Женщина из Пятого округа Кеннеди Дуглас

На пороге стоял Борода, вид у него был разгневанный.

—      Куда ты пропал, черт возьми?

—      Что? — спросил я.

—      Ты всегда забирал деньги в половине третьего. Сегодня ты не пришел…

—      Проспал.

—      Больше так не делай, — сказал он, швырнул на пол конверт с деньгами, развернулся и ушел.

Я поднял конверт, вернулся к кровати. Сон как рукой сняло, его сменила тревожная мысль: теперь они точно следят за мной. Любые перемены в моем графике становятся известны в доли секунды.

Через десять минут я уже был одет и выходил из двери. По пути к metro я трижды оборачивался. Никого. Но они были рядом. Они знали о каждом моем шаге.

Проходя мимо заведения, которым управляла Янна, и допустил ошибку, заглянув в окно. Турчанка стояла за стойкой бара. Наши взгляды встретились — и я сразу догадался, что дело плохо. Уже в следующее мгновение она выбежала на улицу и завопила мне вслед. И у нее были на то причины. Ее лицо выглядело так, будто по нему проехались катком. Под глазами черно, над бровями ссадины, правая щека приобрела чернильно-пурпурный оттенок.

—      Ты кретин, — кричала она. — Я послушалась твоего совета и наговорила ему про Омара. Посмотри, что он сделал со мной. Ему кто-то уже стукнул, что ты тоже трахал меня.

—      Мне очень жаль…

—      Жаль?! Этот ублюдок чуть не убил меня… и теперь собирается убить тебя. Вот твой хваленый план…

—      Ты должна заявить в полицию…

—      И распрощаться с жизнью? Ты ничего не понимаешь, американец. Ничего. Теперь тебе лучше бежать. Далеко. Иначе плохо кончишь. Как Омар.

—      Это он убил Омара?

—      Нет. Я рассказала ему только утром, когда он приехал. Омар к тому времени был уже мертв. Но он знал о смерти Омара, знал! Так же, как знал и то, что я, дура, трахалась с тобой. Вот это я никак в толк не возьму… откуда он узнал про нас…

Потому что Сезер наверняка позвонил ему в Турцию и все рассказал. Может, он наплел и про Омара, и муж Янны перед посадкой в самолет позвонил кому надо… Может, поэтому Омар той же ночью получил свою трахеотомию?

—      …и почему он до сих пор не убил тебя…

—      Просто я стараюсь не попадаться ему на глаза, — сказал я.

—      Тебе не кажется, американец, что вокруг тебя слишком много дерьма?

С этим я не мог поспорить.

—      Мне правда жаль, что ты в такой плохой форме…

—      Как только мне полегчает, я сама забью его до смерти.

Было уже без двадцати шесть, когда я наконец добрался до квартиры Маргит. Она явно была недовольна.

—      Тебе не стоит так опаздывать, — начала она с порога. На ней был черный шелковый пеньюар, и он был призывно распахнут.

—      Я могу объяснить…

—      Не надо объяснять. — Она взяла меня за руку, увлекая в квартиру. — Лучше займись со мной сексом.

—      Я не могу, — сказал я, высвобождая руку.

—      Цену себе набиваешь? — игриво произнесла она, прижимаясь ко мне лобком.

—      Не в том дело…

—      Тогда заткнись.

Наклонила мою голову, Маргит попыталась дотянуться до меня губами. Но я вырвался.

—      Просто не могу, — сказал я.

—      Нет, можешь, — не унималась она, нащупывая мой член.

—      Остановись же!

Мой тон заставил ее замереть. Потом она пожала плечами и направилась к дивану в гостиной. Там она закурила и сказала:

—      Попробую угадать: ты влюбился…

—      Я подцепил не слишком приятное заболевание.

Маргит задумалась на мгновение, затягиваясь сигаретой.

—      Смертельное? — спросила она наконец,

—      Хламидиоз.

—      И всего-то?

—      Прости…

—      За что?

—      Я мог заразить тебя.

—      Сомневаюсь.

—      Почему?

—      Потому что… просто сомневаюсь. Как бы то ни было, горстка хламидий — это еще не конец света, как всем известно.

—      Я знаю. И все-таки…

—      Ах да. Вина, вина и еще раз вина. Все это пустое, Гарри.

—      Как ты можешь так говорить?

—      Просто у меня тоже был хламидиоз. Спасибо моему мужу. Он наградил меня этим за неделю до своей гибели, подхватил от какой-то сорбоннской шлюхи, которую трахал. Тогда меня это очень огорчало — прежде всего потому, что было больно писать. На самом деле в тот вечер, когда их с Юдит не стало, наша с ним ссора началась с того, что я сказала, что наконец-то понимаю, почему он потерял интерес к сексу со мной… все из-за его подружки. Золтан пришел в ярость от того, что я упомянула об этом при Юдит. И буквально вылетел из квартиры вместе с ней. Больше я не видела их живыми… — Она налила себе виски и выпила. — Так что, по правде говоря, хламидиоз для меня не проблема.

—      Это ужасная история…

—      Все истории в основе своей ужасные. Но тебя ведь волнует не только эта болезнь, Гарри. Дело в другом, да?

—      Я попал в беду, — сказал я, и из меня потоком хлынула правда.

Когда я закончил, Маргит уже выбивала из пачки следующую сигарету.

—      Этот мсье Сезер… думаешь, это он тебя подставил?

—      Думаю? Да я уверен в этом!

—      Значит, это он убил Омара?

—      Сам Сезер никогда не станет марать руки убийством. Но у него есть верные псы, которые наверняка делают за него всю грязную работу.

—      Есть какие-нибудь идеи, зачем ему понадобился мертвый Омар?

—      Все ненавидели Омара.

—      Особенно ты.

—      Я не желал ему смерти.

—      Это верно. Но ты сам говорил: «Лучше бы он исчез» — или что-то вроде этого. И вот наконец его нет в твоей жизни. Проблема в том, что теперь в ней появился Сезер…

—      Не могу избавиться от ощущения, что он следит за каждым моим шагом…

—      Полагаю, он хочет, чтобы ты так думал.

—      Если он знает, где я обедаю, если знает, что я прихожу сюда раз в три дня…

—      Да, возможно, у него и есть парочка топтунов, которые следят за тобой. Но чтобы постоянно? Согласись, это довольно трудоемкое занятие. Он больше полагается на силу устрашения, чтобы держать тебя в узде. Как бы то ни было, если бы он хотел  убрать тебя… наверное, тебя бы уже не было в живых.

—      Скорее всего, исполнителем будет муж Янны… Он забьет меня до смерти молотком, если Сезер даст ему отмашку.

—      Но Сезеру ты определенно нужен живым.

—      Пока.

—      Здорово досталось Янне?

Я представил полную картину. Лицо Маргит посуровело.

—      Подонки, — сказала она. — То же самое когда-то сделали с моей матерью…

—      Извини, ты о чем? — спросил я.

—      Тайная полиция… Когда они пришли убивать моего отца, заодно жестоко избили мать. Лицо было всмятку.

—      Когда это случилось? — спросил я.

—      Одиннадцатого мая 1957 года. Мне было семь лет. Мой отец был редактором газеты. Одно время он даже состоял в партии, а после того, как в пятьдесят шестом русские танки подавили восстание, стал ярым антикоммунистом. Когда установилась военная диктатура, он ушел в подполье и выпускал самиздатовскую газету — резко оппозиционную режиму Кадара. Отца никогда не было дома — он был в бегах, но я помню, как эти люди в строгих костюмах будили нас среди ночи. Обыскивая квартиру, они даже меня стаскивали с кровати… Это продолжалось долгие месяцы. Я все время спрашивала у мамы: «Почему эти дяди охотятся за папой? Когда я снова у вижу папу?» Мама просила меня набраться терпения… говорила, что скоро мы снова воссоединимся с отцом, но предупреждала, чтобы я прекратила расспрашивать о его местонахождении и, если вдруг в школе кто-нибудь спросит меня, где он, я должна была ответить: «Не знаю». И вот однажды, в пятницу, мама сказала: «У меня замечательный сюрприз. Мы уезжаем на уик-энд». Но не сказала, куда именно мы отправимся. Мы сели в нашу маленькую машину и с наступлением темноты тронулись в путь. Спустя несколько часов — не помню, как долго мы были в дороге, потому что спала на заднем сиденье, — мы свернули на узкую просеку и вскоре остановились у маленького коттеджа в лесу. Там, в доме, был папа. Я бросилась к нему и не хотела отпускать… даже когда мама, которая плакала от счастья, пыталась обнять его. Папа был только моим, пока я не устала и не захотела спать. Меня уложили на продавленный диван в гостиной. Помню, раз или два я просыпалась среди ночи. Меня будили стоны, доносившиеся из спальни. Конечно, я не понимала, чем они там занимаются, и снова проваливалась в сон… Но потом вдруг резко забарабанили в дверь. Помню, было много громких голосов, и мама выбежала из спальни, а я обернулась и увидела, что папа пытается выбраться из окна. Потом распахнулась входная дверь и ворвались полицейские и двое мужчин в штатском. Один из копов бросился в спальню, повалил папу на пол и принялся избивать его дубинкой. Мама начала кричать — и мужчина в штатском несколько раз ударил ее по лицу. Теперь уже кричала я, но меня удерживал другой коп, пока его коллега тащил папу на улицу. Мужчина, избивавший маму, остановился и толкнул ее на диван. Ее лицо было кровавым месивом, она лежала как мертвая… Я хотела броситься к ней, но меня вытолкали на улицу. То, что я увидела там, врезалось к память на всю жизнь. Моего отца, со связанными за спиной руками и веревкой на шее — другой ее конец был закреплен на дереве, — заставляли встать на стул, который принесли из дома. Отец отказался, и тогда мужчина в штатском схватил его за мошонку и сжал с такой силой, что папа согнулся от боли. Двое копов все-таки поставили его на стул, а я все плакала и пыталась отвернуться. Тот мужчина, который издевался над папой, крикнул копу, державшему меня: «Пусть смотрит». Коп схватил меня за волосы и заставил смотреть, как другой парень в штатском выбивает стул из-под ног отца… Папа задергался, захрипел… — Маргит замолчала и глотнула виски. — Умирал он целых две минуты. И как ты думаешь, что сказал один из офицеров в штатском — все они были из тайной полиции: «Теперь ты знаешь, как мы поступаем с предателями».

—      Боже правый, — произнес я. — Как они могли так  поступить с тобой… маленькой девочкой…

—      Потому, что они подонки. И потому, что могли так поступать. В их руках была власть. Они устанавливали  правила игры. Они могли заставить семилетнюю девочку смотреть, как линчуют ее отца.

—      Что было потом?

—      Они запихнули меня в машину и увезли в сиротский приют. Это был сущий ад. Я пробыла там три недели, отказывалась вставать с постели, разве что в туалет выходила. Ни с кем не разговаривала… Помню, они подсылали мне врачей. Я не сказала им ни слова. Врачи шепотом говорили нянечкам и воспитательницам: «Она травмирована… Она в шоке… Ее нужно кормить». Но я отказывалась от еды. Меня насильно привязывали к кровати и кормили… Через три недели пришла воспитательница и сообщила: «Приехала твоя мать. Ты уезжаешь». Я не испытала никаких эмоций. Я не заплакала от счастья, ничего не чувствовала, кроме пустоты… Мама ждала меня в кабинете директора. Ее лицо… Один глаз был полуоткрыт, а другой… в общем, она ослепла на тот глаз. Она пошла ко мне и обняла, но в ее руках не было ни силы, ни тепла, что-то в ней надломилось. Маму сопровождали двое мужчин в штатском. Когда я увидела их, тотчас сжалась — потому что была уверена, что такие же, как они, убили моего отца. Даже их смутил мой страх, один из них что-то шепнул моей матери, а она зашептала мне: «Они хотят, чтобы ты знала, они не причинят тебе вреда». Но я все равно боялась их, пока мать не присела возле меня на корточки и не сказала: «Мы получили разрешение покинуть Венгрию. Эти люди довезут нас до австрийской границы, а там нас встретят другие люди и отвезут в город под названием Вена. Там мы начнем новую жизнь». И опять я ничего не сказала. Только: «Те дяди, которые убили моего отца… они снова будут бить нас?» Один из мужчин присел рядом со мной и сказал: «И они больше никогда не причинят вам боль. И я обещаю тебе, что они будут жестоко наказаны за то, что они сделали». Как я узнала от матери несколько лет спустя, люди, что приезжали с ней в приют, тоже были из тайной полиции. Смерть моего отца наделала много шума. Кто-то из офицеров, присутствовавших при казни, раскаялся и связался с корреспондентом «Рейтер» в Будапеште. Дело получило широкую огласку — особенно тот факт, что меня заставили смотреть на все это… Как видишь, и у полицейских иногда просыпается совесть.

—      Что было дальше?

—      Состоялся cause celebre.[142] Это был самый разгар «холодной войны», и пресса по всему миру растиражировала эту историю — про зверства коммунистов и все такое, Как бы то ни было, правительство Кадара оказалось под большим давлением, от него требовали «решить проблему». Поэтому они предложили моей матери вместе со мной покинуть страну и дали немного денег, чтобы мы могли начать новую жизнь на Западе.

—      А что случилось с теми двумя, что мучили твоих родителей?

—      Их звали Бодо и Ловас. После того как мы покинули Венгрию, они были приговорёны к долгим срокам каторги. Но из надежных источников в стране я узнала, что после процесса их просто перевели в разведывательный отдел венгерского посольства в Бухаресте… что, полагаю, тоже было своего рода ссылкой. Спустя два года они снова работали в Будапеште на высоких должностях.

—      А потом?

—      А потом их не стало.

—      Ты это точно знаешь?

Она  кивнула.

—      А как сложилась судьба раскаявшегося офицера?

—      После того как он слил информацию в «Рейтер», он поступил как настоящий солдат… Пришел домой и застрелился. Тем, кто поступает по совести, иногда приходится платить слишком высокую цену…

Маргит докурила сигарету. Я долил ей виски. Она даже не притронулась к стакану. Я попытался взять ее за руку, она оттолкнула меня:

—      Ждешь, что я приму твои соболезнования?

—      Как тебе вообще удалось пережить такое? — дрогнувшим голосом спросил я.

—      Это невозможно пережить… Но для тех подонков это была война. А на войне все средства хороши. И я больше не хочу говорить об этом… Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу мужчин, способных ударить женщину по лицу? — Маргит помолчала, а потом сказала: — Тебе придется убить мужа Янны.

—      Ты в своем уме? — обалдел я.

—      Он убьет тебя.

—      Только если получит приказ от Сезера. А если уберет меня, полиция тотчас догадается, что это его рук  дело…

—      Если копы вообще почешутся. Ты можешь исчезнуть, и никто этого не заметит.

—      Я не буду убивать мужа Янны. Я не способен на убийство.

—      Каждый способен на убийство, Гарри. Ты должен помнить, что муж Янны — бандит и ты, трахнув его жену нанес ему удар по самолюбию. Там, откуда он родом, подобное оскорбление приравнивается к геноциду и подофилии. Может, Сезер и придержит его какое-то время, но он все равно убьет тебя. Можешь не сомневаться.

Покинув квартиру Маргит, я доехал до Лез-Алль и отыскал магазин спортивных товаров. В тот вечер он работал допоздна.

—      Я понимаю, это, наверное, прозвучит очень по-американски… но вы, случайно, не продаете бейсбольные биты? — обратился я к продавцу.

—      Прямо и направо, — равнодушно ответил он.

А я-то думал, что мне придется объяснять продавцу-французу, как выглядит бейсбольная бита…

Спустя десять минут я возвращался к станции metro, вооруженный битой «Луисвилль Слаггер». Да, некоторые прохожие косились на меня с подозрением, но мне было плевать. Если муж Янны — или кто-то из его дружков-головорезов — попытается напасть на меня, бейсбольная бита, по крайней мере, даст шанс постоять за себя (если, конечно, этот отморозок не воспользуется пушкой).

Когда я вышел из metro на станции Шато д’О, кое-кто при моем приближении с опаской переходил на другую строну улицы. Это придало мне уверенности, но до работы я добирался обходным путем, минуя улицу де Паради, чтобы не столкнуться с Недимом.

Оборачиваясь на каждом шагу, я дошел до своей подворотни, поднялся в комнатушку и запер за собой дверь. Всю ночь я пил кофе и не спускал глаз с экрана монитора.

Рассказ Маргит потряс меня. Неудивительно, что она пыталась перерезать себе горло после гибели Золтана и Юдит. Сколько горя может вынести человек? Она дважды потеряла — при жутких обстоятельствах — самых дорогих людей…

Мое восхищение этой женщиной возросло семикратно. Как и тягостное чувство, рожденное ее сухим приговором: «Ты должен убить мужа Янны».

Нет, я должен сторониться мужа Янны и… надеяться то, что полиция разберется, кто действительно убил Омара. А потом я заберу свой паспорт и…

Исчезну.

Потому что теперь — после угроз Сезера и предупреждений Маргит — я знал, что выбирать мне не из чего. Было бы неплохо исчезнуть сейчас, но обстоятельства складываются не в мою пользу. Во-первых, за мной следят, а во-вторых, еще неизвестно, сколько мой паспорт пробудет в кармане инспектора Кутара.

Самое худшее, что я не знал, кто за мной следит. Люди Сезера? Копы? Хорошо, если это все-таки копы, как я объясню им свои передвижения? Ведь ясно же, что моя подворотня это совсем не набережная Сен-Мартен, где я якобы прогуливаюсь по ночам. Признаться: «Ну да, у меня я действительно есть работа» — и тешить себя надеждой, что они не найдут ничего противозаконного в том, что творится внизу?

Этот, сценарий ты будешь отрабатывать, когда тебя арестуют. И возможно, арест — самый безопасный вариант в сложившейся ситуации.

Но арест означает одно — признание моей вины, уж, лучше держаться до конца, а потом получить паспорт и исчезнуть из города.

Ты мог бы купить фальшивые документы… и уже завтра быть где угодно.

И до конца своих дней быть в бегах? Никогда не увидеть свою дочь? Всю жизнь оглядываться через плечо?

Ты и так никогда не увидишь свою дочь. И ты всегда будешь оглядываться через плечо… пока не убьешь мужа Янны.

Упс, наплел какую-то мелодраму. Если бы мне удалое сбежать в Штаты…

Ты все равно не будешь чувствовать себя в безопасности. Избавься от него.

Заткнись.

Ты знаешь, что можешь это сделать.

Как-бы не так! Омара заставили замолчать, но его грязный маленький секрет — которым он пытался шантажировать меня — все равно стал известен мужу Янны. Так что, убив Недима, мне придется убивать и Сезера, и качка, и Бороду… поскольку каждый из них мог навсегда заткнуть мне рот.

К утру мой мозг был истощен. Я чувствовал себя так, будто я накачался декседрином или еще каким наркотиком. Пока я спускался по лестнице к выходу, мне казалось, что бетонный пол подо мной расплывается и приобретает какую-то странную подвижность, словно образуя вокруг меня некое новое измерение. Я крепче прижал биту, как часовой на посту держит ружье. Алжирец в булочной испуганно покосился на меня.

—      Это всего лишь мера предосторожности, — успокоил я его, показывая на биту. — Самооборона на случай нападения.

—      Monsieur, pains аиchocolat, соттеd’habitude?[143] — спросил он.

—      Увидишь их — скажи, что я был капитаном бейсбольной команды в школе, так что умею обращаться с этой штукой…

—      Monsieur, пожалуйста. Не надо…

Только тут до меня дошло, что я размахиваю битой и к тому же говорю по-английски.

—      Извини, извини… — Я поспешил перейти на французский. — Очень устал. Очень…

—      Нет проблем, сэр, — сказал алжирец, укладывая круассаны в пакет.

—      Даже не знаю, что на меня нашло…

—      С вас два евро, сэр.

Я швырнул на прилавок пятерку, взял пакет и пошел к выходу.

—      Вы не хотите взять сдачу?

—      Я хочу спать.

Мне показалось, что в моем голосе звучало легкое безумие. Как бы то ни было, я знал, что после восьми часов сна все должно наладиться.

Но на самом деле стало еще хуже…

Покинув булочную, я свернул за угол, вышел на улицу де Паради, дошел до своего дома, набрал код и поднялся на свой этаж. Туалет все еще был опечатан полицией, и, чтобы справить нужду, мне пришлось подняться на этаж выше. Потом я спустился, открыл дверь своей комнаты, поставил биту к стене, разделся, залез под одеяло и… проснулся от громкого стука в дверь.

Я заморгал и посмотрел на будильник: 6:23 утра. Выходит, я спал минут десять…

—      Откройте, полиция!

Снова стук в дверь. Мне захотелось сыграть в дурачка и притвориться спящим, в надежде, что они уйдут.

—      Эй, открывайте, полиция!

Я уже собирался что-то сказать, но дверь распахнул и в комнату ворвались копы. Они заставили меня натянуть джинсы, куртку, заломили мне руки за спину, надели наручники и вывели на улицу, где нас поджидала полицейская машина.

Через пять минут я сидел в кабинете инспектора Леклерка в commissariat de police Десятого округа. Одно мое запястье было приковано к металлическому стулу, на который меня усадили… а сам стул был прибит к полу. Поскольку убежать я не мог, меня оставили одного.

Минут через двадцать пришел Леклерк, держа в руке мою бейсбольную биту.

— Доброе утро, мсье Рикс, — сказал он, усаживаясь за стол. — Полагаю, вы знаете, что это такое?

—      Почему я здесь? — спросил я.

—      Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

—      Это бейсбольная бита.

—      Очень хорошо. И я полагаю, вам также известно, что мы нашли эту биту в вашей chamhre.

—      Разве вы имеете право обыскивать чье-либо жилище без ордера?

—      Ответьте на вопрос, monsieur. Это ваша бита?

—      Я не буду отвечать ни на какие вопросы, пока не узнаю почему я здесь.

—      Вы не знаете, почему вы здесь? — спросил он, вглядываясь в мое лицо.

—      Понятия не имею.

—      Вы знакомы с мсье Аттани?

—      Никогда не слышал этого имени.

—      Он держит бар на улице де Паради — бар, где вас не раз видели среди посетителей.

Я  напрягся. Леклерк это заметил.

—      Вы знаете его жену, мадам Янну Аттани?

Я почувствовал, как на лбу выступил пот.

—      Могу ли я расценивать ваше молчание как…

—      Я знаю ее, — сказал я.

—      Тогда вы должны знать и мсье Аттани?

—      Мы не были официально представлены друг другу.

—      Ну, к чему так высокопарно… На самом деле, говорят, вы были близко знакомы с его женой… И вроде бы мсье Аттани стало известно о вашем близком знакомстве, когда он вернулся из Турции? И еще говорят, будто он лично заявил, что собирается убить вас. Итак… вы были в курсе этих угроз?

Я счел за лучшее промолчать.

—      Нам необходимо знать, где вы были прошлой ночью.

—      Зачем?

—      У нас есть основания полагать, что вы напали на мсье Аттани с этой битой.

—      На него напали?

—      Сейчас он в госпитале, и врачи борются за его жизнь.

—      О боже…

—      Ну, ну, не актерствуйте. Ведь совершенно очевидно, что это вы покушались на него.

—      Я не делал этого…

—      У вас был мотив — он угрожал убить вас. Возможно, вы были настолько влюблены в его жену…

—      Я не…

—      Но мы нашли орудие, которым ему размозжили голову…

—      Ему размозжили голову?

—      Он в реанимации с черепно-мозговой травмой. Кроме того у него разбито лицо и переломаны коленные чашечки. Его мозг мертв, и он едва ли выживет. Увечья был нанесены тяжелым закругленным предметом вроде бейсбольной биты.

—      Клянусь вам…

—      Где вы были прошлой ночью?

—      Я купил биту, только чтобы защитить себя после того, что случилось с Омаром…

—      Где вы были прошлой ночью?

—      Если вы проведете экспертизу биты, вы увидите, что она чистая.

—      Где вы были прошлой ночью? И я не собираюсь еще раз задавать этот вопрос. Отвечайте, или я вызову следователя, и вам будет официально предъявлено обвинение в убийстве. стекает по моему лицу. У меня было только одно алиби — хотя я знал, что Маргит, скорее всего, возненавидит меня за то, что я втягиваю ее во все это. Возненавидит, но все равно прикроет, я не

Я чувствовал, как пот ручьями сомневался в этом.

—      Я был у женщины, — сказал я.

Леклерк поджал губы. Ему совсем не понравилась моя версия.

—      Ее имя.

Я назвал..

—      Адрес?

Я выдал и адрес.

Он снял телефонную трубку. Я слышал, как он говорит кому-то имя Маргит и зачитывает ее адрес в Пятом округе. Потом он повесил трубку и сказал:

—      Мы пока задержим вас, до выяснения всех обстоятельств.

—      Я бы хотел поговорить с адвокатом.