Коллонтай. Валькирия и блудница революции Соколов Борис

В огне революции

Из США Коллонтай вернулась в Хольменколлен незадолго до Февральской революции. И, можно сказать, она ее предсказала. Александра Михайловна начала работать над пропагандистской брошюрой "Кому нужен царь и можно ли без него обойтись?". Предвидя неизбежное падение царизма, она утверждала: "Мало убрать царя. Надо вырвать власть у тех, кто прикрывался царем, — бюрократов, чиновников, помещиков, капиталистов — и передать власть народу".

Коллонтай еще дописывала последние страницы брошюры, когда действительно произошла революция, свергнувшая русское самодержавие.

17 марта она писала Ленину и Крупской из Христиании: "Дорогие друзья, так ли Вы осведомлены о том, что творится? Впрочем, телеграммы-то, верно, всюду те же самые. Каждый час приносит новое и новое. Сейчас тревожнее и мрачнее, чем было утром: на горизонте возможность диктатуры Николая Николаевича…

Назавтра ожидаем приезд Ганецкого и Людмилы Сталь; с ними обсудим вопрос: кому из нас немедленно (дня через три, четыре) двигаться в Россию. Кому пока оставаться здесь, чтобы служить связью… Необходима теперь литература в Россию.

Шлю Вам на просмотр набросок популярно-агитационной брошюрки-воззвания: "Нужен ли нам царь?" или "Кому нужен царь?"".

Однако такая брошюра сразу же утратила актуальность. Вслед за Николаем II от престола отрекся и его брат Михаил. А великий князь Николай Николаевич-младший, бывший Верховный главнокомандующий, не выказывал никакой склонности быть диктатором и вообще участвовать в политической жизни после того, как его повторное назначение Верховным главнокомандующим было отменено Временным правительством.

В Россию Александра Михайловна вернулась из Норвегии после Февральской революции 1917 года, вскоре став членом исполкома Петроградского совета. Ленин написал, чтобы она спешно возвращалась на родину, а потом дал ей через своих людей деликатное поручение. На Финляндском вокзале в Петербурге ее встретили Татьяна Щепкина-Куперник и ее муж Николай Полынов, а также Шляпников, который сразу взял один из чемоданов. Предполагалось, что в нем были деньги, которые Ленину выделило германское правительство на революцию в России. Когда таможенный чиновник пожелал досмотреть багаж, Шляпников, видимо, хорошо знавший о его содержимом, предъявил свой мандат: "Именем Петросовета вскрывать вещи не дозволяю".

На вокзале, в комнате для почетных гостей, они обнялись — как товарищи. И сразу же перешли на "вы". Уже на следующий день после приезда Александра Михайловна отправилась в "Правду" — на набережную Мойки, где передала Сталину ленинские "Письма из далека". Много лет спустя Коллонтай так написала о первом впечатлении, которое произвел на нее "Коба": "Замкнутость Сталина не позволяла сразу разглядеть его, понять его значимость. Он отличался от большинства партийцев скупостью речи. <…> Сталин выступал редко, кратко, четко и с силой логики, которая вызвала одобрение Ленина. Мы, большевики, поняли, кто такой Сталин и что он значит для партии, лишь после…"

Одна из первых статей Александры Михайловны в "Правде", членом редакции которой она стала, была посвящена похоронам жертв Февральской революции. Она писала: "Сегодня — день похорон геройских жертв русской революции, сегодня — день радостно-скорбного торжества… Мы не только с песнями братской печали хороним этих героев, но и с гимном победы предаем земле и царское самодержавие со всем, что в нем было кроваво-преступного, темного, с его издевательством над рабочим людом, с его закрепощением крестьян, с солдатским бесправием, с продажностью слуг царских, с тюрьмами, Сибирью, нагайками, виселицами, с его произволом, гнетом, насилием.

И потому рядом с песнями скорби по павшим борцам за свободу к весеннему небу подымутся голоса многомиллионного ликующего хора, воспевающего торжество революции, завоевание народом той свободы, при которой только и возможна борьба за хлеб, ЗА МИР, ЗА УКРЕПЛЕНИЕ ВЛАСТИ РАБОЧЕЙ ДЕМОКРАТИИ В НАСТОЯЩЕМ, за социализм в будущем".

Коллонтай по-прежнему полностью поддерживала политический курс Ленина и выступала против "революционного оборончества", которое пропагандировало Временное правительство.

Тем временем Владимир Коллонтай, вышедший в отставку по болезни, доживал свои последние дни в военной гостинице, превращенной в лазарет. Больничных коек для раненых уже не хватало. Александра Михайловна бывшего супруга все никак не могла навестить. Ее избрали в Петроградский совет от военной организации большевиков, а вскоре и в исполком Совета, работавший непрерывно. И чуть ли не каждый день митинги, на которых Коллонтай как признанный оратор была нарасхват. Ее называли Валькирией революции. Валькирия — это персонаж древнескандинавской мифологии. Это дочь славного воина или конунга, которая реет на крылатом коне над полем битвы и подбирает павших воинов, чтобы доставить их в небесный чертог — Валгаллу. Коллонтай же призывала на бой не мертвых, а живых. И Ленин не был для нее Одином.

Несколько раз запланированное посещение Владимира в последний момент откладывалось. Но наконец визит состоялся. Вот как описал его в своем дневнике Владимир Людвигович Коллонтай: "…Приехала неожиданно к часу дня А.М. и разные знакомые. <…> Временами поднимался такой галдеж, что не было возможности разобраться, кто что говорит…" Их последняя встреча продолжалась час и была посвящена главным образом дискуссиям на политические темы. "Выздоравливай. До встречи", — сказала Александра, прощаясь. Через несколько дней Владимир умер. На похороны его бывшая жена не пришла. Зато на них был А.А. Саткевич. Он и возложил на гроб друга и соперника два венка — от себя и от Александры Михайловны. Другой венок от нее же возложила вдова Владимира Мария.

На следующий день после визита к Владимиру Александра вместе со Сталиным, Каменевым, Шляпниковым и с одним из руководителей Центробалта Федором Раскольниковым поехала в пограничный с Финляндией Белоостров встречать Ленина и его соратников, возвращающихся в знаменитом "пломбированном вагоне" из Швейцарии. Вождь сразу же раскритиковал Каменева и Раскольникова за их статьи в "Правде" в поддержку Временного правительства. Затем Ленин попросил сопровождавшего его финского социал-демократа Густава Ровио пересесть в другое купе, а на освободившееся место пригласил Коллонтай. Так она вместе с Ильичем, Арманд и Крупской доехала до Петрограда. Во время встречи на Финляндском вокзале Коллонтай выступила с приветствием вернувшимся от Петроградского партийного комитета, а Шляпников — от ЦК.

Коллонтай участвовала в работе 7-й (Апрельской) конференции РСДРП(б) 1917 года от большевистской военной организации, была в числе немногих делегатов, полностью поддержавших позиции Ленина, изложенные в "Апрельских тезисах", т. е. курс на новую революцию под руководством большевиков.

Щепкина-Куперник и Полынов предоставили Коллонтай большую комнату в своей квартире на Кирочной улице. Туда приезжали Ленин, Яков Свердлов и другие видные большевики. Но после смерти Владимира Коллонтая Александра перебралась в его квартиру. С Марией они стали подругами. Вскоре из Америки вернулся Миша, и они вполне комфортно зажили втроем. Впрочем, дома Александра бывала редко: не отпускали дела. Она, в частности, организовала демонстрации петроградских прачек, бастовавших из-за низкой оплаты труда, и солдаток, требовавших скорейшего возвращения мужей с фронта.

Социолог Питирим Сорокин, не жаловавший большевиков, писал летом 1917-го: "Жизнь в Петрограде становится все труднее. Беспорядки, убийства, голод и смерть стали обычными. Мы ждем новых потрясений, зная, что они непременно будут. Вчера я спорил на митинге с Троцким и госпожой Коллонтай. Что касается этой женщины, то, очевидно, ее революционный энтузиазм — не что иное, как опосредованное удовлетворение ее нимфомании".

Насчет нимфомании, полагаю, Питирим Атександрович придумал. Во всяком случае, ее дневник никаких признаков нимфомании не содержит. Да и число ее любовников отнюдь не так велико, как бывает у настоящих нимфоманок.

Сестра Зои, артистка Вера Леонидовна Юренева, вспоминала об одном из выступлений Коллонтай на митинге между Февралем и Октябрем 1917 года: "…На стол, изображающий трибуну, взбирается женщина и обращается с речью к солдатам. <…> Звук и дикция для классической трагедии, темперамент, достойный героического пафоса. И в то же время в словах что-то совсем простое и понятное этой слушающей громаде. Мысль, интонация ясны и просты, как дневной свет, как свежая вода или камень при дороге. Это Коллонтай! Это ее тонкая, складная фигура, упрямая голова и голубой взгляд из-под крутых черных бровей. <…> Солдаты переминаются с ноги на ногу, качаются, как волны суконного моря старинных феерий. Сначала солдаты недоверчивы, иронически бурчат при появлении на трибуне женщины.

— Товарищи! — несется звенящий голос над головами затихающей постепенно толпы. — Я привезла вам привет от рабочих Норвегии, Швеции и Финляндии. Ура!"

А вот как запомнилась Александра Михайловна иностранному журналисту, специальному корреспонденту парижской газеты "Журналь" Полю Эрио: "На узком возвышении витийствовала женщина с острым, выразительным профилем и пронзительным голосом. Она металась из стороны в сторону по этой импровизированной сцене, безостановочно жестикулируя, то неистово прижимая руки к груди, то угрожающе разрубая воздух ладонью и завораживая внимавшую ей толпу. Она яростно клеймила врагов революции, обещая им неминуемую расплату. Этим оратором в юбке была свирепая Коллонтай, подруга Ленина. Ее слова находились в полной гармонии с той истерической атмосферой, которая сразу же возникала, где бы она ни появилась".

Во второй половине июня на I Всероссийском съезде Советов Коллонтай была избрана членом ЦИК от большевиков. Там она изложила большевистскую позицию по национальному вопросу.

Меньшевик Лев Хинчук утверждал, что на состоявшейся накануне демонстрации "под большевистскими плакатами шла масса черносотенцев". Коллонтай ловко парировала: "Зачем вообще педалировать национальную принадлежность? Буржуазия стремится играть на национальных чувствах, чтобы таким образом объединиться с рабочими "своей" национальности? У рабочих нет национальности, у них есть только принадлежность к своему классу. Его цель — победа этого класса на всей планете". Пафосно, ничего не скажешь.

Большевики делегировали Коллонтай на конференцию II Интернационала в Стокгольм. Шведские власти в виде исключения разрешили ей на 10 дней въехать в страну. Дыбенко встретил ее в Гельсингфорсе и проводил до шведской границы. Однако конференция в Стокгольме не состоялась. Зато в шведской столице Коллонтай встретила свою ближайшую подругу Зою Шадурскую, возвращавшуюся на родину. Это было как раз накануне июльских событий в Петрограде, когда после провала июньского наступления русской армии большевики попытались захватить власть 3–5 июля. Однако их выступление было подавлено войсками, верными Временному правительству. Александра с Зоей отправились в Петроград, когда события уже закончились. На границе они были арестованы, поскольку действовал приказ об аресте лидеров большевиков. Впрочем, Зою как не принадлежащую к большевикам и в течение многих лет находившуюся за границей почти сразу же отпустили. А вот Шуру, хорошо известную в революционном Петрограде, отправили в Кресты. Вскоре там собралась теплая компания из Троцкого, Луначарского, Раскольникова, Ганецкого, Каменева, Дыбенко, Владимира Антонова-Овсеенко и других большевиков. Большинство из них сдались властям добровольно. Впрочем, наслаждаться столь приятным обществом Александре пришлось недолго. Через несколько дней ее перевели в Выборгскую женскую тюрьму, где режим тоже был сравнительно либеральным. Миша и Зоя неоднократно навещали узницу и исправно снабжали ее домашними пирогами, пирожными и трюфелями — Шура обожала сладкое. Навещала ее и Щепкина-Куперник.

На VI съезде партии Коллонтай вместе с другими узниками избрали в почетный президиум съезда и в члены ЦК.

11 августа 1917 года она писала из тюрьмы Зое: "Моя бесконечно любимая, дорогая, близкая моя! Ты только что ушла, только что кончился мой праздник — свидание с тобой… Не скрою, бывают и у меня серые часы, неизбежные в одиночке, но в общем — я ясна. Первые дни мне все казалось, что я участвую в американском фильме, там в кинематографе так часто изображаются тюрьма, решетка и все атрибуты правосудия! Странно, что первые дни я много спала. Кажется, выспалась за все эти месяцы напряженной работы. Но потом настали и темные дни. Трудно передать свое душевное состояние. Кажется, преобладающей нотой было в те тяжелые дни ощущение, будто я не только отрезана, изолирована от мира, но и забыта. Казалось, что кроме тебя обо мне уже никто не помнит".

Следующим после Шляпникова любовником Коллонтай стал Павел Ефимович Дыбенко — глава Центробалта. Они встретились в апреле 1917 года. Ленин дал задание Коллонтай, обладавшей, как мы уже говорили, выдающимся ораторским даром, выступить перед моряками Балтийского флота. По договоренности с Центробалтом были запланированы ее выступления на линкорах "Гангут", "Республика", "Андрей Первозванный" и некоторых других кораблях, стоявших на рейде у Кронштадта и Гельсингфорса. Сопровождал Коллонтай из Петрограда богатырского сложения мичман флота Федор Федорович Раскольников (Ильин) один из вождей большевиков на Балтийском флоте. Сначала направились в Гельсингфорс, где Коллонтай, как член Петроградского комитета партии, должна была выступить на заседании враждебного большевикам Гельсингфорсского совета, а затем на кораблях. В столицу Финляндии Коллонтай прибыла

28 апреля 1917 года. Ее встретил здесь только что ставший председателем Центробалта матрос Павел Ефимович Дыбенко.

П.Е. Дыбенко

Как вспоминала Александра, он стоял, "рассеянно оглядываясь вокруг и поигрывая неразлучным огромным револьвером синей стали".

Дыбенко, сопровождавший Коллонтай с одного корабля на другой, страстно влюбился, несмотря на 17-летнюю разницу в возрасте. Кстати сказать, Федор Раскольников (Ильин) тоже женился на пламенной красавице комиссаре Ларисе Михайловне Рейснер. Правда, та вступила в партию большевиков только в 1918 году, а в 1923 году ушла от Раскольникова к одному из главных большевистских публицистов Карлу Радеку (Собельсону). Впрочем, к Коллонтай Раскольников был неравнодушен.

Дыбенко после первой встречи на руках перенес Шуру с трапа на катер и с катера на причал. Успех ее выступлений был ошеломляющим. А ведь публика на лекциях была еще та. В самом начале Февральской революции гельсингфорсские и кронштадтские матросы беспощадно расправились со своими офицерами. Всего в дни Февральской революции Балтийский флот потерял убитыми 140 офицеров и адмиралов. Вот как запечатлел один из очевидцев страшную смерть Роберта Николаевича Вирена, командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта: "Утром толпа восставших матросов подошла к дому Вирена. Адмирал вышел, сурово оглядел матросов и солдат и скомандовал: "Смирно!" Толпа захохотала, засвистела. Он попытался как-то переломить настрой пришедших, предложил пойти на Якорную площадь, чтобы там поговорить о том, что происходит в Петрограде. Но адмирала схватили, с шинели сорвали погоны и потащили на Якорную площадь. Говорить уже не дали. Страшную смерть на солдатских штыках принял Роберт Николаевич. Тело Вирена сбросили в овраг за памятником адмиралу Макарову, где оно пролежало несколько дней".

Кроме Вирена были убиты начальник штаба Кронштадтского порта адмирал Александр Бутаков, командующий Балтийским флотом адмирал Адриан Непенин, начальник 2-й бригады линкоров адмирал Аркадий Небольсин, комендант Свеаборгской крепости генерал-лейтенант по флоту Вениамин Протопопов, командиры 1 и 2-го Кронштадтских флотских экипажей Стронский и Гире, командир линейного корабля "Император Александр И" капитан 1-го ранга Повалишин, командир крейсера "Аврора" капитан 1-го ранга М.И. Никольский и многие другие морские и сухопутные офицеры

А ведь Вирен был одним из героев обороны Порт-Артура. В 1916 году за личную отвагу при предотвращении пожара и взрыва пороховых погребов Петровского форта в Кронштадте он был представлен к ордену Святого Георгия 3-й степени. Но вот с матросами Роберт Николаевич был суров. За любую самую незначительную провинность вроде ношения неформенной обуви или несвоевременное отдание чести подвергал аресту. Он мог остановить матроса прямо на улице, заставить расстегнуть клапан флотских брюк, чтобы удостовериться, есть ли на нем казенное клеймо! За суровость и поплатился. Справедливости ради надо сказать, что матросы Балтики разложились еще задолго до революции. Свою роль сыграли близость столицы и введенный в империи сухой закон. На стоящих в базах кораблях матросы изнывали от безделья и в немереных количествах потребляли самогон и спиртосодержащие жидкости. По донесениям полиции, в 1916 году на моряков-балтийцев приходилось до 40 % всех преступлений в столице империи. Генерал-губернатор

Кронштадта Вирен писал в Главный морской штаб в сентябре 1916 года: "Крепость — форменный пороховой погреб. Мы судим матросов, уличенных в преступлениях, ссылаем, расстреливаем их, но ото не достигает цели. Восемьдесят тысяч под суд не отдашь!" Зато для того, чтобы расправиться со строгим адмиралом, хватило несколько десятков его подчиненных. И вот такую публику, с которой впоследствии лишь с большим трудом смог справиться Троцкий, Коллонтай сумела подчинить обаянию своей личности.

Темпераментный и необразованный молодой моряк Дыбенко покорил Александру природной непосредственностью. Когда Коллонтай спросили: "Как вы решились на отношения с Павлом Дыбенко, ведь он был на 17 лет моложе вас?", Александра Михайловна, не задумываясь, ответила: "Мы молоды, пока нас любят!" Все говорили, что в двадцать пять она выглядела на десять лет старше, а когда ей стало за сорок, она казалась двадцати пятилетней. Можно с уверенностью сказать, что роман с Павлом Дыбенко был самым страстным из всех пережитых Александрой романов. Под любым предлогом Дыбенко сопровождал Коллонтай во всех ее поездках в Финляндии.

После краха похода на Петроград генерала Лавра Корнилова позиции Временного правительства ослабли до крайности, а армия практически развалилась. В поисках компромисса с большевиками, которые стали преобладать в столичных Советах, Керенский решил отпустить арестованных большевиков под залог. Ведший дело Коллонтай следователь Павел Александров вызвал Мишу и предложил внести за мать вместо денег кредитные облигации по их номинальной стоимости. Эти ценные бумаги, полученные Мишей несколько лет назад от управляющего имением латышом Свикиса за продажу имения, в 1917 году вряд ли стоили много дороже бумаги, на которой были напечатаны. А уж после прихода большевиков к власти они вовсе превратились в объект для коллекционеров. Тем не менее следователь их охотно принял в обеспечение залога. А Горький вместе со своей гражданской женой, артисткой Марией Андреевой, дал письменное поручительство за то, что Коллонтай не сбежит от властей.

В первый же день после освобождения Троцкий успел выступить в переполненном зале цирка "Модерн". А вот Коллонтай, освобожденной 21 августа, не повезло. Когда она выходила из дверей квартиры, ее остановил милицейский наряд. Керенский, опасаясь, что освобожденные очень быстро разагитируют еще оставшиеся немногие надежные воинские части, распорядился заменить тюремное заключение не освобождением под залог, как предлагал министр юстиции Александр Зарудный, а домашним арестом, под которым она пробыла до 9 сентября.

Печатаясь в партийной "Работнице", Коллонтай подделывалась под язык и психологию работниц и жен солдат и рабочих, создавая у доверчивых читательниц иллюзию, что она сама — пролетарка, а не дочь и жена генерала: "Говорят: грех роптать нам теперь, когда в России народ завоевал свободу! Но одной свободой сыт не будешь. Особенно чувствуют это женщины, работницы, жены рабочих, солдатки. Сколько теперь женщин, что не только самого себя прокормить должны, но и семью содержать. Изволь-ка солдатке на пакет семирублевый прожить!.. Но если плохо той жене, муж которой на фронте, так еще хуже, еще труднее работнице, солдатке, чей муж с фронта вернулся, да не "кормильцем", как бывало, а калекой, изувеченным… А дороговизна такая, что рассказали бы нам про такие цены до войны, не поверили бы! Раньше пяток яиц за пятиалтынный покупали, теперь одно яйцо пятнадцать копеек стоит. Прежде ситный хлеб стоил шесть или семь копеек, теперь — пятнадцать. Да еще и не все достанешь. Сколько часов зря "в хвосте" приходится нам, женщинам рабочего класса, простаивать! Небось имущие, бары "хвостов"-то избегают, прислугу за себя дежурить шлют…

Надо нам, работницам, провести своих депутаток в городские и районные думы. Не желаем, чтобы нас благодетельствовали, о нас пеклись госпожи и барыни буржуазного класса! Сами сумеем позаботиться о распределении продуктов, муки, молока, сами сумеем назначить цены на товары. Сами сумеем, когда надо, через районные думы конфисковать у спекулянтов припрятанную провизию. Есть у нас верный союзник — наш же брат-пролетарий, вооруженный рабочий!"

Теперь Александра имела больше возможности побыть с сыном, особенно когда удалось добиться отмены домашнего ареста. Загримировавшись и проверяя, нет ли за ними хвоста, Коллонтай вместе с Дыбенко направились навестить Ленина на конспиративной квартире в Выборге. Заметим, что, несмотря на их интимные отношения, Дыбенко тогда еще обращался к много старшей его по возрасту Александре Михайловне на "вы". Об этом свидетельствуют его записки, адресованные Коллонтай в первые месяцы их знакомства: "Александра Михайловна! Не откажите приехать на обед. П. Дыбенко"; "Товарищ Колантай. Я буду сегодня в 7 часов вечера. С сердечным приветом П. Дыбенко"…

В конце сентября прошли перевыборы исполкома Петроградского совета. Его председателем по предложению большевиков избрали Троцкого. В президиум Петросовета от большевиков кроме Троцкого вошло еще двенадцать членов: Коллонтай, Шляпников, Каменев, Иоффе, Бубнов, Сокольников, Евдокимов, Федоров, Залуцкий, Юренев, Красиков, Карахан.

10 октября на квартире уехавшего из города меньшевика Николая Суханова собрался Центральный Комитет большевиков, чтобы обсудить предложение Ленина о вооруженном восстании. Жена Суханова большевичка Галина Флаксерман, впустив гостей, деликатно покинула их. Из 22 членов ЦК присутствовало только 12: Ленин, Зиновьев, Каменев. Троцкий, Сталин, Коллонтай, Свердлов, Дзержинский, Урицкий, Бубнов, Сокольников, Ломов. Опасаясь преследований, все они явились загримированными. Ленин, в частности, косил под старичка-крестьянина. Зиновьев и Каменев предлагали отложить захват власти и вооруженное восстание до созыва Учредительного собрания. Коллонтай энергично поддержала ленинскую позицию. За отсрочку восстания проголосовали только Зиновьев и Каменев, тогда как остальные 10 участников — за немедленное начало подготовки вооруженного выступления.

14 октября Коллонтай, выступая в цирке "Модерн" и отвечая на вопрос, что будет 20 октября, уверенно заявила: "Будет выступление. Будет свергнуто Временное правительство. Будет вся власть передана Советам". Она ошиблась только на пять дней.

20 октября на заседании ЦК, согласно протоколу, "тов. Коллонтай сообщает о положении дел в Финляндии; возможно, что социал-демократы покинут сейм; этим обострится сильно положение; финляндские с.-д. думают, что сейчас не время отделяться от России, ибо у нас идет борьба за власть".

Американская журналистка Бесси Битти оставила нам такой портрет Коллонтай: "Коллонтай рисовалась мне высокой женщиной с короткими черными волосами и вызывающими манерами — под влиянием распространявшихся о ней диких слухах. На самом деле это была добродушная маленькая женщина с мягким выражением больших синих глаз и волнистыми, тронутыми сединой каштановыми волосами, уложенными на затылке простым узлом".

В дни Октябрьской революции заседал Второй Всероссийский съезд Советов. Коллонтай вместе с Лениным, Троцким, Зиновьевым и Каменевым была избрана членом его президиума от фракции большевиков. В ночь с 25 на 26 октября был сформирован Совет народных комиссаров — первое советское правительство. Наркомом труда стал Александр Шляпников. На правах наркома — в качестве члена коллегии по военным и морским делам — в Совнарком вошел также Павел Дыбенко. А когда 31 октября по указанию Ленина состав Совнаркома был расширен, в него в качестве наркома государственного призрения (но современной терминологии — социального страхования) вошла Александра Коллонтай, став первой в истории женщиной — министром.

Наркомат госпризрения был создан вместо учрежденного Временным правительством Министерства государственного призрения. Коллонтай с отрядом матросов и солдат заняла здание министерства по адресу: Казанская улица, дом 7, и арестовала всех чиновников, отказавшихся с ней работать.

Капитан Жак Садуль, сотрудник французской военной миссии в Петрограде, вскоре ставший французским коммунистом, так запомнил свою встречу с Коллонтай: "Народный комиссар государственного призрения в элегантном узком платье темного бархата, отделанном по-старомодному, облегающем гармонично сложенное, длинное и гибкое, свободное в движениях тело. Правильное лицо, тонкие черты, волосы воздушные и мягкие, голубые глубокие и спокойные глаза. Очень красивая женщина чуть больше сорока лет. Думать о красоте министра удивительно, и мне запомнилось это ощущение, которого я еще ни разу не испытывал ни на одной министерской аудиенции…

Умная, образованная, красноречивая, привыкшая к бурному успеху на трибунах народных митингов, Красная дева, которая, кстати, мать семейства, остается очень простой и очень мирской, что ли, женщиной…"

И в 45 лет Александра оставалась писаной красавицей и выглядела моложе своих лет. И на монашку, разумеется, совсем не походила.

На Наркомат государственного призрения, в чье распоряжение перешли все дела, имущество и денежные средства прежних благотворительных ведомств и органов государственного и общественного призрения, были возложены социальное обеспечение трудящихся во всех случаях нетрудоспособности, охрана материнства и младенчества, попечение об инвалидах и престарелых и несовершеннолетних.

По инициативе Коллонтай все частные благотворительные общества и учреждения были ликвидированы. Так, постановлением наркомата от 19 ноября 1917 года упразднялись прежние попечения о раненых и увечных воинах (Александровский комитет). Постановлением от 12 декабря того же года был ликвидирован Санкт-Петербургский совет детских приютов и все ему подчиненные структуры. А постановлением от 12 января 1918 года упразднялось Всероссийское попечительство по охране материнства и младенчества. Государственная благотворительность пришла на место общественной или частной.

Чиновники, отказавшиеся работать с новым наркомом, вынуждены были отдать Коллонтай ключи от кабинетов и сейфов. Но сейфы они успели основательно опустошить. Там не было ни денег, ни документов. Впрочем, документацию удалось восстановить с помощью немногих чиновников, согласившихся сотрудничать с новой властью.

По предложению Ленина Коллонтай и Дыбенко зарегистрировали свой брак. Записью их брака была начата первая советская книга актов гражданского состояния, и в свидетельстве о браке, выданном им, стояла цифра 1. Это считалось важной пропагандистской акцией в борьбе с церковным браком.

Ленин даже шутил, что самым страшным наказанием для супругов будет обязать их в течение года хранить супружескую верность. Оба чрезвычайно любили ходить "на сторону". Впрочем, "на сторону" — неправильно сказано. Хотя между Коллонтай и Дыбенко и существовали узы советского брака, но оба супруга ими нисколько не были связаны, и особенно Павел.

"Это человек, в котором преобладают не интеллект, а душа, сердце, воля, энергия, — писала Коллонтай про Дыбенко. — В нем, в его страстно нежной ласке нет ни одного ранящего, оскорбляющего женщину штриха". Однако она писала о нем и другое: "Дыбенко несомненный самородок, но нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть… У них кружится голова".

Влюбленные имели мало возможностей видеться, оба были в постоянных разъездах. Когда Коллонтай узнала об измене, то сначала решила "закрыть глаза" на невинные похождения молодого супруга.

Вот что написал Коллонтай во второй половине ноября па старом бланке первого помощника морского министра Федор Раскольников, который, оказывается, был совсем неравнодушен к свежеиспеченному наркому:

"Дорогая моя, славная моя Александра Михайловна!

То, что вчера сказал мне Павлуша, было для меня полной неожиданностью. Нельзя сказать, чтобы я ни о чем не догадывался. Нет, замечал известную интимную близость, определенную нежность отношений между Вами и им. Но я не думал, что это зашло так далеко, я совершенно не подозревал, что фактически Вы являетесь его женой. А раз это так — это значит, что Вы его сильно любите. Такая женщина, как Вы, не может отдаваться без любви. И, поскольку я могу видеть, Ваше чувство не одиноко, не односторонне, а спаяно узами взаимной любви. Павлуша сказал, что откровенно объяснить мне истинные отношения его с Вами просили Вы. Милая, милая Александра Михайловна, как я Вам благодарен! <…>

Это Ваше желание поставить меня в известность о таких тайниках Вашей жизни, которых не знает почти никто, растрогало меня до глубины души, едва не до слез. Я нахожу, что Вы поступили очень честно, дорогая Александра Михайловна. Когда Вы заметили, что я жадно, как подсолнечник к солнцу, тянусь к Вам, вы правильно поняли, что здесь с Вашей стороны требуется абсолютная откровенность, полная ясность всего существующего.

<…> Вы инстинктивно почуяли, что я начинаю увлекаться Вами. И в самом деле, я сам заметил, как в моей груди стало копошиться нечто более жгучее, чем простое товарищеское чувство. Вы маните, влечете меня к себе с такой же неотвратимой силой, как магнит притягивает железные опилки. К ужасу своему, я стал замечать, что во мне пробуждается самая настоящая, самая доподлинная любовь. Не проходило буквально ни одного часа, чтобы мои помыслы не возвращались к Вам. Я ложился спать и засыпал с Вашим именем на устах; когда я просыпался, то прежде всего вспоминал именно Вас. <…> Когда на днях я ночевал у мамы, то, по ее словам, я и во сне бредил Вами и <…> громко шептал: "Александра Михайловна! В какое отделение ушла Александра Михайловна?" <…>

Я боготворю Вас <…>. Но <…> раз Вы и Дыбенко любите друг друга, то я, как третий, как лишний и ненужный, должен уйти. <…> В отношении к такому товарищу, каким для меня был и остается Павел Дыбенко, соперничество, борьба из-за женщины, является низким, неблагородным <…>".

А ведь Раскольников был младше Дыбенко на три года и, следовательно, моложе предмета своей любви на целых двадцать лет. Но, получив отказ, бравый мичман смирился с неудачей и более Александры Михайловны не домогался и к Дыбенко ее не ревновал, до поры до времени удовлетворившись Ларисой Рейснер.

Коллонтай дали трехкомнатную квартиру на Серпуховской улице, 13 — одну из многих, стоявших пустой после бегства прежних хозяев. Они поселились втроем, вместе с Мишей и Зоей. Здесь Александру навещал Дыбенко, но не слишком часто, поскольку у обоих дел было невпроворот.

25 ноября 1917 года Сталин, как нарком национальностей, и Коллонтай, как признанный специалист по Финляндии, побывали на съезде социал-демократов Финляндии. Они друг другу понравились, что сыграло немалую роль в дальнейшей судьбе Коллонтай. Сталин призвал финских коллег к решительным действиям во благо мировой революции: "В атмосфере войны и разрухи, в атмосфере разгорающегося революционного движения на Западе и нарастающих побед рабочей революции в России может удержаться и победить только одна власть, власть социалистическая. В такой атмосфере пригодна только одна тактика, тактика Дантона: смелость, смелость и еще раз смелость! И если вам понадобится наша помощь, мы дадим ее вам, братски протягивая вам руку. В этом вы можете быть уверены!!"

6 декабря 1917 года сейм провозгласил независимость Финляндии. 31 декабря ее признала Советская Россия. Но Ленин рассчитывал, что очень скоро в Финляндии победят сторонники большевиков при поддержке остававшихся там русских войск. К концу января финские красногвардейцы заняли Хельсинки и южные провинции страны, тогда как правительство Пера Эвина Свинхувуда удержало за собой северные и центральные провинции.

29 января 1918 года Совет уполномоченных сообщил в Петроград: "Буржуазное правительство свергнуто революционным движением рабочего класса".

Между тем 3 января 1918 года Коллонтай обратилась в правительство: "Народный комиссариат государственного призрения, сильно нуждаясь в подходящих помещениях как для престарелых, так равно и для прочих призреваемых, находит необходимым реквизицию Александро-Невской лавры: как помещений, так инвентаря и капиталов". На следующий день это предложение было одобрено.

Ф.Ф. Раскольников

Наркомату госпризрения потребовалось найти помещение для Дома инвалидов войны. 13–21 января 1918 года Коллонтай, недолго думая, с помощью отряда матросов предприняла попытку реквизировать Александре-Невскую лавру в Петрограде, что спровоцировало массовое сопротивление верующих. Ее встретил колокольный звон, созвавший сотни прихожан, попытавшихся отстоять Лавру. По набату собралась толпа верующих, и реквизицию лавры пришлось отложить. После неудачного захвата лавры в Петрограде состоялся большой крестный ход. Реквизицию лавры пришлось отложить. Наркомату государственного призрения поручили объяснить населению, что Александре- Невская лавра передается Союзу увечных воинов. Убийство протоиерея Петра Скипетрова и другие насилия, совершенные красногвардейцами, стали непосредственной причиной издания патриархом Тихоном 19 января "Воззвания", анафематствовавшего "безумцев". 22 января работавший тогда в Москве Священный собор Православной Российской Церкви одобрил патриаршее воззвание. А в Пскове за эту акцию Александра Михайловна была предана местной анафеме (проклятию). Впрочем, убежденную атеистку Коллонтай это нисколько не взволновало.

Большевики были напуганы массовым протестом верующих. Вопрос о необходимости законодательного урегулирования церковно-государственных отношений стал первоочередным. Александра Коллонтай вспоминала, как Ленин, ругая ее за самоуправство, приговаривал, что пора принимать закон об отделении церкви от государства. Ленинский декрет об отделении церкви от государства был опубликован 21 января (3 февраля) 1918 года и назывался довольно либерально: "Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах".

Реакция на декрет была острой и бурной, тем более что наступление на церковь велось на фоне продолжавшего работать Поместного собора. Одни справедливо увидели в нем юридическое обоснование гонений на церковь, которая лишалась права юридического лица. Другие наивно надеялись, что принятие закона, пусть и несовершенного, позволит вести цивилизованную полемику с большевиками, не понимая, что последние никакой полемики вести не собирались. Наконец, многие представители либеральной части религиозной общины радовались самому факту отделения церкви от государства, полагая, что она получит возможности для свободного развития, а священники превратятся из чиновников в проповедников, что увеличит доверие народа к церкви.

В листовке, которая появилась на московских улицах вскоре после публикации декрета об отделении церкви от государства, говорилось:

"Народ русский!

Большевики проливают братскую кровь, отдают немцам русскую землю, разоряют города и деревни, уничтожают промышленность и торговлю; разогнали Учредительное собрание, уничтожили суд.

Но всего этого им мало. В октябре и ноябре они разрушили святыни Кремля, а теперь окончательно решили разрушить в России церковь.

Воздайте кесарево — кесарю, а Божье — Богу; сказал Спаситель. А большевики отобрали себе все кесарево и отбирают все Божье. Они решили отобрать церкви, церковное имущество, даже священные предметы.

По их новому декрету церкви не принадлежат более ни крест, ни чаша со Святыми Дарами, ни иконы, ни мощи Святых угодников. Все это принадлежит комиссарам-большевикам, которые сами никакой религии не исповедуют, никаких таинств не признают.

Кесарево — кесарю, поэтому большевистский комиссар г-жа Коллонтай может сколько ей угодно венчаться без церкви, гражданским браком, с матросами, но Божье — Богу, и потому г-жа Коллонтай не имеет никакого права чинить надругательства и захватывать Александро-Невскую лавру, как она это сделала.

Кесарево — кесарю, поэтому Ленин-Ульянов и Троцкий-Бронштейн, возомнив себя кесарями, могут грабить банки, но Божье — Богу, и поэтому они не смеют грабить твоей святыни, русский народ! Не смеют превращать храм в места митингов и кинематографов, не смеют запрещать тебе учить детей в школах Закону Божию. Не Ленину и не Троцкому-Бронштейну хозяйничать в алтаре храма.

Поруганы церкви. Реквизирована лавра. Убит протоиерей. Совершались обыски у самого патриарха, и верующие люди уже просили его назначить себе преемника на случай возможной мученической кончины своей.

Ругаются надо всем святым. Неужели и это позволишь ты сделать? Неужели и тут не заступишься ты, русский народ?!"

Коллонтай также внесла на рассмотрение Совнаркома проекты двух декретов, которые были приняты почти без обсуждения. 16 декабря 1917 года появился на свет декрет ВЦИКа и Совета народных комиссаров "О расторжении брака", а 18 декабря — декрет "О гражданском браке, о детях и о введении книг актов состояния". Декрет о гражданском браке, заменявшем собою брак церковный, устанавливал равенство супругов и равенство внебрачных детей с детьми, родившимися в браке. Декрет о разводе признавал брак расторгнутым по первому же, не нуждавшемуся ни в каких мотивировках, заявлению одного из супругов. Суд должен был лишь определить, с кем из супругов остаются несовершеннолетние дети и кто их содержит. Александра Михайловна верила, что тем самым она освобождает женщин от домашнего рабства и делает их по-настоящему равноправными с мужчинами. Отцовство же в суде устанавливалось по заявлению матери, исходя из презумпции материнской правоты. Но

Александра не учитывала, что женщина неравна мужчине хотя бы в той особой связи, которая устанавливается между ней и рожденным ею ребенком, которою она выхаживает в первые, самые опасные для малыша месяцы жизни. В атом женщину никакая машина не заменит.

Коллонтай была избрана членом Учредительного собрания дважды: по списку большевиков в Петрограде и по списку большевиков в Ярославле. Но, поскольку работа Учредительного собрания продлилась всего день, ей даже не пришлось выбирать, от какого мандата отказываться. Она стала одной из десяти женщин, получивших мандаты первого в истории России свободно избранного парламента. На его открытии Коллонтай появилась в правительственной ложе, а не на депутатских местах и покинула заседание вместе со всей фракцией большевиков и левых эсеров. Кстати сказать, непосредственно разгоном Учредительного собрания руководил Дыбенко. Исторические слова матроса Железняка звучали так: "Матрос Железняков сказал: "Комиссар Дыбенко требует, чтобы присутствующие покинули зал заседаний, потому что караул устал"".

Председательствующий Виктор Чернов возразил: "Все члены Учредительного собрания также очень устали, но никакая усталость не может прервать оглашения земельного закона, которого ждет Россия. Учредительное собрание может разойтись лишь в том случае, если будет употреблена сила!"

Железняк повторил требование очистить помещение. Через 20 минут Чернов закрыл заседание, приняв все-таки закон о земле, который, впрочем, никто не собирался исполнять. Учредительное собрание закрылось 6 (19) января 1918 года в 4 часа 20 минут утра. Больше созыва парламента большевики не допускали.

22 декабря 1917 года ЦИК принял решение послать делегацию в Стокгольм "для установления тесной связи между всеми трудящимися элементами Западной Европы <…> и для подробного осведомления ЦИК о событиях, происходящих за границей". В состав делегации в качестве ее руководителя включили Коллонтай, хотя ей и был запрещен въезд в Швецию. Надеялись, что члену правительства не посмеют отказать во въезде. При этом Коллонтай получила право самостоятельно решать, "в какие страны и в каком порядке она найдет необходимым ехать непосредственно или посылать своих комиссаров <…> вступить в тесные сношения со всеми элементами рабочего движения, которые стоят на точке зрения немедленной социалистической революции и ведут активную революционную борьбу против своей буржуазии…" На расходы члены делегации получили 100 000 рублей.

29 января 1918 года президиум ЦИКа уточнил задачи: делегации выпускать "Вестник социалистической революции", установить контакты "со всеми элементами рабочего движения, которые стоят на точке зрения немедленной социалистической революции и ведут активную революционную борьбу против своей буржуазии за немедленный мир".

В середине февраля 1918 года делегация для поездки в Европу была сформирована. Кроме Коллонтай как главы делегации в нее вошли большевик Ян Берзин (Зимелис) и левые эсеры Марк Натансон и Алексей Устинов. Александра Михайловна прихватила также члена коллегии Наркомата государственного призрения Алексея Петровича Цветкова, рабочего, участника штурма Зимнего. Секретарем делегации стала Евгения Григорович, по словам Коллонтай: "Самоотверженное существо. Если надо для революции, не задумаясь, пойдет хоть по битому стеклу. Еще очень юная, по-юному "нетерпимая" и "принципиальная". Смелая и решительная".

Должны были посетить Швецию, Норвегию, Англию, Францию и США и обзавелись соответствующими визами. Коллонтай получила "дипломатический паспорт", хотя ленинское правительство еще не признал никто в мире. Вот что было написано в этом паспорте-мандате: "Российская Советская Республика. Народный Комиссариат по иностранным делам ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ПАСПОРТ Настоящим доводится до сведения тех, кого это касается, что предъявитель сего паспорта Народный Комиссар Социального Обеспечения Александра КОЛЛОНТАЙ направляется в Швецию, Норвегию, Англию, Францию и Соединенные Штаты Америки в качестве представителя Центрального Исполнительного Комитета Солдатских, Рабочих и Крестьянских Депутатов.

В этой связи Совет Народных Комиссаров просит дружественные власти, равно как и каждого, кого это касается, и приказывает всем российским военным и гражданским властям свободно пропускать всюду Александру КОЛЛОНТАЙ и обеспечить ей всю необходимую помощь". Ход путешествия отражен в дневнике Александры Михайловны:

"10 февраля. Нервирует, что вопрос о поездке делегации все еще висит в воздухе. Я сегодня настаивала на окончательном решении. Нельзя работать, если ждешь, что тебя завтра сорвут с места. Говорят: не установлен маршрут, неясно, можно ли пробраться еще через Финляндию? Белые теснят красных с северо-запада. Сегодня есть вести, что побережье на север от Або — уже в руках белых. Немцы держат курс на Финляндию. Ленин вызывал Павла Ефимовича (Дыбенко. — Б.С.), чтобы посоветоваться о судьбе Аландских островов и подкреплении нашего там гарнизона…

13 февраля. Владимир Ильич был недоволен, что мы еще не выехали, и отдал распоряжение, чтобы немедленно достали визы и прочее… Он допускает мысль, что мы окажемся отрезанными от России немецким фронтом и что с нами тогда не станут церемониться. Пошутил, что попасть в шведскую тюрьму для меня не будет "сюрпризом". Он не думает, что нам удастся пробраться в Англию, но в Скандинавии мы будем полезны, главное по части разоблачений клеветы и связи с рабочими…"

Делегация отбыла в Европу вечером 18 февраля 1918 года, несмотря на то что 10 февраля были прерваны мирные переговоры в Брест-Литовске, которые вел Троцкий. В день отъезда делегации ЦК принял ультиматум Ленина о немедленном заключении мира на любых условиях. Коллонтай проголосовала против и сразу после заседания отправилась на вокзал.

В Финляндии, через которую они ехали, к власти при поддержке расквартированных в стране русских войск пришли левые социал-демократы, симпатизировавшие большевикам. Александра записала в дневнике: "Опять Гельсингфорс, милый Гельсингфорс, где всегда пребывают силы и сразу набираешься бодрости. Нас, делегацию ЦИК, отправляемую в Скандинавию, Англию и Францию с факелом революции, завезли на нашем экстренном поезде сюда вместо того, чтобы прямо <…> в Стокгольм. <…> Гельсингфорс в наших руках. Живем в гостиницах, ревизованных нашими… По коридорам [разгуливают] красавцы — молодые красногвардейцы. "Частная" публика исчезла. В Сеймовом Доме [тоже] другой облик: исчезли депутаты других партий, на лестницах, в вестибюлях красногвардейцы вооруженные, в кулуарах все наша, партийная публика. <…> Вечером город вымирает. Ни одного пешехода. Всюду красногвардейцы арестовывают всех, кто не имеет специального удостоверения от Красной гвардии <…>. Наши, русские, организовали митинг. <…> Аудитория исключительно матросская. Встретили с холодком. Долго держался лед — ни хлопка. Только к концу разогрели аудиторию, поднялось настроение, и провожали уже тепло, но далеко не так, как до октябрьских дней…

Где мой Павел? <…> Как я люблю в нем сочетание крепкой воли и беспощадности, заставляющее видеть в нем "жестокого, страшного Дыбенко", и страстно трепещущей нежности — это то, что я так в нем полюбила. Это то, что заставило меня без единой минуты колебания сказать себе: да, я хочу быть женой Павлуши… Много вероятия, что именно с Павлушей осуществима та высшая гармония сочетание свободы и страстно"! любовной близости, которая дает двойную устойчивость и силу для борьбы. Павлуша вернул мне утраченную веру в то, что есть разница между мужской похотью и любовью. В нем, в его отношении, в его страстно нежной ласке нет ни одного ранящего, оскорбляющего женщину штриха. Похоть — зверь, <…> благоговейная страсть — нежность. Есть часы долгих ласк, поцелуев без обязательного финала.