Дело о лазоревом письме Латынина Юлия

И пристально поглядела на Шаваша.

– Да, – сказал мальчишка, – повезло Тасе.

Весь этот день Тася была дома, а на следующее утро ушла, наказав Шавашу никуда не выходить. Шаваш спросил ее об Андарзе, – она, как и Нан, чуть не заплакала. «Что такое – изумился про себя мальчишка, – ведь не могли моему хозяину за какие-то две недели отрубить голову?»

Едва Тася ушла, Шаваш оделся и поскакал на рынок, где и услышал новость: взбунтовались варвары-ласы и захватили провинцию Хабарту.

– Отчего взбунтовались-то?

– Да вот: наместник провинции прибрал к рукам всю торговлю и стал требовать от варваров непомерные цены. Торговавших помимо него бросал в тюрьму. Варварам приходилось продавать жен и детей за товары. Они взбунтовались, вымели провинцию, как амбар перед инспекцией. А наместник сегодня прибежал в столицу.

– А кто наместник?

– А младший брат императорского наставника, господина Андарза.

* * *

Когда Шаваш вернулся в дом Андарза через ворота для слуг, он увидел, что во дворе стоит белый паланкин с двумя красными фонарями, – провинившийся наместник прибыл к брату.

Шаваш бросился в сад, перескочил из дворика в дворик, пробежал навесной галереей, на которую выходил кабинет Андарза, и запустил глаз в окно.

Наместник, чья жадность стала причиной восстания, сидел на мягкой скамье, уронив голову на руки. У него были тонкие, длинные кисти, с узкими, накрашенными хной ладонями и тщательно вычищенными ногтями. На нем был розовый кружевной кафтан, расшитый пчелами и мотыльками, и замшевые сапожки в три шва. Черные его кудри были уложены в пучок и заткнуты кинжальчиком для волос. Плечи его вздрагивали. Он плакал.

Господин Андарз ходил перед братом из угла в угол. Губы его дрожали, а лицо побелело от гнева так, что черные брови выделялись на нем, словно два жука в молоке. Шаваш еще не видел хозяина в такой ярости.

– Мразь, – говорил господин Андарз, – мразь! Наместник жрет, а народ кровью блюет, да?

– Но… – начал Хамавн.

– Молчать, – заорал Андарз, – что я отвечу государю? Что мой брат продавал варварам шелк втрое дороже справедливой цены? Что ласы, к сожалению, не так терпеливы, как наши крестьяне? А что я скажу моим друзьям с Золотого Берега? Что пути на Золотой Берег через провинцию Хабарту теперь нет, потому что в Хабарте теперь нет ни городов, ни пристаней, а есть только ласы, которые пасут стада и охотятся за караванами, а другого пути на Золотой Берег природа не выдумала?

– Но… – проговорил наместник Хамавн и поднял голову.

– Цыц, – закричал Андарз и отвесил наместнику пощечину, одну и другую.

– А что скажет советник Нарай? – продолжал Андарз. – Он приведет варварских послов, которые расскажут, как за кусок шелка они были вынуждены продавать своих жен и детей, как шелк стоил в четыре раза дороже, чем это было два года назад; он скажет: благодаря жадности одного человека империя потеряла провинцию и кто знает, что потеряет еще! И он потешит государя рассказом о том, как наместник провинции, забыв честь чиновника, бежал из осажденного города в платье разносчика и с корзинкой на голове, бежал не от варваров, а от ярости народа, который предпочел варваров его правлению!

Бывший наместник поднял голову. Лицо его было белее кружев на его кафтане. Глаза у него были заплаканные и красные, и он вовсе не походил на человека, по милости которого империя потеряла провинцию. Он походил на мышь под дождем.

– Рад, – сказал ядовито Хамавн, – что мой брат рассуждает, как советник Нарай. Похвальное единомыслие!

Андарз затопал ногами, обутыми в замшевые сапожки в четыре шва.

– Варвары взбунтовались из-за высоких цен, – продолжал Хамавн, – да от такого резона за версту пахнет Нараем! Варвары жадны и драчливы, для них и грош за штуку шелка будет высокой ценой! Да и какое им дело, что сколько стоит? Они добывают деньги грабежом, а потом зарывают их в землю! Взбунтовались по причине высоких цен, скажите на милость! Да разве ласам нужна причина, чтобы взбунтоваться? Они живут грабежом и пирами, и если у них в деревне неделю нет войны, так значит, что эту деревню неделю назад как сожгли!

Хамавн встал, и глаза его страшно сверкнули. Шаваш с удивлением заметил, что, хоть Хамавн и был младше брата, выглядел он много старше: подбородок его отвис от излишеств и жира, и толстый мясистый нос расползся по всему лицу.

– Ласы напали на Хабарту не из-за высоких цен, а из-за того, что при мне провинция преисполнилась богатства, – сказал Хамавн, – а теперь послы их явились в столицу, и Нарай посулил им: скажите, что вы взбунтовались из-за жадности наместника, и я устрою так, что государь станет платить вам дань! Кто же предатель? Я или Нарай, который сговаривается с варварами?

– Десять ишевиков за штуку шелка – это какая цена? – спросил Андарз.

– А откуда мне взять другую? – зашипел наместник. – Я не могу продавать шелк дешевле, чем он обходится твоим друзьям. И не говори, что ты не знаешь! Инспектору из столицы – давай! За краску – плати! Городским цехам – плати, а то донос напишут! Рабочим – тоже плати! Или я на них должен скаредничать? Продавать за границу по дешевой цене, а своим платить так, чтоб они умирали в прядильнях? Так тогда дома поднимут бунт, и опять я выйду виноват.

– Я, – сказал Андарз, – завоевал эту землю, а ты проворонил ее варварам! Я дядю этого Аннара водил на поводке!

– Ты, – ответил Хамавн, – завоевал не Хабарту. Ты завоевал пустырь! Когда ты мне его оставил, пепел от рисовых амбаров достигал локтя толщиной, матери ели детей от голода! Забыл, как ты взял всех мужчин Хануны да и повесил по обе стороны реки? За этакую-то войну столичная чернь восхищалась тобой! Я завел в ней ремесло и торговлю, стал торговать с варварами. Пока Хабарта была голодной плешью, варварам до нее и дела не было. А когда по деревням понастроили каменные дома, ласы выкатили глаз на чужое добро! Странное это дело, однако, что о «несправедливых ценах» они сообразили, – а хватило ли у них ума подумать, что если в прошлом году они разорили треть провинции, то в этом году ценам придется быть выше?

– Надо было разбить варваров! – усмехнулся Андарз.

– Да, надо было разбить варваров, только без армии это сделать очень трудно. Я прислал государю доклад: «Прошу позволения сделать армию в восемь тысяч человек для обороны провинции». Нарай написал на этом докладе: «Варвары мирны. Этому человеку нужна армия, чтобы отложиться от империи!»

– У тебя был отряд Бар-Хадана! – сказал Андарз, – и я заплатил этому отряду!

– Ага, – сказал наместник, – и как только твой проклятый секретарь привез деньги, Бар-Хадан взял эти деньги и ушел в горы, потому что понял, что больше ничего от нас не получит.

– У тебя были люди Росомахи.

– Ага, и я послал Росомаху навстречу этому королю Аннару, и они поговорили и решили, что лучше им воевать с империей, чем друг с другом!

Наместник горько засмеялся и махнул рукой.

– Что я мог сделать? Запретить людям богатеть, так как чем больше у них добра, тем больше у варваров алчности? Закрыть мастерские? Тут же все, кому я подношу на благовония и развлечения, да и твои друзья по Золотому Берегу разинули бы рот и съели меня. Нанять-таки армию? Тут же Нарай бы меня и арестовал… Кто же негодяй, – я, из-за которого провинция преисполнилась частного богатства, или Нарай, который, чтобы доказать, что частное богатство ведет к гибели государства, отдал провинцию варварам, а меня отдаст палачу?

– Ты что говоришь про любимца государя? – зашипел Андарз.

Брат его истерически засмеялся.

– Бывало при государыня Касие, что разоряли одного, чтобы угодить другому! А кому угождает Нарай? Чиновники в ужасе, старосты в цехах поджали губы, народ вот-вот взбунтуется, о людях богатых я и не говорю… Так кому же угоден Нарай? Никому он не угоден, кроме одного паршивого щенка, которого мать его не успела доду…

Наместник не договорил: Андарз схватил со стола поводок для мангусты и этим поводком ударил его по губам.

– Думай, что говоришь, – сказал Андарз.

Наместник откинулся на спинку кресла, вытер губы и сказал:

– Мне уже все равно.

Тут-то у двери зазвенела медная тарелочка. Вошел Иммани и, кланяясь, доложил:

– Господин Андарз! Господин Хамавн! Его Вечность желает видеть вас во дворце! Прикажете подавать паланкины?

Этим вечером Андарз вернулся с императорской аудиенции один: брат его был арестован прямо в Зале Ста Полей и брошен в тюрьму, а через три дня казнен.

Многие в те дни ожидали скорого ареста Андарза, но – обошлось. Молодой государь питал все-таки любовь к своему наставнику, а господин Андарз вел себя с величайшим тактом, сказал: «Я оплакиваю смерть брата, но не смею оправдывать его преступлений». Так что господин Андарз не пострадал. Да и что, в самом деле, такого? Если один брат, скажем, умрет от лихорадки, то это же не значит, что другой тут же тоже должен умереть от лихорадки? Почему же тогда, стоит отрубить одному брату голову, все сразу смотрят на голову другого брата, так, словно у него там не голова, а созревший кокосовый орех, который вот-вот собьют с ветки?

* * *

Всего две недели Шаваш лежал больной, и за это время столица сильно переменилась, и с каждым днем она менялась все больше. Тот, кто недавно смеялся при имени Нарая, теперь прятал свой смех глубоко в глотку, чтобы не попасться на кулак разъяренной толпе.

Городские цеха издавна изготовляли больше, чем положено, продавали сверх сметы, устанавливали новые станки. Одни мастера богатели, другие по лени или болезни оставались бедными. Теперь Нарай разрешил доносить на тех, кто изготовляет больше положенного, и освободил доносчика от ответственности за его собственные прегрешения. Бедные мастера начали доносить на богатых, желая получить по доносу половину имущества, богатые – на бедных, опасаясь их зависти.

Мастеру Достойное Ушко отрезали нос, а мастера Каввая бросили в колодец, где он пролежал два дня и нагадили сверху, причем судья так и не оштрафовал тех, кто бросил его в колодец, несмотря на то, что по новому уложению, с того, кто бросит человека в колодец, причиталось пять розовых штрафа, а с того, кто в пылу ссоры вымажет лицо человека дерьмом, – четыре розовых.

Кроме этого, советник Нарай издал указ о том, что каждый, кто не донесет на преступника, будет разрублен на две части, а каждый, кто на преступника донесет, получит такую же награду, как за обезглавливание врага, и так как преступниками по новому уложению считались все, кто зарабатывал помимо закона, тюрьмы и виселицы были переполнены.

Но самое страшное случилось в день Пяти Гусениц. В этот день в Лицее Белого Бужвы принимают Белый Экзамен, и императорский наставник был в числе экзаменаторов. Не успел Андарз войти в залу, как один из лицеистов, мальчик четырнадцати лет по имени Лахар, заявил, что он и его товарищи, будущие опоры порядка и справедливости, клялись жить в тростниковых стенах и принести свою жизнь в жертву народу и что они отказываются сдавать экзамены взяточнику, сочинителю похабных песен и гнусному развратнику, который пьет кровь и мозг народа. Этот мальчик Лахар был во главе «Общества Тростниковых Стен», к которому добровольно присоединились все лицеисты, а которые не присоединились добровольно – тех защипали и запугали. Андарз удалился: а лицеисты, сдав экзамен, вытащили из библиотеки его книги, сорвали со стен подаренные им свитки и сожгли все это во дворе. «Не беда, – сказал Андарз, услышав о костре: стихи – это то, что остается после того, как сожгут книги».

Поразмыслив надо этакими событиями, первый министр Ишнайя надел на шею веревку, посыпал голову пеплом и явился в управу Нарая, держа в руке список неправд, учиненных им в государственных закромах. Он сказал, что жил как вредный дикобраз и сосал кровь народа и ел его костный мозг, и что он раскаивается в своих преступлениях. Советник Нарай обнял его и сказал, что нет ничего слаще раскаяния в своих грехах и что когда Нарай видит, как люди сами признают свои грехах, это доставляет ему больше удовольствия, чем когда из них вытаскивают эти признания раскаленным крюком. У Ишнайи полегчало на душе, но все-таки явился с веревкой на шее даже в Залу Ста Полей, доставив живейшее удовольствие государю. После этого многие чиновники стали приходить к Нараю с веревками на шее и приносили списки своих грехов, не дожидаясь, пока из них вытащат их грехи крюком и плетью, – и не было дня, чтобы кому-нибудь не взбрело в голову каяться во дворце перед управой Нарая.

Между тем лицеисты Белого Бужвы, будущие чиновники пятнадцати лет, прогуливали занятия, чтобы ходить по городу и наблюдать за нравственностью. Под предводительством Лахара мальчики врывались в дома и выслушивали жалобы бедных людей. Вскоре они стали создавать свои отряды в обычных школах и даже среди уличных детей. Теперь часто на улицах столицы можно было видеть колонны детей. В одной руке дети держали ветку, а другую обматывали желтой шелковой лентой со словами «Благополучие государства», и родители их умилялись, видя, какой порядок соблюдают вчерашние сорванцы и с какой радостью бегут поутру в школу. Родители качали головами и говорили: «Наверное, нам уже не увидеть счастливых дней, а эти дети будут жить, как в раю». Эти дети останавливали любого и жестоко били его, если не видели нашейной бирки об уплате налога, – согласно новому указу, каждый человек должен был обзавестись такой биркой, – или находили на нем игральные кости. Они входили в лавки, требовали лицензию и расходные книги и, проверив их, пороли хозяина, если обнаруживали какую-то неточность. Так как лицеисты еще не были чиновниками, они не имели права арестовывать и наказывать. Поэтому они предлагали хозяину: «Попроси-ка нас, чтобы мы тебя выпороли». Лавочник, ошалевший от страха, падал на колени и прямо-таки умолял о таком одолжении.

Андарза в городе всегда считали колдуном, но теперь слухи о колдовстве Андарза стали с каким-то нехорошим душком, который обыкновенно идет от слухов, распространяемых казенными соглядатаями: кукольники больше не рассказывали, как Андарз наслал чуму на вражеское войско, а рассказывали вместо этого, как Андарз гадал о победе на печени невинного ребенка; прошел также слух, что Андарз отдал собранные для войны в Хабарте средства осуйским банкирам, в рост, – оттого-то, а не от государственной скупости испытывали его армии нужду в деньгах.

Пьяный ложкарь по прозвищу Кривой Клен пел одну из песен Андарза, – дети поймали его и защипали почти до смерти; кукольник в день Лисы вздумал представить пьесу о победах в Хабарте, – дети разогнали зрителей, поломали руки кукольнику и куклам, а главную куклу, изображающую Андарза, проволокли по улицам и повесили на воротах Андарзова дворца.

* * *

Шаваш вновь перебрался в дом Андарза со всеми своими пожитками: матрасиком и хомячком Дуней. Его встретили как своего, и старый солдат Хатти соорудил для Дуни красивую клеточку из бамбуковых стеблей, покрытых синим лаком и скрепленных бронзовыми колечками. Весь дом облачился в траур по казненному Хамавну, и слуги плакали и ругались, беспокоясь за свою будущую судьбу. На улице их часто встречали улюлюканьем.

Через три дня после казни государь вызвал Андарза во дворец и сказал:

– Приказываю вам собрать армию и разгромить наглых варваров! Только вы обладаете необходимым дарованием!

Андарз упал на колени и стал целовать сапожки государя. Но тут вмешался Нарай:

– Ни в коем случае, Ваша Вечность! Ведь так называемые победы Андарза и явились причиной нынешнего завоевания! Раньше варвары ели сырую рыбу и своих начальников, а Андарз научил их дисциплине! Ведь войско ласов состоит наполовину из старых ветеранов Андарза!

Андарзу показалось обидным, что его упрекают за то, что империя, послав воевать, не дала ему войска, и он ответил:

– Тем более следует поручить эту войну мне, чтобы мои бывшие солдаты перебежали на мою сторону.

Советник Нарай возразил:

– Кто может поручиться, что это не вы перебежите на их сторону?

– Вы подозреваете меня, господин Нарай, в том, что я стану на сторону тех, с кем сражался двадцать лет и кто погубил моего брата?

– Я подозреваю вас в чем угодно, – отвечал Нарай, – и я не знаю, кого вы считаете убийцами своего брата.

И, повернувшись к государю, продолжал:

– В этой войне, к которой вас подговаривает Андарз, нет никакой надобности. Мне удалось доподлинно разузнать, что варвары сами ни за что не напали бы на Хабарту, если бы их не подкупили торговцы Осуи! Всю эту беду навлекло неумеренное пристрастие наместника к торговле и торговое соперничество между Хабартой и Осуей! Что же касается самих варваров, – то это люди грубые и дикие, но исполненные величайшего почтения к государю! Сейчас они в ужасе от своего поступка. Особенно это касается их короля по прозванию Аннар Рогач. Этот король от души желает примириться с империей и стать наместником Хабарты.

Андарз от этих слов возмутился необычайно. Он расхохотался так, что государь с испугом посмотрел на него и воскликнул:

– Западные ласы не думают ни о чем, кроме славы, денег и власти! Уж мне-то это неплохо известно! С чего бы это королю хотеть стать подданным?

Советник Нарай склонился перед императором в глубоком поклоне и объяснил:

– Ваша Вечность, дело в том, что варвары подчиняются королю только в военное время, а в мирное время они не подчиняются никому. Кроме того, король понимает, что наместники с помощью налогов добывают больше, чем короли с помощью грабежа. Из-за всех этих соображений он был бы счастлив признать над собой власть государя, потому что только государь поможет ему сломить власть знатных людей в его племени. Он готов сам приехать в столицу с визитом, и взамен он просит только одного – послать в Хабарту заложников, гарантирующих его безопасность!

Когда Андарз услышал, что советник Нарай ведет переговоры с королем, завоевшим те земли, которые он, Андарз, возвратил империи, и что этого варвара готовы с почетом принять в той самой Зале Ста Полей, откуда на казнь увели его брата, он побледнел как смерть, и один его глаз от гнева выкатился наружу, а другой ушел глубоко внутрь. А Нарай между тем продолжал:

– Что же, спрашивается, потеряла империя? Если правильно повести дело, то взамен продажного и слабого наместника Хамавна она приобретет сильного наместника Аннара Рогача, безгранично преданного государю, человека, который железной рукой наводит порядок в провинции, железным копьем охраняет ее рубежи! Ясное дело, что это не по душе господину Андарзу, он бы предпочел воевать и грабить!

Андарз вздумал лаяться. Государь, колеблясь, спросил совета у случившихся рядом министров Чареники и Ишнайи. Чареника, будучи зол на Андарза за перехваченную взятку, сказал:

– Андарз и его брат обращались с провинцией, словно с частным поместьем. Постыдно отвоевывать частное поместье государственными войсками.

А первый министр Ишнайя сказал:

– Во всех своих завоеваниях господин Андарз грабил земли провинций, а награбленное раздавал столичной черни, добиваясь дешевой популярности! Недопустимо, чтобы такое повторилось!

А между тем Ишнайя солгал постыдным образом, ибо прекрасно знал, что большую часть награбленного в походах Андарз раздавал не народу, а высоким чиновникам, в том числе и самому Ишнайе.

* * *

Андарз возвратился из дворца в самом скверном настроении; заперся было в кабинете, но не прошло и пяти минут, как он позвонил в тарелочку и осведомился, где Иммани с докладом о его поездке в Иниссу. Иммани, трепеща, явился и представил папку. Андарз не прочел и двух страниц, как взгляд его споткнулся на рапорте управляющего Инисским поместьем: тот доносил, что к поместью, пользуясь смутой, пришли три лодки белых ласов: сожгли кленовую рощу и ограбили кладовые, забрав, между прочим, четыреста больших мер бронзы. В другое время такой пустяк не привлек бы внимания Андарза, но в этот раз он вскочил и заорал:

– Лодки белых ласов водоизмещением не превышают пятидесяти мер! Как это три лодки могли увезти четыреста мер бронзы? Сколько управляющий заплатил тебе за этот отчет?

Иммани побледнел и хотел было сказать, что так изложил дело сам управляющий, но Андарз выскочил из-за стола, схватил своего секретаря за шкирку, вздыбился и зашипел:

– Да ты меня за идиота считаешь?

Иммани отшатнулся, а Андарз сгреб его и ударил лицом о раскрытую папку, раз и другой. Из носа Иммани брызнула кровь, из глаз – слезы.

– Куда? – со злобой заорал Андарз, заметив, что капли крови попали на другие бумаги. Подхватил маленького секретаря под мышки, напрягся, – и в следующую секунду Иммани, ломая тонкие планки двери, вылетел из кабинета.

Еще миг – и ему на голову шлепнулась, трепеща страницами, злополучная папка.

Дверь в кабинет Андарза захлопнулась. Иммани, кусая губы и рыдая навзрыд, лежал в коридоре. Минут через пять он встал, подобрал папку и, пошатываясь, побрел вниз. Проходя через людскую, оглянулся: на окне людской стояла бамбуковая клетка, в клетке, попискивая, гулял хомячок. Это был хомячок того гадкого мальчишки, Шаваша.

Разбитое лицо Иммани исказилось: он поднял тяжелую папку и с размаху ударил по клетке. Прутья сломались: Иммани, в остервенении, заколотил по клетке, как дятел по коре.

Отбросил папку и побежал в свой флигель. Там он упал на ковер и стал рыдать, горько и страшно.

В этот день Шаваш, исполняя поручение Шан’гара, ходил к одному старому солдату Андарза: многие из этих людей жили в столице. Большею частью это были варвары – ласы, аломы, «рогатые шапки». Андарз строжайше запретил Шан’гару видеться с ними, считая, что это очень опасно, и теперь Шан’гар посылал к ним Шаваша.

Иные привыкли к беззаконию и были грабители, но тот человек, к которому ходил Шаваш, наоборот, зажил мирной жизнью и имел лавку. Лавка была отписана на Андарза, и хозяин с его шестью рабочими очень беспокоился за судьбу лавки в случае ареста Андарза, и хозяйка его, баба дородная и языкастая, стояла посереди горницы, уперев руки в боки, и орала: «Кабы вы были не бабы, а мужчины, пришибли бы вы давно этого Нарая, и дело с концом».

Шаваш вернулся во дворец так тихо, что его никто не видел, и передал Шан’гару ответ лавочника: «Ваш товар очень хорош, и я уже договорился с тремястами покупателей, найдутся и другие».

– Тебя никто не видел на обратном пути? – спросил Шан’гар.

– Ни на пути туда, ни на пути обратно, – сказал Шаваш.

– Смотри, чтобы тебя никто не видел. Потому что за тот товар, о котором идет речь, режут шею и продавцам, и покупателям, включая детей в утробе матери.

От Шан’гара Шаваш воротился в свою каморку, и сердце его упало: клеточка Дуни была растоптана, шелковый платок, покрывавший ее, намок. Шаваш поднял платок: под бамбуковыми палочками лежало раздавленное тельце хомяка, и несколько палочек торчали из него, словно иглы из ежа. Шаваш вынул Дуню и принялся его гладить.

– Немедленно выкини эту гадость!

Шаваш поднял голову: над ним стоял секретарь Иммани, в кружевном кафтане и с растрепанным лицом.

– Это вы сделали? – сказал Шаваш.

Иммани отвесил мальчишке затрещину.

– А ну быстрей!

Шаваш утащил из кухни немного хвороста, разложил на каменном берегу пруда костерок и сжег на нем мертвого хомяка. Костер горел довольно долго.

Шаваш сидел не шевелясь. Солнце закатилось под землю, сквозь рваные облака замелькали звезды. Когда костер догорел и пепел остыл, Шаваш ссыпал пепел в мешочек и подвесил мешочек к локтю. Ему давно говорили, что такой мешочек будет хорошим талисманом.

* * *

На следующий день Шаваш застал государева наставника в Белой Беседке: тот сидел у окна и играл мелодию, от которой плачут боги и птицы.

– А, это ты, – сказал Андарз. И вдруг вспомнил: – А где твой хомячок?

– Его раздавили, – сказал Шаваш.

Шавашу показалось, что Андарз не слышал ответа. Вдруг, минут через пять, чиновник промолвил:

– Разве меня или тебя труднее раздавить, чем хомячка?

* * *

В тот же день Андарз собрался и уехал на покаяние в храм Идинны.

Он взял с собой только Шаваша.

Вечером, в трактире, старый Мень сказал:

– Зря господин взял с собой этого щенка! Помнится, все несчастья начались с того самого дня, как он появился в доме.

– Точно, – согласился его племянник, служивший в дворовой кухне, – как это можно: ехать в монастырь и брать с собой мальчика для блуда!

И опрокинул в рот кружку доброго пива.

– О ком это вы говорите? – поинтересовался человек, угощавший их пивом.

Те рассказали, и человек, угощавший их пивом, остался очень доволен: это был шпион советника Нарая.

Надо сказать, что Андарз не доехал до храма, а застрял на полпути в кабаке. Там его, изрядно пьяного, и нашел Нан: несмотря на свое путешествие в мешке, молодой чиновник как-то втерся обратно в дом. Нан сел рядом с Андарзом и полюбопытствовал о причине паломничества. Андарз сказал:

– Мне приснился сон – меня позвали играть в Сто Полей с Парчовым Старцем Бужвой.

– А на что же играли? – спросил Нан.

– На мою голову. Объяснили: если я проиграю, мне рубят голову, как проигравшему. А если выиграю, мне рубят голову как святотатцу, – обыграл, мол, самого бога.

– Да, – отозвался Нан, – но я вам советую выиграть. Все же это приятно – обыграть бога.

* * *

Через неделю Шаваш опять спал на лежанке в спальне молодого господина Астака. Тот беспокойно ворочался из стороны в сторону. За окном звезды были посажены на верхушки деревьев, словно на кол.

– Что ты думаешь о рогатых ласах? – спросил Астак.

– Не знаю, – сказал Шаваш, – на рынке говорят, что у них рога вместо ушей, и свиные морды, и они питаются коноплей и пленными.

– Завтра делегация их приезжает в столицу, и Андарз посылает меня для встречи, – сказал Астак, – как ты думаешь, они не съедят меня?

– Вряд ли они станут есть людей под столицей, – возразил Шаваш, – особенно если государь пошлет им много другой еды.

Юноша помолчал и сказал:

– Все равно Андарза скоро казнят.

– За что?

– Государь не казнит без дела.

– Нехорошо так говорить о своем отце.

– Он мне не отец, – сказал юноша.

– А кто же?

– Мою мать любили двое, господин Андарз и господин Идайя. Она вышла замуж за Идайю, и господин Идайя стал наместником Чахара. Вскоре после этого случился бунт Харсомы и Баршарга, и Андарз интригами объявил отца мятежником. Он подошел с войском к Чахару, и моего отца приволокли к нему со связанными руками и поставили на колени перед палачом. Андарз казнил моего отца и взял себе мою мать, – а через пять месяцев родился я. Тогда, однако, вышел указ уничтожать потомство мятежников, включая младенцев во чреве их жен, и Андарз, видя отчаяние женщины, подкупил цензоров, обманул государыню и зачислил младенца своим.

В комнате, где лежали мальчики, было так темно, что даже Шаваш не видел лица своего собеседника, а слышал только его учащенное дыхание.

– А на самом деле, – спросил Шаваш, – этот Идайя не был изменником?

– Ну конечно он не был изменником, – разозлился юноша, – не могу же я быть сыном изменника!

Помолчал и сказал:

– Как ты думаешь, советник Нарай знает об этом?

Шаваш распластался на своей лежанке, едва дыша.

– Когда-нибудь, – сказал юноша, – он узнает об этом и расскажет государю. И тогда государь казнит убийцу моего отца, как он казнил его брата, а мне возвратит имя и честь.

Эту ночь Шаваш долго ворочался на лежанке, не мог заснуть. Ему было страшно. За свои двенадцать лет он вынес немало бед и мог бы вынести еще больше, – а то и вовсе давно расти где-нибудь подорожником, – если бы не его проворство да еще, верно, особливая любовь богов: он им аккуратно откладывал двадцатую часть ворованного. Ну, может, не двадцатую, а двадцать пятую… А что? Вот поймают, изувечат руку, – будешь знать, как жадничать.

Но хотя его личная жизнь протекала среди всяких опасностей и стоила, по правде говоря, меньше, чем жизнь какой-нибудь дворовой псицы, – ему всегда казалось, что она протекает на фоне неизменной и вечной в своем постоянстве империи и мудрости императора, по чьей воле весной распускаются почки и птицы начинают нести яйца.

Теперь, после месяца пребывания в доме господина Андарза, этому ощущению был нанесен страшный удар. Империя не была безгранична, – какие-то варвары и купцы ошивались вокруг ее окраин, лазали по рекам до столицы. Империя не была вечна, – эти варвары и купцы разевали на нее рот и только что не могли согласиться, с какого края начать есть пирог. А люди, люди, близкие императору, держащие, можно сказать, подол неба рукой… черт знает что это были за люди! Чем они руководствовались? Рыночные воры тем не руководствовались, чем они руководствовались! Разве рыночный вор станет тащить в столицу варваров, чтобы отомстить своему врагу?

Или – карта империи в кабинете Андарза, священная карта, которой могли владеть только высшие сановники и изображения на которой превращались в действительность? Город Осуя был обозначен на этой карте частью империи, – город Осуя от этого даже не чихнул…

А император?

Хамавн, брат господина Андарза, крикнул: «паршивый щенок, которого не додушили по приказу матери». Андарз, правда, замахал рукавами, – но Шаваш сразу же понял, что Хамавн сказал правду, и эта правда ставила все в новом мире на свои места. И было в этом новом мире пусто и страшно.

* * *

Варварский поезд въехал во двор ровно в полдень, – в час Императора. К изумлению Шаваша, у варваров оказались не собачьи головы, а человечьи. Зато лошади их, словно женщины, были одеты в длинные, до земли, юбки. Впереди всей свиты, на лошади с белой шеей и в красной юбке ехал главный король по имени Аннар Рогач. Это был человек лет сорока, весом с молодого бычка, с квадратным подбородком, светло-рыжими космами, голубыми глазами и изрядным шрамом на большом белом лбе.

На нем был боевой кафтан, крытый красным шелком с изображением извивающихся змей и пастей, и красная же шапка, украшенная тремя рядами жемчуга. В ухе на золотой цепочке висел человеческий зуб. Зуб принадлежал тому самому человеку, который украсил лоб Аннара шрамом, а все остальное было награблено в кладовых Хабарты. По правый бок короля ехал молодой господин Астак, а по левый бок – Четвертый судья Нан.

Спешиваясь, Нан подманил Шаваша пальцем и шепнул:

– Мы сейчас взойдем наверх. Заслужи внимание варваров, потешая их фокусами, и послушай, о чем они говорят.

Императорский наставник Андарз вышел встречать варваров к самым воротам. На нем был белый парчовый кафтан, затканный облаками и травами, и белые сапожки с черным узором, а на поясе его висел старинный двуручный меч прежнего короля ласов, который Андарз добыл в честном поединке. Волосы Андарза были коротко острижены в знак траура. На лице его цвета слоновой кости ничего нельзя было прочесть.

– Я счастлив, – сказал король Аннар Рогач, – видеть вас в добром здравии!

Господин Андарз провел обоих варваров в роскошный кабинет, и там они остались вчетвером: старый король Аннар Рогач и его сын, Маленькая Куница, императорский наставник Андарз и господин Нан.

– Поистине, – сказал Андарз, глубоко кланяясь, – я, недостойный, счастлив вас видеть в моем доме.

– Ого, – сказал Аннар Рогач на своем птичьем языке, – счастлив он, как же!

Отпихнул кресло и сел на пол.

– Что он говорит? – справился Андарз, делая вид, будто не знает птичьего языка.

– Он говорит, – перевел Нан, – что проделал путь в тысячи верст, переправился через горы и потоки, неустанно стремился вперед, только чтобы побеседовать с вами!

– Ага, – сказал варвар по-человечески, – именно так, через горы и водопады.

– Я, – сказал господин Андарз, – взволнован до глубины души. Чем бы я мог отблагодарить вас за ваш визит?

Варвар замялся.

– Дело в том, – сказал господин Нан, – что вы глядите на безнадежно влюбленного человека.

Господин Андарз всплеснул руками и справился:

– В кого же вы влюблены?

– В государеву дочку, – ответил варвар.

– Гм, – сказал Андарз, – а видели ли вы ее когда-нибудь?

– Нет, – сказал король, – но слухи о совершенствах царевны и ее красоте переполнили мое сердце. Молва о ее уме и таланте поразила меня в моих диких ущельях. Я решился на великие подвиги, только чтобы добиться ее руки!

– Да, – сказал господин Андарз, – но государевой дочке только два года: не рано ли ей говорить о браке?

– Дети государей, – возразил король, – не то, что дети простолюдинов, они растут не по дням, а по часам. Или вы хотите сказать, что ваши послы лгали, говоря об уме и красоте дочери государя?

Господин Андарз улыбнулся и сказал:

– Я был бы счастлив быть вашим сватом, но, признаться, государь почти не слушает моих советов. Не лучше ли вам попросить об этом господина Нарая?

На это варвар, улыбаясь, сказал:

– Завтра вечером государь примет нас в Зале Ста Полей. Он спросит: как мы, глупые люди диких гор, осмелились на мятеж? Как вы думаете, что мне лучше ответить: что я осмелился на мятеж, желая добиться славы и стать достойным государевой дочери, или что я осмелился на мятеж из-за несправедливых цен, установленных вашим братом?

– Я не желаю, чтобы вы упоминали это имя, – вскричал Андарз, – мой брат – преступник, опозоривший наш род!

– Так-то оно так, – возразил варвар, – но во дворце вашего брата остались бумаги и документы! И подумать только, что у половины этих бумаг – ваша личная печать!

Господин Андарз закрыл глаза и пробормотал, кланяясь:

– Я доложу государю о вашем желании. Я счастлив стать вашим сватом!

Варвар улыбнулся и стал тереть руками о щеки, а сын его, Маленькая Куница, недовольно сказал:

– Батюшка, вы забыли о моем счастье!

– Ах да, – сказал варвар, – дело в том, что вы видите перед собой двух влюбленных людей!

– Великий Вей, – сказал Андарз, – в кого же влюблен ваш сын?

– В вашу дочь, – сказал Аннар Рогач.

* * *

Все говорят «варвары, варвары». А кто такие были эти варвары-ласы? Мы вам расскажем.

Жил некогда народ по прозванию «та-лас», что значит «рогатые шапки». Это был совсем дикий народ. Они жили в лесу вместе с обезьянами. У обезьян не было царя и у «рогатых шапок» не было царя, и они жили одинаково скверно. У них было много племен и мало законов, и каждые три года они собирались в одно священное место выбирать начальника, которого они потом не слушали.

Однажды они выбрали начальником человека по имени Лахар Сурок, и Лахар Сурок повел их через северные сопки. В тот год, когда это случилось, они захватили в одном набеге кувшин с прекрасным лицом и шитую серебром скатерть. Все посчитали это благоприятным предзнаменованием, потому что тогда у «рогатых шапок» не было таких дивных вещей.

Через три года после того, как Лахар Сурок стал королем, к нему привели двух человек, путешествовавших со стражей и с нагруженными ослами.

– Вы лазутчики? – спросил король.

– Нет, мы купцы из Осуи, – ответили эти люди.

Король подивился храбрости этих людей, пускающихся в одиночку за прибылью, и стал их расспрашивать, что такое торговля. И когда они ему объяснили, он сказал:

– Покажите мне ваши товары и назначьте за них цену.

Тогда первый купец разложил свои товары, и каково же было изумление короля, когда он увидел перед своей палаткой на земле кувшины с маленькими ручками и тяжелыми бедрами, и шелк, белый как кислое молоко, и цветные ткани, благоухающие, как цветущий луг, – и все это добро было много прекрасней того кувшина, который был захвачен три года назад и слухи о котором передавались из уст в уста.

А купец разложил товары, поклонился и сказал:

– За всю эту красоту я прошу у тебя тысячу шкурок бобра и пятьсот шкурок горностая.

Король Лахар Сурок покраснел от гнева и сказал:

– Этот человек принимает нас за невежд, которые никогда не видали кувшинов с прекрасными лицами! Неужели человек чести будет платить за то, что он может взять даром?

И он приказал прибить купца к ограде перед палаткой. После этого он спросил у его товарища:

– А сколько ты просишь за свой товар?

Тот перепугался и ответил: