Принцип высшего ведовства Клименко Анна

Вместо эпилога

…Возвращайся. Куда? И откуда?

Но это «возвращайся» до сих пор звенело в ушах, неприятно отдавая в челюсти. Потом где-то неподалеку зазвонил будильник. Кажется, пора просыпаться и перемещать свое невыспавшееся тело по направлению к ванной. Контрастный душ – лучшее средство от сонливости. Если я утром ополоснусь под холодной водицей, то потом весь день бегаю как заводной заяц на батарейке энерджайзер… Стоп.

Ведь я же… мертва?!!

В голове бухнула хлопушка с конфетти. Мертва, мертвее не бывает! Я же помню… себя, свое изувеченное тело, от которого магия – будь она трижды проклята – отхватила приличный кусок мяса вместе с ребрами… помню рыдающего Андрея, помню дикий, безумный взгляд Эрика… Кольцо, Лера. Где кольцо. А еще… были выстрелы, много, я так и не сосчитала, и все пули нашли свою цель…

Страх подкрался, стиснул сердце костлявой лапой. Да что же это? Сердце, между прочим, билось – следовательно, я по-прежнему была живой. Но после того, что со мной случилось, обычно отправляются сразу в морг…

Мысли завертелись цветной каруселью, все быстрее и быстрее, все закачалось, как будто я плыла сквозь бурю на утлой лодочке. Возвращайся, Лера. И живи дальше.

…Я открыла глаза и уставилась на потолок сомнительной белизны с отвалившимся куском штукатурки в углу. Черт, а? Наверное, я и видеть стала лучше, чем до того… как меня убили. Раньше глаза уставали от монитора, иной раз слезились. А теперь я взирала на потолок и с легкостью отмечала тонкие, как волос, трещинки.

М-да. Теперь осторожно, не спеша поворачиваем голову. Так и есть! Рядом еще койка, пустая, оставленный кем-то грязно-зеленый стул с железными ножками. А еще ближе ко мне – белая стойка с капельницей, из вены торчит игла.

Внезапно рот наполнился горечью, и я едва удержалась, чтобы не заорать. Я поперхнулась рвущимся из легких воплем, крепко зажмурилась, снова открыла глаза… Джейн! Господи, Джейн, зачем же ты так?!!

Я заскулила как побитый щенок. Потом расплакалась. А душа моя растерянно озиралась, оглядывалась в новом пристанище, с интересом осваиваясь в новом доме. В теле ведьмы Джейн.

Ох, Мария, Мария.

Будь на то моя воля, я бы никогда не приняла подобный дар. Значит, ты как-то умудрилась мою отлетающую душу водворить в живое – и могущее жить дальше – тело. Хватило бы для этого просто силы твоего сострадания? Или ты была знакома с тайнами древних магов, еще более древних, чем твои ровесники Генрих и Яков? Теперь уже не узнаешь… Теперь… У меня, Леры Ведовой, была бледная кожа, медные локоны и светлые зеленые глаза, похожие на кошачьи. И множество воспоминаний теснилось в голове – неясных и чужих, скорее принадлежащих этому шестисотлетнему телу. А в груди, под ребрами… Шевелился, ворочался с боку набок страшный дар палача – то ли мой собственный, выращенный Эриком, то ли оставленный Марией Йоркской… Так кто же я теперь на самом деле? И – о Боже! – как я в таком виде покажусь родителям? Как заставлю их поверить в то, что не погибла?!! Ведь наверняка тот, кто доставил меня сюда в беспамятстве, подобрал и тело Валерии, мое родное и навеки утраченное тело?..

Подушка намокла от слез, я все плакала – тихо, почти бесшумно. И не было ответа на совершенно дурацкий вопрос: кто заплатит за то, что со мной произошло? Кто?!!

Круглобокий флакон, из которого мне в вену лилось лекарство, опустел. Я механически выдернула иглу, согнула руку в локте – Валерия Ведова никогда бы на это не решилась, позвала бы медсестру. А Джейн… Ха, ее тело помнило еще и не такое…

А что дальше?

Допустим, уйду я из больницы, но куда податься? К родителям так сразу нельзя наверное. В дом Эрика… наверное, не стоит – при одном только воспоминании об инквизиторе по телу прошлась болезненная судорога. Нет его больше, Эрика, и вовсе не Палач тому виной…

О том, где могла жить Джейн самостоятельно, я не имела ни малейшего представления – а тело пока что предпочитало помалкивать.

Я уткнулась лицом в подушку, жалея и Эрика, и Марию, и себя. Если бы только забыть… Изумленный, горестный взгляд Эрика – и «где кольцо?». То самое, что я отдала накануне Андрею как талисман. И этот человек, по словам Инги, желал моей смерти? Никогда не поверю… Но – уже поздно.

Скрипнула тихо дверь. В больницах всегда они скрипят, где-то больше, где-то меньше. Неухоженное здание, несмазанные петли. Я оторвала тяжелую голову от подушки – в палату осторожно вошел мужчина в черном сюртуке, невысокий, крепкий, с роскошными седыми бакенбардами – «которым бы позавидовал и Базаров».

Я смело выдержала его взгляд. Интересно, кого он видел сейчас во мне, этот хранитель тайн Генриха? Джейн? Валерию?

– Good morning, Jannet, – тихо сказал Бернард.

Значит, все-таки Джейн? Что ж, так тому и быть…

Я ответила ему на прекрасном британском английском – тело помнило.

Бернард тяжело вздохнул, огляделся, покачал большой угловатой головой. Затем взял стул, поставил его рядом с моей койкой и уселся. От него хорошо пахло табаком. Не сигаретами, а именно табаком, которым набивают трубку… А ведь Лере Ведовой никогда не нравился этот запах!

– Ты просила, чтобы я принес тебе вот это, – он достал из кармана запечатанный конверт, – на тот случай, если с тобой что-нибудь случится.

Я и бровью не повела, принимая… возможно, ключ к жизни Джейн. Потом откашлялась.

– Где меня нашли?

Лицо Бернарда как будто потемнело. Насупились кустистые брови, в темных глазах появился опасный блеск.

– Разве ты не помнишь?

– Хочу услышать от тебя.

– Над оврагом. Как раз над тем местом, где нашли свою смерть Яков Шпренгер и та девчонка, связующее звено. Жаль ее… но ведь мы с тобой знаем, что она была обречена с самого начала?

– Да, – я стиснула конверт. Что ж, поплатитесь вы у меня. Все до единого…

– Тебе не удалось завершить миссию палача, – тяжело проговорил Бернар, – не печалься. Считай, что ты теперь свободна.

Я поежилась. Эрик, Эрик… Стоило ли тебя жалеть, после того, что ты сделал со мной? А может, тебя стоило ненавидеть? Или… наоборот, просто любить, как это делала Джейн, на протяжении столетий, совершенно бескорыстно и ничего не требуя взамен?

– Ты покажешь… где он похоронен? – голос сорвался. Ну и пусть, так Бернарду проще поверить.

– Вот, возьми, – он деревянным жестом протянул мне клочок бумаги. Аллея такая-то, могила такая-то. Я прикусила губу, чтобы не разрыдаться.

– Что… с тем… ведьмаком, что стрелял в…

– Ушел, – швейцарец пожал широкими плечами, – ведьмак оказался ушлым малым. Нахватался знаний, уж не знаю, откуда – и ушел. Я ничего не смог сделать… Как ты, Джейн?

– Почти… хорошо, – выдохнула я, – еще вопрос, Бернард. Что с телом… той… девочки?

– Не беспокойся, все нормально. Облили бензином и сожгли.

– Понятно.

Я закрыла глаза и откинулась на подушку. Будьте вы прокляты. Все-все.

…Он не стал засиживаться. Ушел быстро, словно опасался оставаться со мной наедине, не забыв при этом оставить на стуле пакет с одеждой. Ах, да. Совсем забываю о том, что я теперь прежде всего – палач. Создание, на которое не действует чужая магия – но которое может убивать быстро и эффективно. С-сволочи.

Я надорвала конверт, достала лист бумаги, исписанный мелким, четким почерком. Ноготки у Джейн были ухоженными, с непременным «французским» маникюром – и это бросалось с непривычки в глаза. Такими ручками – и тяжеленный меч ворочать? Хотя… что это я? Меч весит килограммов пять, не больше…

«Дорогая Лера. Если ты читаешь это письмо, значит, все сложилось именно так, как я и предполагала. Значит, ты не пережила тот момент, когда увязший в твоем теле крючок выдернули вместе с мясом. А это, прежде всего, означает, что меня, Марии, больше нет с вами, но ты, Лера, оказалась в чужом теле. Оно не молодо, конечно, но недурственно сохранилось».

Я невольно усмехнулась. Превосходный английский юмор. Шуточки с того света… Усмехнулась – и начала читать письмо, теперь уже внимательно, не упуская из виду ни одного словечка.

* * *

«Теперь, когда наконец закончилась эта неприятная история, ты можешь узнать правду. Все, как оно было на самом деле – и то, что старательно скрывал наш друг Генрих. Истина проста, Лера. И заключается в том, что ты была обречена с того самого момента, как тобой решил воспользоваться наш враг Яков: он непременно убил бы тебя сам, и также непременно должен был убить тебя, умирая. Да-да, я не стесняюсь называть господина Шпренгера врагом! Он хуже, чем враг, он предатель, алчущий безграничной власти и бесконечной жизни. Он держал своего друга в Шильонском замке, он совратил Малику на путь зла, он повинен в смерти не одного младенца – полагаю, этого довольно, чтобы считать Якова исчадием Ада (если таковой, конечно, не является чистой выдумой).

Но не будем о Якове, поговорим о тебе. И мне, и Генриху было хорошо известно, что стоит разделаться с Яковом – тебе не жить. Знаю, мое молчание было подлостью, но надеюсь, что искупила свою вину перед тобой. А Генрих… Он смотрел на тебя все более внимательно. Сперва как на объект исследования, потому что твой Дар оказался довольно редким, затем как на хорошего, достойного человека, а потом… Как на женщину, которую любят всем сердцем. Мы слишком много лет провели рядом, скрыть что-либо от меня непросто. И я знала, сколько бессонных ночей провел Генрих, разыскивая путь к твоему спасению. Ведь побеждая, чем-то неизменно приходится жертвовать, и в данном случае этой жертвой изначально была ты. Единственным средством казалось кольцо с наложенной ментальной формулой. Оно должно было положить начало ускоренной регенерации тканей на месте разрыва – но, коль скоро ты читаешь это письмо, мы с тобой знаем, что у Генриха не получилось тебя спасти.

Теперь поговорим о нас с тобой, Лера. Я не долго размышляла, чтобы принять то решение, которое было принято. Пожив немало, я уверена в том, что в моей жизни не было ни грана смысла, потому что убийство, моя единственная способность, всегда бессмыслица. Я была одинока, у меня не осталось родителей (а тебе должно быть известно, как давно они уснули вечным сном), у меня не было детей. Смешно, да? За пять столетий я не удосужилась обзавестись ребенком, потому что так и не смогла изжить страха перед проклятием дома Белой розы. Единственное, что у меня было – это моя безответная любовь к тому, кого я должна была убить. Но как можно лишить жизни того, кого безумно любишь? Миссия палача так и осталась невыполненной. Я бы не смогла отрубить голову Генриха и привезти ее своему наставнику, который и по сию пору живет в Италии, неподалеку от Рима, и не смогла бы в качестве «залога» отдать человека, который достоин жизни. Потом, когда я узнала тебя поближе, то поняла: ты не можешь так глупо и нелепо погибнуть, только потому, что случайно встретила Якова; Судьба слепа, но ее разорванные нити можно попытаться связать.

Я давно не встречала столь чистых людей, как ты, Лера. Твое существование есть добро для этого мира, я так полагаю. А отданная во имя добра жизнь уже не может быть бессмысленной.

Теперь мое тело в твоем распоряжении. Прости, что не удалось сохранить твое собственное – но я могу лишь соединить разорванную нить, не в моих силах подарить тебе нить новую.

Возможно, с тобой захочет поговорить Наставник, имени которого я так и не узнала.

Возможно, тебе захочется уехать из страны.

Ты вольна делать все, что пожелаешь, ты теперь абсолютно свободна.

Я вложила в твой почтовый ящик еще одно письмо – там номера моих счетов и пароли, кредитные карты и документы на имя Джейн Файерхилл, адреса моих домов в Европе – в общем, все, что тебе может пригодиться. Живи, и пусть хотя бы твоя жизнь не будет такой же пустой, как моя. Прощай.

P.S. Если кто-либо спросит тебя о том, что случилось с Генрихом, тебе необходимо убедить всех интересующихся лиц в том, что он мертв, а Эрика – в том, что ему следует исчезнуть. Иначе тебе придется самой сделать то, на что я оказалась неспособна. Если оба варианта окажутся для тебя неприемлемы, то жизни многих невинных подвергнутся опасности. Я надеюсь на твое благоразумие».

Я скомкала лист бумаги. За что ты просил прощения, Эрик? – «Ты никогда не узнаешь». Так было проще. Так было лучше. Смогла бы я столько ночей спать спокойно, если бы знала правду? Имею ли я право ненавидеть Эрика за эту ложь?

Заглянув в пакет, что оставил Бернар, я обнаружила там легкие туфли на шпильке, черные джинсы и такой же черный свитер с высоким воротником. Траур по Валерии Ведовой. Или по Генриху Крамеру?..

Я села, стянула ситцевую ночную сорочку – белую, с фиолетовыми колокольчиками, затем быстро, насколько могла, оделась. Делать в больнице было нечего. Я нырнула в лаковые туфельки, поднялась. Лера никогда не носила шпилек, зато их обожала Джейн…

В коридоре было темно и шумно, толпились больные в очереди на перевязку, бегали медсестры, что-то писал в журнале врач – большой, в смешном бирюзовом колпаке, отчего казался еще выше.

Я выскользнула из палаты и скорым шагом двинулась к лестнице. Никто меня не остановил. Больных здесь было слишком много, и никому не была интересна элегантно одетая молодая женщина с ярко-рыжими волосами.

Оставаться в больнице и правда не было ни малейшего смысла. Тем более, когда на меня обрушилась такая уйма дел: во-первых, освоиться с имуществом мисс Джейн Файерхилл, во-вторых – как-то дать о себе знать родителям, в-третьих – увидеться с Андреем, рассказать ему о том, кто я… Ну, и напоследок… наверное, побывать на могиле Эрика.

* * *

Очень скоро выяснилось, что Джейн была богатой женщиной, с многочисленными счетами в европейских банках и еще более многочисленными поклонниками, которые ежедневно набивали ее почтовый ящик письмами. Джейн недурственно водила вишневый «Опель», Джейн одевалась дорого и со вкусом, любила золото, предпочтительно с хризолитами, которые чудно оттеняли ее зеленые глаза, делая их теплее и как-то добрее.

Я привыкала с трудом. К тому, что горничная приносила кофе в постель, к тому, что на завтрак приходилось есть овсянку, а ужин и вовсе отсутствовал. И я никак не решалась позвонить родителям. Брала в руки телефон – и клала ее на место. Кто знает, как они отреагируют на происшедшее?!!

Но потом, спустя неделю, все-таки набралась храбрости и… позвонила Танюхе. Вот с кого нужно было начинать брать бастион отчего дома.

– Алло? – прозвучал уверенный голос моей сестрицы.

– Тань, привет, – выпалила я, – это Лера. Нам нужно с тобой встретиться. Ну, давай сегодня вечером, а? На набережной, у спуска?

– А чего стряслось-то? – лениво отозвалась Танька, – и с голосом у тебя… чего?

– Ну, вечером узнаешь, – просипела я торопливо, – только обещай, что не будешь впадать в панику и звать милицию.

– Заинтриговала, – Танюха, кажется, задумалась, – давай встретимся. А то пришла бы к нам в гости, рассказала, как да что. Папа и мама волнуются, боятся, как бы этот твой… знакомый не оказался бандитом и вообще проходимцем.

– Нет, давай ты сперва сама на меня поглядишь, а? – взмолилась я.

– Ой, ну ладно тебе, договорились… Вареник.

Я долго слушала короткие гудки после того, как Танька положила трубку. Эх, знала бы она, во что превратился ее неуклюжий и стеснительный Вареник… Потом, вздохнув, я начала собираться. Для обретения душевного спокойствия было бы неплохо пробежаться по магазинам, а уж потом – на встречу.

В ушки – хризолиты, травянисто-зеленые, сверкающие. Немного пудры, бледно-розовый блеск на губы – Джейн яркие тона помады оказались не к лицу. Классические серые брюки, легкий белый топ и пиджак поверх. Вот такой была Джейн, и такой стала я, Лера…

Потом я битых два часа слонялась по дорогущим бутикам и откровенно скучала, когда довольные продавщицы паковали мои приобретения. Покинув последний магазин, я только вздохнула с облегчением; осталось только сгрузить покупки на заднее сиденье моего «Опеля», как вдруг…

Я увидела… Его.

По противоположной стороне улицы, через дорогу от меня, шел Андрей. Ошибиться было невозможно: высокий, стройный блондин в джинсах и черной футболке, отросшие волосы собраны в пучок на затылке, на глазах – темные очки на пол-лица… Но мне ли не знать его походку, его привычку сжимать правую руку в кулак?

Пакеты посыпались на асфальт – ну да черт с ними!

– Андрей! Андре-е-ей!

Я побежала к нему, остановилась у дороги и, выждав, рванула наискосок через две полосы.

Он тоже остановился, глядя на меня. Наверное – с удивлением. Он же не знает, не знает, что я теперь живу в теле Джейн!

– Андрей! Слава Богу, ты жив! – я с разбегу повисла у него на шее, – Господи, я так беспокоилась, зачем ты ходишь по городу просто так? После того, что…

На моих предплечьях сомкнулись стальные клещи. А потом меня буквально отшвырнули в сторону. Он. Оттолкнул меня. Через темные стекла очков не видно глаз…

– Андрей, – я снова бросилась к нему, на миг ощутила запах одеколона, такой родной, близкий… – это я, Лера!

И вдруг он с силой прижал меня к себе, наклонился к самому лицу.

– Ты что, не узнаешь меня? – прошептала я, с надеждой глядя сквозь стекла солнечных очков, – я Лера… Ну пожалуйста, я знаю, что в это трудно поверить!

– Ты мразь, – его хриплый голос оглушил меня, – ты… вы убили ее… и теперь ты пришла, чтобы издеваться надо мной?

– Андрей… – я не поверила своим ушам, – поверь, прошу… Я – Лера. Лера!!!

– Не смей осквернять ее имя, – рявкнул ведьмак, – если будешь за мной ходить, тоже получишь пулю. В лоб. Поняла?

И он отбросил меня так, что я не удержалась на ногах. Господи, за что мне это?.. А если… Если и Танька, и родители… Вот так же отнесутся? Не поймут, не почувствуют?..

Вокруг быстро собиралась толпа зевак. А я, словно сомнамбула, очень медленно, медленно поднималась с асфальта. И никто не протянул руки, чтобы помочь хрупкой на вид дамочке. Андрей больше не смотрел в мою сторону. Мой… Андрей…

– Истеричка какая-то, – обронил он сквозь зубы, – сумасшедшая.

На мизинце гневным оком сиял изумруд, который должен был меня спасти – и который, увы, не пригодился даже Андрею.

Я всхлипнула, быстро вытерла глаза. Кто заплатит за все, что со мной случилось? В какую дверь небесной канцелярии теперь стучаться, у кого просить справедливости?..

Андрей быстро повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. И только тогда кто-то – я не сразу поняла кто – протянул руку, и помог мне подняться.

– Девушка, вам нехорошо?

– Да нет, все хорошо. Почти, – я всхлипнула, глянула в сторону помощника… вернее, помощницы.

На меня с сочувствием взирала Танюха, которая, судя по всему, тоже решила прогуляться перед нашей встречей.

Но теперь – все равно. Я отряхнула брюки, все еще придерживаясь за крепкий Танькин локоток, поправила прическу, пощупала стремительно растущую шишку на затылке.

– Привет, сестренка.

Танька быстро убрала руку и бочком-бочком, осторожно попятилась подальше от сумасшедшей. Наверное, в те мгновения она подумала, что красавец блондин оказался прав. Чокнутая истеричка. Еще минута – и бросится наутек, так, что пятки засверкают.

– Я тебя предупреждала, Танька, что тебе не понравится… то, что ты увидишь, – выпалила я, – а ты, в свою очередь, обещала не паниковать и не звать милицию. Обещания, между прочим, надо выполнять.

Она остановилась. Еще раз, очень пристально, оглядела меня. А потом спросила:

– Где наш звездолет, а?

– Его отдали детям тети Нади, – отчеканила я.

И это была абсолютная правда. Нашу двухъярусную кроватку подарили другим детям, чтобы была она у них и лодкой подводной, и космическим кораблем, и еще много чем…

Танюха подошла ближе, все еще не сводя с меня настороженных, перепуганных насмерть глаз.

– Вареник… это че, правда ты?

– Правда, Тань. Поехали, поужинаем, – я устало махнула в сторону «Опеля», – да еще, вон, покупки мои рассыпались.

Потом мы сидели в маленьком кафе на берегу южного моря и поглощали белое итальянское вино, потому что, как выразилась Танька, в этой истории без ста грамм ничего не понятно. Солнце село, над горизонтом плавала жемчужная дымка, еще выше, почти в зените, проглядывал серебряный рожок убывающей луны. Пахло водорослями и дымом, повсюду на побережье в маленьких кафе жарился шашлык. Начинался сезон отпусков, скоро от приезжих яблоку будет негде упасть…

Мы говорили о многом, но в основном вспоминали детство, недалекую юность, наши маленькие детские секреты вроде «тайны о пролитых на ковер чернилах».

– Теперь я верю… что это ты, – наконец изрекла сестричка, откидываясь на спинку стула, – но все это… согласись, довольно… неординарно. И я не знаю, как отнесутся к такому вот… папа с мамой.

– У меня самой волосы на голове шевелятся от страха, – призналась я.

– Э-э, а что сталось… с тем, твоим телом?

– Его больше нет.

– Жалко, – протянула Танюха, – я к нему как-то больше привыкла. И оно было хорошим. Хотя и это недурственно смотрится.

– Спасибо тебе, – пробормотала я, впервые в жизни получив комплимент от младшей сестры.

Она залпом допила вино и уставилась на меня.

– Слушай, а поехали к нам домой, прямо сейчас? Скажешь, что во имя науки пластическую операцию сделала…

– Ага, и от этой операции стала сантиметров на десять ниже?

– М-м-м… – Танька снова задумчиво уставилась на меня и замолчала. Потом спросила, – а что с твоим… ну, этим…

– С Эриком?

– Ну да.

– Его тоже больше нет. Как и моего старого тела.

– Фигово, – в сердцах сказала сестричка, – шикарный был мужик, побольше бы таких… ну, все равно, поехали к нам. Все лучше, чем быть одной. Ты не бойся, я всю разъяснительную работу на себя возьму.

На мгновение мне снова стало страшно. Но Танюха выглядела настолько уверенной в себе, что я согласилась.

– Только такси вызову, – я кивнула в сторону пустых бокалов.

…Папу и маму пришлось долго отпаивать корвалолом.

– Ну, считайте, что Лерочка сделала ринопластику, пластику груди и вообще, – пыталась их утешить Танька.

– И вообще, поменяла тело, – вздыхал папа, массируя левое подреберье, – ох, Лерка, не ожидал от тебя такого, не ожидал…

– Всегда была послушной девочкой, – добавила мама, – не то, что Татьяна. Ну зачем ты так, а? Мы с отцом от беспокойства места себе не находили… Ты нас чуть в могилу не свела!

– Ну, теперь уже не сведет, – встряла Танька, – теперь уже все будет хорошо. Правда, Вареничек?

Я снова разревелась, но теперь уже от ощущения тихого, уютного счастья. У меня снова появилась семья. Мне было, кого любить – а это так важно, когда есть кого любить и о ком заботиться.

…Осталось совсем чуть-чуть. Посетить одну могилу, и затем тихо закрыть книгу этой истории.

* * *

Я не люблю кладбища. Вид надгробий – черных, белых, серых – напоминает мне о том, что все имеет свой конец, и сама я в том числе. Меня пугают даты, потому что они красноречиво указывают человеку на его истинное место на земле. Место неприметной песчинки, спички, которую ничего не стоит переломить. И я не нахожу ровным счетом ничего манящего и романтичного в слове «смерть».

Мой «Опель» неторопливо полз по ухабистой дороге. Слева, в косых лучах заходящего солнца, зеленели березы. Справа – свежевыкрашенные ограды, кресты, увядшие розы и утратившие былую яркость венки. Тоскливо.

Я в который раз сверилась с бумажкой, которую сунул мне в больнице Бернард, щурясь и прикрывая глаза ладонью, с трудом разобрала номер аллеи на аккуратной белой табличке. Похоже, мне сюда. Я выбралась из машины, подхватила букет алых роз и дальше пошла пешком. Но стоило только пойти по этой земле, набравшейся печали, словно губка воды, на сердце стало еще тяжелее.

Ведьма – уже не человек. Она по-иному воспринимает мир, особенно остро, чутко. Краски ярче, запахи сильнее. А еще следы, оставленные другими… Да, я стала палачом. Но кроме этого страшного дара, при мне осталось и умение слышать и видеть память вещей, чего, судя по всему, была лишена бедняжка Джейн. И теперь, шагая по тихому кладбищу, я старалась глядеть себе под ноги. Каждый холмик с крестом в изголовье, каждое надгробие, каждый обелиск вопили, выкрикивая все один и тот же вопрос: почему? Почему он? Почему сейчас? Почему так несправедливо? Почему. Мы. Смертны?!!

Впору зажмуриться, зажать ладонями уши и бежать отсюда, забиться в уютный салон «Опеля». Но я все-таки стиснула зубы и… дошла. Остановилась перед новым обелиском из черного мрамора, еще раз сверилась с номером на моем путеводном листке. Все совпадало. На полированной и холодной поверхности не было ни портрета, ни имени. Гравер искусно выполнил сложный китайский иероглиф. Год рождения – тысяча девятьсот семидесятый. Год смерти – две тысячи девятый. Эрик, Эрик… Воистину, неисповедимы пути.

Я осторожно разложила на плите розы, постояла несколько минут. Вспоминать… не хотелось, потому что это было бы слишком больно. Мы не были близки по-настоящему, но, по словам Джейн, Эрик не хотел моей смерти – и, наверное, уже за это его следовало простить. Впрочем, и прощать не за что. Побеждая, мы все чем-то жертвуем, ничто не дается просто так, в виде красиво упакованного подарка. Даже Джейн… Все-таки обрела покой, пожертвовав собственной жизнью. А я обрела саму жизнь, приняв жертву Джейн. Уфф. Тоскливо, невозможно тоскливо на сердце. Грусть сочится из-под каждого камня, слезы блестят на траве. Почему?..

Последний взгляд на могилу. Прощай, Эрик, спи спокойно. Ты наверняка устал от такой долгой жизни, настало время для отдыха.

И вдруг… Я подобралась. Что за странное, противоестественное сомнение, Лера? Тебе не нравится обелиск? В нем что-то не так?!!

Под каблуком хрустнула раздавленная роза. А я, ничего не видя перед собой, вцепилась обеими руками в холодную грань черной призмы, все еще не веря, пытаясь окончательно разобраться в собственных ощущениях.

…Солнце садилось, щедро засыпая кладбище прощальными лучами. А я сидела на мраморной плите и хихикала, размазывая по щекам слезы и совершенно не понимая – зачем плакать.

Обелиск оказался пустышкой. Никто не плакал над ним, никто не отдавал последнюю честь погибшему. Ни грана сочувствия, сожаления. Ни капли злорадства. Ни-че-го. Разве что… Опасение, что обман раскроется.

Эрика не было здесь, его вообще, судя по всему, не было на кладбище. Бернард специально дал палачу Джейн возможность убедиться в том, что жертва погибла сама, что нужно прекратить поиски… Ха! Швейцарец не разглядывал пристально ментальное поле Джейн, иначе бы убедился в том, что оно слегка изменилось!

Я достала платок, вытерла лицо и медленно побрела обратно. К машине.

* * *

Выследить Бернарда оказалось непросто, но я терпеливо ждала, смотрела, запоминала. Когда есть деньги, перед тобой открыты многие двери, и двери частных детективных агентств в том числе. В итоге следы старого лиса привели меня в частную клинику на окраине города, тихое и хорошо охраняемое местечко. Знать бы еще, зачем мне туда нужно? Что я скажу Эрику?..

Охранник только покосился на изящную рыжеволосую женщину, хлопнувшую дверцей вишневого «Опеля». Медсестра в приемной – вчерашняя выпускница мединститута – долго изучала мое лицо, затем почему-то попросила документы.

– Его зовут Эрик, – я умоляюще взглянула на нее, – простите, я точно знаю, что он здесь. Он… Мы были… хорошими друзьями. Я могу его навестить?

– Честно говоря… нет, – девчонка опустила глаза, – видите ли, наш клиент очень долгое время находился в критическом состоянии, и пускать кого-либо к нему сейчас… мы опасаемся, что это может ему повредить.

– Послушайте, – я наклонилась ближе к ней, – я клянусь… я обещаю, что с ним не случится ничего плохого. Он будет рад меня видеть, правда! Ну, поверьте, пожалуйста… Мне… очень нужно с ним повидаться. Это важно, и для него, и для меня…

И уверенным движением опустила в нагрудный кармашек сестрички хрустящую купюру в сто евро.

– Ну, зачем же так, – щеки девушки стремительно зарумянились, – я бы… я бы вас, наверное, и так провела…

– У вас работа трудная, – я заговорщицки подмигнула, – позвольте мне побыть с ним пять минут наедине.

Мы пошли по широкому и чистому коридору с белым потолком и бежевыми стенами и полом. Дверей было немного, все они казались плотно закрытыми.

– Вы, наверное, уже в курсе, – щебетала сестричка, – вашего друга доставили к нам в критическом состоянии. Его начинили свинцом так, что у Михалсаныча руки опускались. Два раза сердце останавливалось… И то, что он наконец пришел в сознание… Просто чудо! Вы верите в чудеса?

Я вздохнула.

– Верю.

– Вы уж, прошу, не волнуйте его, не беспокойте, – она остановилась перед очередной безликой дверью, – а то меня точно уволят, если что…

– Ничего плохого не случится, – повторила я.

– Почему-то я вам верю, – девушка улыбнулась.

А я вдруг заметила, что у нее такие же красивые зеленые глаза, как у Джейн. Вернее, как теперь у меня. И россыпь едва заметных веснушек возле вздернутого носика, и детские ямочки на щеках…

– Идите, – сказала она, – только не долго.

Я толкнула дверь и переступила порог.

…Почему-то любят палаты красить в нежно-зеленый цвет. Может быть, такой оттенок и правда нервы успокаивает – я как будто очутилась в городской больнице. Разве что трещин на потолке не было, и штукатурка не отваливалась в углах.

У широкого окна с молочно-белыми занавесями стояла добротная деревянная кровать. В изголовье – металлический держатель для капельниц. Я усиленно заморгала, в глаза словно песком швырнули… А вот и рука поверх одеяла, игла в вене, и комочек ваты устроился в локтевом сгибе. Одеяло чуть заметно шевелится, и только так видно, что человек на кровати дышит.

Не решаясь вздохнуть, я на цыпочках приблизилась и заглянула в лицо спящему. Да, это в самом деле был Эрик. Исхудавший, пожелтевший, весь опутанный трубками и какими-то проводками. В первую нашу встречу мне подумалось, что он напоминает Киану Ривза… Теперь, как ни странно, сходство только усилилось.

Попискивали какие-то приборы, выстроенные в ряд в углу за кроватью. Тихо вздымалась грудь изможденного, чудом выжившего человека. Не инквизитора, не колдуна. Просто одного человека, с которым мы никогда не были друзьями. К которому… я и сейчас не знала, как мне к нему относиться.

Я подошла вплотную к кровати и осторожно взяла руку Эрика в свою. Тут же всполошились приборы, запищали истошно – но ненадолго. Ресницы задрожали, по восковому лицу прошлась болезненная судорога, и Эрик открыл глаза.

– Ты… – он прищурился, глядя на меня.

Так же, как и прочие, он видел во мне только Джейн, а потому я решила и оставаться ей.

– Не думала, что ты будешь прятаться, Генрих.

– Я… не… это Бернард. Я не… просил.

Он вглядывался в мое лицо, осторожно, но вместе с тем очень внимательно. Может быть, надеясь на сочувствие?

– Как ты? – тихо спросила я.

– Делай то… что должна, – резко выдохнул он, – когда ты… наконец решишься?

– Чувство вины жить мешает? – я усмехнулась, – наверное, нужно было сразу сказать ей всю правду, а?

Глаза, так похожие на ягоды спелой черной смородины, внезапно расширились. Безвольные пальцы в моей руке дрогнули, стискивая мое запястье.

–Ты не Джейн, – вдруг прошептал Эрик, – Лера!

– Что за чушь, – буркнула я.

Меня задело за живое то, что только этот колдун сподобился увидеть истинную меня, новую хозяйку тела англичанки.

Эрик улыбнулся уголком рта.

– Глупо… отрицать… Теперь я… уверен… Валерия. Зачем пришла?

Я хмыкнула.

– Не знаю. Может быть, хотела услышать твои извинения. За то, что кормил меня сплошной ложью, за то, что обнадежил… В то время как знал, что девушка Валерия уже приговорена. Тобой, или твоим бывшим дружком… Теперь уже неважно, да? Может быть, мне хотелось услышать парочку извинений еще и за то, что называют «поломанной жизнью». За то, что моя жизнь навеки потеряна, а я заперта в теле Джейн, хотя, должна признать, быть мисс Файерхилл не так уж и плохо.

– Я… не буду… оправдываться, – тяжело выдохнул колдун и закрыл глаза, – если пришла убить, то… Кому ты… отдала кольцо, Лера?!!

– Неважно, – я выдернула свою руку из пальцев Эрика, – теперь уже все равно ничего не исправить. И убивать я тебя не буду, тебе и так досталось. И еще… я знаю, зачем мне было нужно кольцо. Джейн оставила письмо.

Он молча смотрел на меня. И улыбался.

– Можешь передать Бернару, что его глупая шутка с обелиском не удалась, – сварливо добавила я, – а теперь мне пора. Больше не приду, не беспокойся.

Взгляд Эрика не отпускал, приклеился к моей переносице словно кусок скотча.

– Счастливо оставаться, – буркнула я, – выздоравливай. И еще… Постарайся исчезнуть. Стань кем-то другим. Это личная просьба Джейн.

– Ты… простишь меня? – тихо спросил он.

– А оно нужно тебе, это мое прощение?

Я пошла прочь, все еще ощущая на себе взгляд, в котором плескалась тихая радость, почти счастье. Радость эта почему-то заставила быстрее биться сердце, словно глоток хорошего шампанского, побежала теплом по жилам.

К черту! Я – ведьма.