Хвост огненной кометы Положенцев Владимир

– Извините. Боевики, наверное, давно уже смылись, чего шмалять-то?

– Кто их «чехов» знает.

Когда возвращались в штаб, меня догнал младший сержант со слегка раскосыми глазами.

– Я из Уфы и Димка вместе со мной призывался, – он протянул мне несколько стреляных гильз – 5х45 и 7х62. – Этими патронами ребят положили. Гильзы еще теплыми были, когда их нашли. Сохраните, мы их здесь все равно потеряем.

Одну гильзу взял у меня Джибути, другую Будберг. Остальные до сих пор хранятся в редакции.

– Ну что, комсомолец, – подпихнул мой друг Будберга плечом, – не передумал про федералов гадости сочинять?

Тогда «комсомолец» ничего не ответил, и в будущем, несмотря на общий антивоенный тон его газеты, он лично ни разу не позволил себе ни одного плохого слова в адрес российской армии, воевавшей в Чечне.

Саламбек Наибович своего слова не сдержал и через час на консервном заводе не появился. Начало стремительно темнеть, а материала по-прежнему не было. Ну что это – разбитые самолеты в аэропорту, развалины завода, Доку Гапурович на мусорной куче и стреляющие, не пойми куда, минометчики. Мало, в Москве ждут от наших двух групп нечто. А с текстом вообще беда – информации ноль, в штабе говорить «на микрофон», да и просто по душам, офицеры категорически отказывались.

Откуда-то примчался запыхавшийся Гена Лисенков и радостно сообшил, что одну съемочную группу разрешено свозить на передовую. Страшно, конечно, но мы с облегчением вздохнули. Кому ехать? Вновь бросили монету. Выпало Сашке. Я увидел на его лице некоторую озадаченность. У него недавно родился сын.

– Тебе нельзя, – сказал я ему.-При диком капитализме безотцовщина ведет детей в пропасть. Пусть лучше тебе на камеру Шевчук что-нибудь споет. Неплохая будет краска.

Оносовский нехотя согласился.

У Рохлина

Уже совсем стемнело, когда нас с Анненковым запихнули в тот же самый БТР, на котором мы приехали на консервный завод. Тот же стрелок, те же раскачивающиеся над нами бомбы с красными лентами. Только теперь броня не еле – еле преодолевала препятствия, а неслась по городу, словно кумулятивный снаряд.

Много времени езда не заняла. Когда остановились, стрелок, будто кондуктор, коротко бросил:

– Больничка.

Возле больших металлических темно-синих ворот стоял часовой. Как только мы вылезли из чрева брони, он постучал ручкой штык-ножа по двери.

Нас с оператором провели в дом из красного кирпича. Сначала узкий длинный коридор, потом еще один, спуск вниз. То ли подвал, то ли комната, не поймешь. В помещении, словно в фильмах про войну, горели расплющенные гильзы и керосиновые лампы. За столом сидели военные, один нам широко и открыто улыбался. Это был Лев Иванович Рохлин. Я знал про него не много – разве, что он единственный из командующих группировками, прежде чем соваться в город, провел разведку Петропавловского шоссе, а когда обнаружил на нем засаду, пустил по нему лишь один батальон, а весь корпус двинул огородами, застав боевиков врасплох. Почти без потерь он дошел до центра Грозного. За это солдаты почтительно величали его Батей. Трудно было понять, почему остальные генералы не поступили так же.

Я впервые воочию увидел Рохлина. В поношенном бушлате, с черной кучерявой головой и яркими признаками на лице той национальности, которую в СССР, мягко говоря, недолюбливали, он больше походил на каптера, чем на командующего. Батя поднялся нам на встречу:

– Вовремя поспели, мы как раз ордена обмываем.

На столе действительно стояли сдвинутые к центру кружки, наполненные темноватой жидкостью. На дне одной из них я разглядел золотистый кружочек.

– Сегодня мои орлы Совмин и гостиницу «Кавказ» взяли. А утром флаг на дворце повесили. Есть повод?

Мы с Анненковым дружно кивнули.

– Коньяк хороший, из местных погребов. Здесь в каждом доме по цистерне осталось. Мусульмане, сами не пьют, а зелье славное делают.

Железный закон для меня – на работе ни грамма, пришлось нарушить. Коньяк действительно оказался отменным. Не зная с чего начать, я спросил нечто неопределенное:

– Лев Иванович, как ситуация?

Ответ же получил самый неожиданный:

– А Бог ее знает.-Рохлин залился раскатистым смехом. – Шучу. Основной очаг сопротивления в Грозном подавлен.

Офицеры, видя, что мы перешли к делу, незаметно растворились в соседних комнатах.

– Почему армия в начале января понесла такие большие потери?

– Как почему? – искренне удивился командующий.-Из-за генштабовских дуболомов. Они там планы разрабатывали, а у нас опытных офицеров, даже совета не спросили.

– На камеру это можете сказать?

Мой опер тут же вскинул Бетакам.

Рохлин опять рассмеялся:

– Нет, ребята, не надо. К чему сейчас белье грязное ворошить. Приезжайте утром. Я вас с солдатами, что Совмин и «Кавказ» брали, познакомлю. Они герои. А какая из меня кинозвезда?

– Ну, просто, об обстановке расскажите.

Разлив по кружкам коньяк, Рохлин прищурился:

– Здесь министр обороны, командующий объединенной группировкой, пусть они и говорят.

– Кстати, а что вы думаете о Квашнине?

– Анатолий Васильевич – уникальная личность. За любое дело может легко взяться и так же легко его провалить. А, провалив, постарается доказать, что он здесь ни при чем. Это я по-дружески, любя. Вообще, он хороший человек.

– Нас обещали сегодня на передовую сводить.

– Кто?! Впрочем, вы и так на передовой.

Будто в подтверждение его слов где-то совсем недалеко бабахнуло, потом еще раз и еще. Заработал пулемет. С потолка посыпалась пыль.

– Здесь повсюду передовая. Даже в тылу. Днем они, все с белыми повязками на рукавах ходят, – генерал кивнул кудрявой головой на потолок, – хлебушка у нас, тушеночки просят, а ночью нам в спины стреляют.

– Напрасно в Чечню войска ввели?

Лев Иванович на это ничего не ответил, только хмыкнул.

Повисла тишина.

– Хотя бы пару планов снять, как вы ордена обмываете! – взмолился Саня Анненков.

– Это можно.

Командующий кликнул своих орденоносцев, и мы действительно сняли довольно приличный эпизод, который потом, к сожалению, потерялся в Москве.

Возле БТРа Рохлин крепко пожал мне руку и, глядя, прямо в глаза сказал:

– Если бы это была не наша земля, не Россия, война бы уже пару недель назад закончилась. Поверь мне. Тяжело воевать со своими.

Всю обратную дорогу до Консервного я думал над текстом, который в любом случае пришлось бы писать-есть информация у меня или нет, это Москву не волнует. Что-то, конечно, начало вырисовываться после посещения авангарда Рохлина, но для информационного материала мало, очень мало. В Моздоке нужно попытаться, кровь из носа, отловить Пашу Грачева или, на худой конец, Квашнина.

Оносовский меня обрадовал сходу:

– В Моздоке, после совещания с офицерами, Грачев устраивает пресс-конференцию.

Я рассказал Шуре, что никакой картинки, кроме как обмывания орденов в штабе Рохлина, снять не удалось.

– Главное ты со Львом Ивановичем познакомился. Завтра во дворец войдем.

Не разделить Сашкиного оптимизма было трудно. Теперь же вся надежда оставалась на пресс-конференцию. Главное чтобы Павел Сергеевич не подвел.

И Павел Сергеевич не подкачал, да так что после той встречи с журналистами, едва усидел на своем министерском кресле.

Совещание проходило в штабе, в одном из классов. Телевизионщиков пригласили внутрь, когда Анатолий Васильевич Квашнин заканчивал доклад о завершении первого этапа контртеррорестической операции в Чечне. Командующий объединенной группировкой походил на студента, основательно вызубрившего свой урок. Несколько смущенно, но уверенно, он тыкал указкой в кружки и стрелочки на карте. Из президиума, сидя за обычной ученической партой, ему внимали директор ФСК Сергей Степашин, министр МВД Виктор Ерин и, разумеется, Павел Грачев. Ерин все время что-то жевал, и, казалось, думает о постороннем. Степашин, опустив голову, прятал глаза под партой. Зато Грачев своего лучезарного взгляда не скрывал. На его лице застыло что-то среднее между восторгом и недоверием.

Закончив доклад, Квашнин положил указку и чуть ли не строевым шагом направился на свое место.

Павел Сергеевич, дождался, когда он сядет, объявил об окончании совещания и обратился журналистам:

– Что, соскучились по мне? Ну, давайте, будем говорить на чистоту.

Как таковой пресс-конференции не было. Камеру поставили напротив стола с министрами-силовиками, а Шура взял в руки микрофон. В общем-то, никто и не провоцировал Павла Сергеевича на резкое заявление, просто попросили подвести итоги первого этапа контртеррорестической операции, о чем собственно и шла речь на совещании. Но, видно, у министра обороны давно уже накипело. Он скрестил руки на парте, пару раз хрустнул суставами, промямлил что-то об успехах и некоторых просчетах командования ОГВ, а затем на одном дыхании выдал:

(диктофонная запись)

– Эти восемнадцатилетние юноши за Россию умирали, и умирали с улыбкой. Им нужно памятники ставить, а их порочат. Вот этот.… Вот этот миротворец-депутат…

– Ковалев, – подсказал министр внутренних дел.

– Ковалев. Да ему клейма некуда ставить, клейма некуда ставить. Это враг России, это предатель России. А его там, везде там встречают. Этот Юшенков, этот гаденыш! Его по-другому, его нельзя сказать, хает армию, которая дала ему образование, дала ему звание. К сожалению, в соответствии с постановлением, он еще является полковником российской армии. И он, этот гаденыш, защищает тех негодяев, которые хотят развалить страну. Я лично этого не понимаю. Понимаете? Я не понимаю. Я не хочу сказать, что я вот такой уж единственный патриот России. Ну, вы видели сегодня в окопах, там все патриоты. 18-летние,19-летние, 50-летние. И погибают все – от рядового, до генерала, но никто не уходит с позиций.

Это была сенсация. Министр обороны, и с молчаливого согласия, Степашин с Ериным, открыто выступили против миротворческого корпуса Государственной Думы! Это война не только в Чечне, но и на политическом фронте. Такой материал не должен был пропасть. Его нужно выдавать сегодня. Потому что завтра, после опубликования пламенной речи Грачева в Интерфаксе, он будет иметь уже вторую свежесть. А продуктами второй свежести программа «Время» не питается.

18.30. Звоним в Москву, в группу оперативной информации. Однако выясняется, что перегон сюжета из Моздока возможен лишь после полуночи. Никуда не годится. Борт Петра Степановича Дейнекина вылетает в столицу через пятьдесят минут. На «Время», конечно, не успеваем, а на вечерние Новости в самый раз.

Монету бросать мы с Шурой не стали. Как-то само собой решилось, что летит он со своим оператором Володей Кипиным, а мы с Анненковым остаемся здесь. Я был рад, что Кипин вернется в Москву. Позже мы с ним не раз попадали в Чечне в различные переделки, и у него не дрожала рука, и всегда сохранялся четкий фокус. Но тогда он, искренний, добрый парень, бесконца повторял: «Боюсь, ребята, хоть зарежьте, боюсь».

19.20. Самолет главкома ВВС оторвался от земли. Сенсационный материал отправлен и это главное.

Мы с Саней Анненковым стояли на пороге штаба и прикидывали, что делать дальше.

Грачев тоже улетел в Москву, Степашин, Ерин и Квашнин растворились в неизвестном направлении. Да и вряд ли мы были им нужны. Пресс-службы ОГВ еще и в помине не существовало. Дежурный по штабу лишь плечами пожал, когда мы у него спросили, где бы нам переночевать:

– Езжайте в город, там есть гостиницы.

Легко сказать «езжайте». На чем? На своих двоих? От военной базы до Моздока – семь верст до небес.

Но нас, как выяснилось, все же кому-то перепоручили. Этот молчаливый и безликий «кто-то» накормил нас в офицерской столовой и уложил спать в казарме. На этом его функции закончились.

Засыпали под грохот взлетающих и приземляющихся штурмовиков. Мы не знали, что завтра воочию увидим, как они работают по целям.

Сюжет второй. Во дворце Дудаева

Гостеприимные осетины

Я растолкал Саню, как только начало светать. Быстро умылись, собрали аппаратуру. У дежурного поинтересовались, поступали ли по поводу нас какие-нибудь указания.

– Конечно! – радостно кивнул майор.

– Какие?

– Накормить.

– И все?

– Все.

– Нам нужно до Грозного добраться.

Майор зевнул:

– Этого я, хлопцы, не знаю. Сходите на аэродром. Может, летуны вас на какой-нибудь борт пристроят.

Вышли на улицу. Было снежно и в, отличие от вчерашнего вечера, тепло. Почти прямо напротив штаба, у широкой брезентовой палатки полукругом сидели на корточках беженцы. Все курили, в том числе и женщины. К полевому госпиталю подъехала крытая машина, начали разгружать раненных. Я отер лицо пушистым снегом, закинул на плечо штатив, подхватил кофр с батареями и кассетами:

– Завтрак отменяется. Раньше нужно было вставать.

Оператор спорить не стал. Он шустро преодолел неширокую дорогу, почти на ходу снял несколько планов с беженцами и раненными.

По аэродрому гулял сильнейший ветер. Мы остановились у кромки поля. Недалеко загружались два Ми-8. Тогда, почему-то и в голову не пришло зайти на КП, узнать какой борт куда идет и официально на него попроситься.

Подошли к первой вертушке. Солдаты, закидывающие в вертолет зеленые ящики, в разговор вступать не пожелали. У второй машины стояли пилоты. Увидев камеру и штатив, они поинтересовались:

– Откуда, рэбята?

– Программа «Время».

– О! Я такую программу смотрю.

Летуны явно были кавказцами. Узнав, что мы хотим добраться до Грозного-Северного, а оттуда до штаба Рохлина, зацокали языками:

– Что вам там дэлать, а?

– Работать.

– Здэсь работайте, там стреляют.

– Ничего не поделаешь.

– А-а. Мы идем на Владикавказ. Давайте с нами, если хотите.

Видя нашу непреклонность, один из летунов полез в вертушку:

– Сэйчас по рации узнаю.

Через минуту он появился снова:

– «Ноль семнадцатый» скоро на Северный пойдет. Он вон там, за ТУшками стоит, – летчик махнул рукой в сторону двух полурассыпавшихся стратегических бомбардировщиков ТУ-95, с заколоченными фанерой кабинами.-Еще врэмя есть. Залэзайте к нам.

Почти насильно кавказцы затащили нас внутрь своего вертолета. На старом чемодане тут же расстелили газету. Появились домашняя колбаса, хлеб, полбутылки чачи.

– Покушайте, пожалуйста, там нэкогда будэт.

Отказаться от ароматной колбасы было не возможно. Мы с Саней руками отломили по кусочку. Один из летчиков зазвенел стаканами. Я приложил руку к сердцу:

– На работе нельзя.

– Боевые сто грамм. На пэрэдовую идете. Там везде эта пэрэдовая.

Удивительно, но летчик почти в точности повторил слова Рохлина.

Я отрицательно помотал головой.

– Потеряем спьяну аппаратуру, что тогда делать? – попытался отшутиться Саня.

– Головы не потэряйте.

Осетин со вздохом отставил в сторону бутылку и задал мне неожиданный вопрос:

– Вот ты мнэ скажи, Ельцин дурак?

Я с трудом проглотил кусок:

– Не похож.

– А-а. Тогда скажи. Вот Россия большой брат. Так? А мы – Осетия, Ингушетия, Чечня младшие братья. Если старший брат бьет младшего, разве это хорошо? Разве нэльзя было словами объяснить?

Мы с Анненковым промолчали.

– А-а. Ну, ладно, кушайте.

Через десять минут осетины проводили нас до вертушки, отправляющейся в Грозный. Летчик категорически отказывался нас брать. Он размахивал руками и кричал на кавказцев. Что именно слышно не было, лопасти уже вращались во всю. Наконец, недовольный, но видимо сломленный летчик подошел к нам.

– Документы есть?

Внимательно изучив служебные удостоверения, коротко бросил:

– Садитесь, – и, обернувшись на осетин, прохрипел.-Мне голову снимут!

– А ты никому нэ говори, – подмигнул ему кавказец, который интересовался у меня умственными способностями президента.

Я уже пристроился на лавке возле бака с горючим, когда он заглянул в вертолет.

– Знаешь, если брат совсем сбился с правильного пути, пропадает, так сказать, и никого нэ хочет при этом слушать, можно и по уху съездить. А?

Уже в воздухе я вспомнил, что мы не познакомились с осетинами. Как звали тех дружелюбных кавказцев и чем взяли они пилота, так и осталось для меня загадкой. А в следующий приезд на войну я узнал, что где-то под Ведено была сбита вертушка с осетинским экипажем. Все погибли. Тот ли это был экипаж или нет, не знаю.

Страсти по Гегелю

На взлетной полосе Грозного-Северного стояли несколько только что прибывших вертушек. От их двигателей валил пар. На одной из них еще были включены аэронавигационные огни. Со стороны окраины города доносилась артиллерийская канонада. Тяжелые орудия били залпом. Саня рассмеялся:

– Смотри, бойцы опять прикручивают дверь на то же самое место.

По-моему, и солдаты были те же. Их сослуживцы подносили к входу в аэровокзал фанерные листы и заделывали ими дыры в стенах.

Из-за угла аэропорта показалась большая группа офицеров. Впереди нее важно вышагивал командир и, судя по всему, не простой. Лампасы на его штанах были широкие и яркие, словно натертые воском. Генерал остановился возле солдат, вешающих дверь, что-то им сказал, постучал себя по лбу кулаком. Бойцы бросили дверь, посторонились. Делегация скрылась внутри здания.

– Узнал полководца? – подмигнул я Анненкову.

– Похоже, Анатолий Васильевич Квашнин.

– Точно. Будем брать.

Протиснувшись между раскоряченной в проеме дверью и бойцами, мы поднялись по лестнице на второй этаж и тут же попали в объятия генеральской свиты.

– Нельзя сюда, здесь командующий!

– Он – то нам и нужен.

– Нельзя я сказал! – надрывался больше всех молоденький лейтенант с желтым портфелем.

– Да, в конце концов, – вспылил я, – мы с программы «Время», вчера в Моздоке министра вашего снимали!

– Программа «Время»? – раздался тихий и вкрадчивый голос из глубины аэровокзала. – А ну ведите их сюда.

Нас с Анненковым подхватили под руки и чуть ли не понесли по коридору.

Анатолий Васильевич вальяжно расхаживал в диспетчерской между раздолбанной аппаратурой, стирал пальчиком с нее пыль и пробовал на ощупь, будто пытался понять, откуда она взялась. Когда мы вошли, спросил не оборачиваясь:

– Зачем же вы министра обороны подставляете?

В его голосе было столько зловещего, что, казалось, сейчас он выхватит из-за пазухи револьвер и, не моргнув глазом, прямо здесь нас и положит.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что после вашего вчерашнего эфира разразился большой скандал, – голос его был абсолютно спокоен.-Разве нельзя было вырезать слова про гаденыша Юшенкова?

Ага, подумал я, значит, Шура все же успел на ночные Новости. Это хорошо. Но доказывать, что Павел Сергеевич сам виноват, что никто его за язык не тянул, было бессмысленно. Это еще больше бы озлобило Квашнина. И тут меня осенило.

– Скажите, Анатолий Васильевич, – постарался я поймать интонацию командующего, – а вы разве можете отвечать за всех генералов, которые своими непрофессиональными действиями вначале фактически провалили военную кампанию? – и, не дожидаясь, сам дал ответ за генерала.-Нет. Вот и я не могу отвечать за всю программу «Время». К тому же, в отличие от вас, я не командир.

Командующий ОГВ замер. Он повернулся ко мне вполоборота и стал глядеть на меня не впрямую, а боковым зрением. Несколько раз ухмыльнулся, поддел ботинком скомканную бумажку. Я, вспомнив слова Рохлина о том, что Квашнин, даже провалив дело, всегда докажет, что он здесь ни при чем, понял – мои аргументы ему понравились. В той части, что он не несет ответственности за всех опростоволосившихся военачальников.

– Я тоже люблю Гегеля. Георга Вильгельма Фридриха. Особенно его «Науку о логике», – наконец взглянул он мне в глаза и процитировал немецкого философа: «Воля, которая ничего не решает, не есть действительная воля. Бесхарактерный никогда не доходит до решения».

Честно говоря, я не понял, причем тут Гегель, но усилено стал припоминать университетский курс философии 19-го века. К месту или не к месту брякнул:

– Характер – это определенная форма воли и интереса, делающая себя значимой.

Это окончательно добил» генерала. Он заулыбался и стал рассуждать о том, что телевизионщики, несмотря на свободу слова, должны относиться к своему делу ответственно. А подобные телепередачи, то есть вчерашние Новости, вносят раскол в общество. В конце пламенной речи, которой внимала вся его притихшая свита, генерал предложил нам с Анненковым чаю, а когда мы отказались, крепко пожал мне руку:

– Ты приходи ко мне в Москве, просто так, без камеры, поговорим о Гегеле.

Я пробубнил что-то типа «не извольте беспокоиться, непременно буду» и потащил оператора к выходу. Офицеры перед нами почтительно расступались.

– Вот что Гегель с людьми делает, – глотнул я свежего воздуха полной грудью и понял, что совершил одну ошибку. – Черт, нужно было у Квашнина БТР вытребовать и сопровождение.

– Пока он сегодня в программе «Время» наш лояльный, по отношению к федералам, репортаж не увидит, – резонно возразил Анненков, – ничего не даст.

– Верно, – согласился я, – поэтому курс на штаб Рохлина.

От Северного до консервного завода не так уж и далеко. Но мы тащились через пустырь долго, проваливаясь в незамерзающую грязь чуть ли не по колено. У развалин топтался низенький смуглый боец с автоматом, вроде бы татарин.

– Стой, куда?!

Мы сунули под нос служивому удостоверения, однако ксивы не произвели на него никакого впечатления.

– Спецпропуск нужен.

– Позови старшего.

– Нету.

– Кого нету-то? Командира вызови. Мы вчера с генералами сюда приезжали. Неприятностей хочешь?

Боец немного поводил кустистыми бровями и скрылся за развалинами. Вернулся вместе с младшим сержантом, у которого за плечами висела огромная рация. Радист что-то говорил в микрофон и прикладывал один из наушников к уху. Из динамиков раздавались треск и свист. Отчаявшись, что-либо разобрать, вымазанный в кирпичной пыли радист, смущенно попросил закурить. Я отдал бойцам целую пачку «Явы» и вскоре мы уже спускались в теплый штабной подвал. На этот раз оживления в нем не наблюдалось – за столом сидели дежурный и пара офицеров. На мой вопрос, как бы добраться до дворца Дудаева или до Совмина, они только отмахнулись – с этими вопросами к командующему.

Задерживаться на Консервном не имело смысла. Немного отогревшись, вышли на дорогу. Возле заводских развалин стоял танк. На броне сидели бойцы в черных комбинезонах и меланхолично ковыряли ложками в консервных банках. Я осторожно поинтересовался, на чем можно доехать до рохлинского авангарда. Танкисты документов спрашивать не стали.

– А полезайте сюда, мы сейчас к Свечке двинем.

– Куда?

– К нефтяному институту. Там наводчики сидят, надо прикрыть.

Такая простота в общении мне понравилась.

Один из бойцов стукнул по броне пустой банкой:

– Заводи!

Т-72 сразу же дернулся всей своей страшной железной тушей и выпустил клубы черного густого дыма.

Я вернусь домой…

Усидеть на несущемся по колдобинам танке было не просто. Я ухватился обеими руками за металлические скобы, а ногами прижал к броне штатив и кофр. После каждого подскока я ощущал, что синяков на моей пятой точке становится все больше. Анненков же расположился возле башни более удачно и даже умудрился снять пару планов проезда. Мелькали разрушенные и полуразрушенные дома. Попадались и абсолютно целые. Но чем ближе к центру, тем реже.

Льва Ивановича на КП не оказалось и где он и когда будет выяснить, разумеется, не удалось. Решили идти к Свечке, дабы танкисты, перед тем как нас высадить, объяснили, где она находится.

Брели вдоль больничных корпусов, между измочаленными осколками и пулями деревьями. Справа – остов сгоревшего дотла БТРа, слева догорающий перевернутый грузовик. Чуть вдали от зданий – бункер с приоткрытой железной дверью. Над ним ободранный флаг с красным крестом. Возле входа в бункер, в два длинных ряда лежали жутко изуродованные тела в форме морпехов. Лица некоторых убитых были прикрыты бескозырками. И вокруг ни одной живой души. И тихо, словно во сне. Именно в тот момент впервые пришло осознание, что мы действительно находимся на войне. Но страшно почему-то не стало.

– Я вернусь домой, напою коня… – тихо пропел мой оператор.

Его приятный баритон прервал резкий хлопок и быстро нарастающий рев реактивных двигателей. Почти прямо над нами, отстреливая тепловые ловушки, пронеслась пара штурмовиков. Было видно, как над противоположной частью города они разделились. Один «грач» пошел на восток, к солнцу, другой развернулся большим полукругом и стал снова приближаться к нам. Скорее инстинктивно, чем осознано мы бросились на перпендикулярную улицу и замерли у развалин. Вид открывался сюрреалистический. Сплошные руины и остовы разбомбленных домов. Сталинград, да и только! За ними возвышался ребристый дворец Дудаева. Я пригляделся. Кажется, действительно, над ним висел какой-то флаг, однако разобрать, что он собой представляет, возможности не было. Кое-где к руинам прилепились огромные черные жуки, слегка припорошенные снегом. Насекомыми были два танка и Шилка, повернутые стволами к дворцу.

Штурмовик взмыл почти вертикально над логовом боевиков, и от его брюха отделились две черные точки. В самом чреве дворца громыхнуло так, что под нами задрожала земля. С искалеченных войной деревьев на наши головы посыпался снег. Моментально ожили «насекомые». Шилка завращала всеми своими пушками и дала несколько очередей по дудаевской резиденции. Не остались в стороне и танки – они тоже сделали по паре выстрелов.

– Рохлин вчера божился, что дворец наш, – возмущенно прильнул к видоискателю Саня Анненков, – какого же хрена, Петр Степанович опять его бомбит?

– Значит не добомбил. Недаром же на Свечке наводчики сидят.

Позади Шилки, метрах в ста от нас, один за другим начали раскрываться снежные бутончики. Послышались негромкие хлопки, словно кто-то бросал из-за развалин десятирублевые петарды. Но это был явно не фейерверк. Анненков, давно интересовавшийся оружием, незамедлительно выдал:

– Револьверный гранатомет РГ-6 или АГС-17. У последнего прицельная дальность 1700 метров, сплошное поражение 7 метров. Быстро делаем ноги!

На Свечке

Побежали, не пригибаясь, в полный рост. По табличке на одной из уцелевших стен, я узнал, что мы несемся по улице Карла Маркса. Чертов Маркс, ругал я мысленно основоположника, это из-за тебя люди до сих пор грызутся между собой. За нашими спинами будто включилась гигантская швейная машинка. Шилка на этот раз снарядов не жалела. Далеко не светлый путь имени Карла Маркса привел нас на проспект не менее одиозного материалиста Орджоникидзе. Чуть правее возвышалось темное высотное здание. В том, что это и есть Свечка, никаких сомнений у меня не было. Просто других многоэтажных построек рядом не наблюдалось. К тому же у входа стоял тот танк, на котором мы сюда приехали. Из привязанных к его борту мешков, высыпался песок. Из-за брони высунулось несколько шапок-ушанок.

– Сюда гребите!

Последние двадцать метров мы пробежали как спринтеры. Нас встретил целый взвод федералов.

– Умом тронулись? – набросился на нас сержант с красными лычками.-Здесь снайперы повсюду. Вон, – он указал стволом СВД на порванный мешок, – только что продырявили. А вы порхаете тут, аки жареные лебеди.

Кстати, позже я узнал, что фамилия этого сержанта Лебедев. Но тогда мы не познакомились. Я просто сказал, что нам нужно к наводчикам. Удивительно, но и на этот раз обошлось без лишних вопросов. Только сержант вдруг переменился в лице и, глядя на камеру, застенчиво попросил:

– Привет родным передать можно?

– Конечно.

Мы записали с Саней всех пожелавших высказаться бойцов и тем самым заслужили их расположение. На верхний этаж, к наводчикам нас вызвались проводить сразу все, но Лебедев отдал приказ только одному:

– Доставишь корреспондентов туда и обратно, понял? Близко к окнам не подпускай, отвечаешь головой.

Где-то на пятом этаже сделали передышку. Я невольно глянул в выбитый оконный проем. Внизу, закопавшись головой в снег, лежал труп мужчины в гражданской одежде. Его вытянутая рука сжимала матерчатую сумку.