страшна для каждого, а имя Федорова синонимично имени античного бога медицины Асклепия. Вообще, доверие к врачам — это то, что должно присутствовать в человеке императивно. Иначе успех излечения более чем сомнителен. Отсюда лемма: «доверяй лечащему тебя, излечившему — доверяй вдесятеро». Ее следует принять к сведению, мы к ней еще вернемся.

Теперь далее. На рынке компьютерной техники и бытовых микропроцессоров роли сегодня в основном распределены между крупнейшими и сильнейшими игроками, уже владеющими доверием потребителя. Вклиниться туда новичку, пусть даже предлагающему товар, многократно превосходящий аналоги, производимые соперниками, почти невозможно. Особенно в короткий срок. Сделать «Гугол» лидером способно только чудо. И такое чудо фирмой «СофКом» готовится! Отменное, «раскрученное» топовыми библейскими персонажами чудо прозрения слепых. Чудотворцем выступит крошечный, почти невесомый прибор, несущий в себе видеокамеру, оборудованную процессором «Гугол». Это устройство бесконтактным, не требующим хирургического вмешательства способом будет соединяться с глазным нервом больного. Тысячи несчастных прозреют и превознесут «русское диво» до небес. Дальше — больше. Глухие, парализованные, импотенты — всем им найдется по соответствующему процессору-панацее. А это уже что? Правильно. Тихая победа, как она есть. Всемирное признание замечательного творения кракенов, от коего и до почти мистической веры недалеко. Смотри сформулированную выше лемму.

Разумеется, прежде чем выставлять товар на продажу, солидная фирма производит его тестирование. Сначала на животных, после — на добровольцах. Между прочим, если добровольцев достаточно, стадию тестирования на мышах и кроликах можно вовсе опустить. Из сложившейся практики известно, что охотников испытать на себе новинки науки чаще всего набирают в местах заключения, не так ли? Навредил обществу — искупи перед ним вину. А раз так, то, схватив вражеского разведчика, кракены решили, что он как раз идеально подойдет на роль требуемого добровольца. Ввели ему через носоглотку некий биохимический агент (шпион внутри шпиона — оцените иронию!), тот проник в мозг и… Вуаля! — готово. Пожалуйте следить за ходом эксперимента.

Эксперимент же заключался в следующем. Особым образом кодированный сигнал из видеокамеры, где был расположен прототип процессора «Гугол», посылался прямиком в черепную коробку подопытного. Биохимический агент, к тому времени окутавший тестируемый мозг тончайшей пленкой-резонатором и укоренившийся в нем сотнями тысяч корешков, напоминающих грибной мицелий, исполнял при этом роль приемопередатчика. Иначе говоря, информация от «Гугола» транслировалась теперь непосредственно в глазные нервы подопытного, отчасти подменяя оригинальную информацию, поступающую от органов зрения. Для осуществления попутной психической обработки шпиона (напуганный бывает сговорчивее!) все тот же агент и опять же под управлением великолепного процессора сигналы некоторых нервных цепей испытуемого блокировал, а некоторых искажал. Вследствие чего на протяжении всего срока эксперимента наказуемый (пардон, испытуемый) П. В. Дезире чувствовал себя отделенным от тела и заключенным в стену. Здесь, конечно, проявилась во всей красе свойственная комбинаторам фобия. Обычный человек в конце концов сообразил бы, что всего лишь видит себя со стороны. А при наличии сильной воли, возможно, сумел бы восстановить некоторый контроль над организмом. Впрочем, не станем плодить домыслов. Выработав положенный ресурс, биохимический агент разрушился. Практически без следа. Возможно, лишь вызвав на какое-то время головную боль.

— …Итак, опыт удался на все сто. Звучат аплодисменты. Страждущие могут становиться в очередь на исцеляющие процедуры, — закончил Кракен и довольно потер руки. — Забавно, правда? Достаточно обмануть сигнальные системы человеческого организма, как те в свою очередь начнут на голубом глазу врать мозгу.

Нежнейший расстегай встал у меня колом в горле. Вот, значится, как делишки обстоят. Никакой это не пустоголовый «организм» занимался тут на протяжении недели безудержным рукоблудием и просмотром мордобоя по ТВ, а лично я. Хоть и обманутый собственными органами чувств. Полезно же иногда бывает взглянуть на себя со стороны, эдак отстраненно, ничего не скажешь. Так-перетак-перерастак!

— Черт возьми, но это чучело было зверь-зверем! — вырвалось у меня.

— О да, — печально сказал Арест Состраданиевич. — Получив своеобразную индульгенцию на скотство, вы без колебаний превратились, простите великодушно, в скотину. Мне, к сожалению, довелось наблюдать за избиением обслуги. Дико, чудовищно. Вы играли с ними, упивались своей животной силой. — Он вздохнул. — Что поделаешь, такова людская природа. Перестав ощущать себя сапиенсом, человек мгновенно теряет тонкую шкурку цивилизованности.

— Где-то я уже подобное высказывание встречал, — сказал я мстительно. — Про тонкую шкурку цивилизованности.

— Вероятно, читаем одни книги, — сделал вывод Кракен. — Но не огорчайтесь, Поль. Мы сами недалеко от вас ушли. Посмотрите хотя бы на моих помощников…

— А разве они?.. — Я повесил вопросительную паузу.

— Ну да, модифицированы по варианту «спартанец-про», — спокойно сказал Кракен. — Вследствие чего исполнительны, бесстрашны, выносливы, неприхотливы, обладают превосходной реакцией и большой силой. Они даже по-своему сообразительны, но… Но, но, но… Бесхитростны, безынициативны, легко управляемы. Поэтому я так высоко ценю Жухрая.

— Значит, прозревшие слепцы и отбросившие костыли калеки могут стать точно такими же? Легко управляемыми, послушными. Марионетками в ваших руках. «Спартанцами-про», «избирателями-про», «камикадзе-про»… Что там еще у вас имеется в запасе?

Он безразлично пожал плечами.

— Наверно, можно смотреть на дело и с этой стороны. Ну и что тут такого? Поверьте, я не заставлю их взрывать бомбы в магазинах и на вокзалах. Или голосовать за пресловутого депутата Сикеленкова. Меня это не интересует даже в принципе.

— Однако сравниваете себя почему-то не с мирным миссионером, а с вооруженным колонизатором-конкистадором.

Кракен поскучнел.

— Я мало смыслю в дискуссиях и не люблю их. Ошибся с терминами. Подумаешь, преступление…

— Допустим, — проговорил я. — Конечно, я нипочем не поверю, что вы явились на Землю из чистого альтруизма. Чтобы ускорять прогресс человечества научным содействием. А также для закупки злаков и древесины. — Кракен как будто намеревался возразить, но я остановил его нетерпеливым жестом. — Погодите, знаю я, что вы мне сейчас запоете. Будто именно ржаной муки в вашем мире отчаянно не хватает и отчаянно не хватает сосновых досок, и это ставит его на грань глобальной катастрофы. Что, мол, не было подковы — лошадь захромала, лошадь захромала — командир убит, конница разбита и к едрене фене бежит, враг вступает в город, пленных не щадя… И все это безобразие оттого, что в кузнице не было гвоздя. То бишь кубометра сибирского леса и тонны кубанского зерна…

Кракен, утомленно прикрыв веки, кивнул:

— В общих чертах — да, так.

Похоже, он не лгал. Я коротко и значительно глянул на беса. Тот ответил мне, выразительно тряхнув башкой. Значит, тоже заметил реакцию Ареста Откровеновича.

— Допустим, это так, — повторил я, внутренне ликуя: «С паршивого кракена — хоть присоску на холодильник». — Допустим, вас действительно не интересует власть над людьми, даваемая «Гуголами». Вас — нет. А Жухрая? — вкрадчиво спросил я.

Бес с одобрением тявкнул.

Кракен помассировал пальцами глаза, шутливо поднял руки вверх. Дескать, сдаюсь, сдаюсь. Ему явно надоела беседа. Печально улыбаясь, он достал свой чудо-портсигар, раскурил пахитоску, предложил мне:

— Хотите?

— Да ну вас с вашей отравой, — сказал я. — Меня и без того однажды уже чуть не привлекли за курение марихуаны.

Продолжая скалить зубы (только улыбка из печальной как-то незаметно превратилась в угрожающую), Арест Макиавеллиевич шепнул:

— Ну, подумайте, Поль, что мне мешает ввести тому же Жухраю пару миллиграммов прозрачной жидкости без вкуса и запаха? В нос, во сне. Ну? Из обычной пипетки. Каплю — в левую ноздрю, каплю — в правую. Он даже не почувствует ничегошеньки… А?

Он выжидающе смотрел мне в глаза, формируя красивые дымные кольца.

И я поступил так, как ему хотелось. Опустил уголки губ, брови сделал домиком и сокрушенно простонал:

— Откуда вы только свалились на нашу голову? Кракен со счастливым смехом ткнул пахитоской в потолок. Вслед за чем шутовски раскланялся и, продолжая похохатывать, удалился.

— Сын Неба, доена мать! — презрительно пролаял Жерар, когда дверь за Кракеном закрылась. — Принц Марса! Селенит жуев! Тьфу, чума… Слышь, Паша, там расстегаи остались?

Сначала у беса все шло тип-топ. Он попробовал, легко ли сможет пролезть под дверью кабинки, — оказалось, запросто. Затем обследовал клозет и нашел его безупречно ухоженным, почти стерильным, с множеством укромных уголков, где среднего размера йоркширский терьер мог бы при необходимости легко спрятаться. Выглянул осторожно в коридор. Там стоял тьма египетская. Временами, точно небо над осажденным городом, страшащимся ночной бомбардировки, темень вспарывали белые лучи фонарей. Хлопали петарды. И еще был крик, и визг, и заполошный топот. Резко, едко пахло потом, разлитым спиртным и рвотой.

«До чего все-таки людей пугает темнота», — подумал Жерар, испытывая законное удовлетворение от колоссального собственного превосходства над двуногими прямоходящими. Сам он к темноте всегда питал объяснимую слабость нечистого духа и ночного жителя. Он прилег за порогом, наблюдая панику в щелочку приоткрытой двери. Думается, огромному множеству посетителей «Скарапеи» в то время настоятельно требовалось навестить сортир, но ни один так и не появился. В штаны гадят, цинично сказал себе Жерар и хихикнул. Настроение у него было преотличным — он успел-таки за столом вылакать рюмочку «Африканской иконы». Настоянной, как известно, на удивительных плодах марулы. Той самой марулы, чья забродившая сладкая мякоть, по утверждению кенийцев, пьянит даже слонов. Что уж говорить о терьерах…

Мало-помалу шум начал стихать. Послышались уверенные командирские голоса и звуки пощечин, после которых женского визга значительно поубавилось. Замерцали откуда-то возникшие керосиновые лампы. Дела у администрации налаживались, и бес счел, что подоспел срок отходить на запасные позиции.

В «нашей» кабинке прямо за унитазом имелась небольшая чистенькая полость, куда Жерар заранее упихал одежду напарника и где сумел теперь с известным комфортом поместиться сам.

Вскоре в щель под дверцей проник плывущий свет керосинок. Пожаловали гости. Вне всякого сомнения, они кого-то разыскивали. Недобрым словом поминалось «смазливенькое рыльце», светлый костюм с черной рубашкой и черная орхидея в петлице. Обнаружив запертую дверцу с надписью «Не работает», сыщики выразили бурное недоумение. Про какие-либо неисправности в мужском туалете им было решительно неизвестно. Они сейчас же принялись стучать и грозно требовать, чтобы закрывшийся выходил немедленно. Не получив ответа, сняли дверь с петель, предварительно предупредив, что сидящий внутри сам во всем виноват.

Жерар забился поглубже. Хмель с ужасающей быстротой выветрился, не замедлив столь же стремительно смениться на редкость тяжким похмельем. До беса как-то сразу дошло, вследствие каких причин африканские слоны прославились скверным характером.

Поганая марула, думал он, поджимая трясущиеся лапки и сглатывая горькую слюну. Поганые шлюхи, думал он, вспоминая угостивших его ликером поэтесс. Да и сам я хорош, думал он, с трудом преодолевая рвотные позывы.

И вовсе уж ругательски изругал он себя за то, что спьяну опрометчиво спрятался в запертой, наиболее подозрительной кабинке, когда его с торжествующими криками потащили за шкирку наружу.

Их было трое. Очкастый прохвост в эспаньолке, всего лишь час назад предлагавший избавить от кракенской опеки, худощавый высокий парень со сломанным носом и недобрым прищуром глаз и Джулия. Вытаскивал Жерара высокий, и бес тут же принялся к нему ластиться, употребляя врожденное обаяние на полную катушку. Потому что попадать в руки к змеечеловеку ему хотелось меньше всего. Вблизи тот в два счета распознал бы, кто скрывается под безобидной внешностью собачонки, и тогда… О последствиях было страшно подумать.

Обнаружив собаку и одежду, но не обнаружив хозяина, Тугарин Змеевич пришел в неистовство. Ни о каком прославленном хладнокровии гадов больше и речи не было. С диким шипением он разорвал на себе одежды, зашвырнул в угол парик и ринулся лупить хвостом и кулаками по зеркалам и раковинам. Полетели осколки. Напуганные секьюрити забились в самый дальний угол, причем высокий, удивительное дело, даже прикрыл Жерара плечом. В конце концов Джулия сшиб кран умывальника и под хлещущими потоками воды несколько успокоился. Тут как раз у высокого запиликал телефон. Он ответил. Оказалось, абоненту нужен Джулия. Переговорив, тот довольно потер ладони, завил кончик хвоста поросячьим крендельком и начал отдавать приказания. Высокому он велел, передав «шавку Семенычу», отправиться в подвал — разузнать, что это были за подозрительные перебои в работе дизеля, снабжающего электричеством пещеру. Причем аккурат в то время, когда крякнула районная подстанция. «Чую, преступной халатностью припахивает, если не саботажем, — сказал, певуче растягивая гласные, Джулия. — Ты, Димон, у монтера всю душу вытряси, но правду мне узнай».

— Яволь, фатер! — пробасил длинный Димон. Ухмыльнувшись, прищурился вовсе уж страховито и предвкушающе похрустел суставами твердокаменных пальцев. Стало понятно: этот — вытрясет! Трудно было представить, что всего минуту назад этот тип с беспощадными глазами убийцы защищал собою от стеклянной и фаянсовой шрапнели какую-то никчемную зверушку. Димон ушел.

Очкастому Семенычу было приказано забрать Жерара и пакет с одеждой и идти к «красному крыльцу». Если телохранители пропавшего сопляка все еще там и продолжают скандалить, отдать им вещички и намекнуть, что их поднадзорный, видно, сделал им ручкой. Эдак по-английски. Утекши через черный ход. Что кого-то, похожего по описанию, видели около получаса назад за хозяйственным двором кухонные мужики. Садился не то со шлюхой, не то с гомосеком в белый «жигуль»-девятку. Пускай поищут.

— Да! По пути вызови водопроводчика, — бросил Джулия, уползая.

Воды в туалете натекло к тому времени на два пальца. Семеныч схватил Жерара за шкирку, точно нашкодившего щенка, и понес, небрежно им помахивая, как каким-нибудь малоценным предметом. Это было на редкость унизительно, но то ли еще предстояло! Вскоре бесу пришлось стать предметом самого настоящего рабского торга. Для начала подлый Семеныч подговорил серого, как платяная моль, хмыря-гардеробщика подержать Жерара у себя, пообещав за это заплатить. Хмырь согласился, но с условием немедленного внесения пятидесятипроцентного задатка. Получив задаток и пса, он не схоронился в свою конуру, как строго наказывал Семеныч, а бочком-бочком, тишком-тишком проследовал за ним. Тот обнаружился снаружи. Не подозревая, что стал объектом слежки, он упоенно впаривал хмурым кракенам сказочку о рубщиках мяса, наблюдавших тайное бегство их клиента, переодетого в женское платье, через задний двор. Не забыл он наврать и о том, что собачонку, брошенную беглецом, пока ловят, но поймают не скоро, ибо шустра, зараза, и в руки чужим не дается. Кусается, как бешеная. Но если она кому-либо действительно дорога, то энтузиазм ловцов можно повысить… Кракены связались с кем-то по телефону. Переговоры были кратки, результатом стало немедленное «повышение энтузиазма». Судя по тому, как алчно загорелись глаза и взмокли ладони у зажимавшего Жерару пасть гардеробщика, оказалось оно весьма щедрым. Расплатившись, кракены поинтересовались, как быстрее всего добраться до пресловутого хозяйственного двора. Семеныч объяснил и добавил, что будет ждать с изловленной собачкой возле паркинга.

Хмырь, повизгивая от праведного негодования — ведь Семеныч обдурил его, провел, прямо-таки ограбил! — ретировался в гардероб. Там и развернулось впоследствии омерзительное торжище. Впрочем, Семеныч спешил, поэтому хмырь остался доволен. На прощание он больно ущипнул Жерара за ляжку и назвал Дружком.

Вскоре возле паркинга Семеныч остановил джип кракенов. Совершая угодливые телодвижения, передал «отловленного» беса с рук на руки, за что был, кажется, поощрен премией.

— Да уж, брат, не повезло тебе, — заключил я. — Но смотри, какая ты, оказывается, важная птица! Сокол! Орел!

Он сказал: «Что хорошего-то?» — подозрительно шмыгнул носом и полез под кровать.

Меня настойчиво трясли за плечо.

— Ну, что еще? — вяло спросил я, с трудом разлепляя глаза.

В полной темноте надо мною парило мужественное, красивой лепки лицо старшего лейтенанта Стукотка с плотно сжатыми губами и насупленными бровями. Лицо было само по себе, без волос, без шеи и, главное, без ушек-лопушков, поэтому я догадался, что оно мне снится. Я снова смежил веки. Тряска в тот же миг возобновилась, причем была сопровождаема словами: «Подъем, призывник! Дембель проспишь!»

Я сел и включил ночник. В его слабом красноватом свете увидел, что это действительно был Стукоток. Он вырядился в черный обтягивающий костюм а-ля ночной диверсант ниндзя, с плотно облегающим голову капюшоном и выпуклой ракушкой на причинном месте. Чресла его перепоясывал широкий ремень типа патронташа (вместо патронов торчали хвосты коротких стальных карандашей-дротиков), увешанный всякими зловещими штучками вроде ножа в ножнах. На ногах у него были мягкие калоши со шнурками, плотно охватывающими лейтенантские лодыжки.

— Вы? — удивился я.

— Точно так. Говори тише. Давай, одевайся. Сейчас пойдем домой.

— С каких это пор призывной участок стал моим домом? — агрессивным шепотом справился я.

Он нетерпеливо сунул мне рубашку, в которой я давеча посещал «Скарапею».

— Ты, Павел Викторович, бараном тут не прикидывайся. Это мне было нужно давеча время тянуть и ваньку валять, чтобы выманить твоих добрых друзей да проследить, куда они вас с бесом повезут. Видишь, как четко сработало. Ну, одевайся живее.

«Вас с бесом»… Смотри, какой осведомленный мент! Получается, он все-таки от Сулеймана? Информированность Стукотка заинтересовала и скрывавшегося до той поры в своей берлоге Жерара.

— Кто вы такой? — отрывисто тявкнул он, вскочив на кровать.