Рижский редут Трускиновская Далия
Впервые я видел ее растерянной.
– Если бы он появился тут сейчас и вы застрелили его, вам бы пришлось скрыться немедленно, пока хозяева не подняли шум и не появился патруль.
– Да, я знаю. Но уйти я бы все равно не могла. Даже если меня обвинят в убийстве ни в чем не повинного человека.
– Я так и думал. Вы охраняете раненую женщину. И дело не только в ее драгоценном существовании. Эта женщина – свидетельница, которая может опознать и своего убийцу, и сообщников его… я прав?..
– Да, и я говорила то же самое… а теперь…
– А теперь ее нет, хотя она давно должна была появиться. И вы сидите тут более суток, ожидая ее и все более беспокоясь…
Я был озадачен. Только что «она» была Эмилия, но Эмилия лежала в углу. Однако незнакомка явно поняла, о ком речь.
– Вам что-то известно про нее? – пылко вскричала девица.
– Боюсь, сведения мои неутешительны. Если я правильно оценил обстоятельства, она напала на вашего врага, чтобы спасти жизнь вот этому господину. Морозов, покажитесь.
Я вышел на свет. Незнакомка пригляделась и узнала меня.
– Что все это означает? – спросила она. – Что за маскарад? Кто вы?
– Мы – те, кто идет по следу вашего врага, – отвечал Бессмертный. – Мне нечем доказать это. Мы добрались уже до Сорочьей корчмы, хозяйка которой покровительствовала нашему общему врагу, но была убита, и теперь уже правды не скажет. Я полагаю, что смерть эта была случайной – пуля предназначалась тому господину, а стрелять она стала, чтобы спасти Морозова.
– Да, он ей понравился, она рассказывала мне, что он еще сущее дитя… Читает стихи, толкует о балладах…
– Это «дитя» в одиночку почти выследило шайку вражеских лазутчиков, – вступился за меня Бессмертный.
Сам же я ощутил, как щеки мои залились жаром.
– Простите, Христа ради! – воскликнула, обращаясь ко мне, незнакомка. – Так кто же вы?
– Мы – российские офицеры, которые совершенно случайно вышли на след польских шпионов Бонапарта. И мы сами идем по следу. Почему? Потому, что не знаем, как глубоко проникла измена. Меня вы видите впервые, но в Морозове, я полагаю, не сомневаетесь?
– Если это доподлинно Морозов, – возразила она. – Я помню этого человека, он однажды вломился сюда со своими товарищами. Он представился Морозовым, но я не могу быть уверена, как и в имени, которым представился другой человек…
Она несколько смутилась.
– Сейчас вам придется принять решение, – сказал Бессмертный. – Мы пришли сюда, чтобы забрать Эмилию Штейнфельд и перевезти ее в Цитадель, где есть особо охраняемый лазарет. Там ей будет оказана правильная помощь. И там она дождется часа, когда господину Розену, помощнику начальника военной полиции господина де Санглена, потребуются ее показания.
– Вы знакомы с Розеном? – быстро спросила незнакомка.
– Да, мадмуазель, знаком. Опять же – доказать сего не могу. Разве что через неделю, сейчас и Розен, и сослуживец его, бывший ковенский полицмейстер Бистром, странствуют меж Ригой и Динабургом. Они не скоро еще усядутся в кабинетах своих, чтобы узнавать о событиях из докладов подчиненных. Война! Итак?..
Она несколько помолчала. И впрямь, принимать такие решения трудно. Потом она подошла к Бессмертному.
– Я запомнила вас, – просто сказала она. – Если вы предатель – Господь вас покарает пулей вот из этого пистолета.
Или иным путем, но смерть ваша будет плохой. Забирайте Эмилию!
– Сейчас я спущусь и приведу людей, которые снесут ее вниз, стараясь не причинить вреда. Морозов, дайте свою дудку.
Мы остались вдвоем и минуты две молчали. Незнакомка порывалась заговорить со мной, но что-то удерживало ее. Наконец она собралась с духом.
– Коли вы точно Морозов, я должна просить прощения… у вас и у друзей ваших… они тоже морские офицеры?..
Я не слишком догадлив, когда речь идет о милых дамских хитростях. Но тут меня осенило. Ее вопрос относился к Артамону. Она хотела услышать о моем сумасбродном дядюшке.
Времени на долгие объяснения у меня не было. Вот-вот могли прийти матросы за Эмилией.
– Он любит вас страстно, отчаянно! – воскликнул я. – Это не шутка, не лукавство! Поверьте, такая любовь бывает, может, лишь раз в столетие!
– Он не знает меня, не знает даже моего имени! – отвечала девица. – Как я могу верить вам… и ему?..
– В именах ли дело? Он видел вас… он встретил вас… вы встретили друг друга… – я хотел объяснить ей, что встреча была судьбоносной, но не мог найти слов. – Он сейчас только о вас и помышляет, стоя на вахте у Даленхольма!
– Где это? – спросила незнакомка.
– Это самое опасное место для канонерских лодок, и Вихрев отправился туда добровольно. Когда неприятель вздумает форсировать Двину, он со своими лодками примет первый удар!
Разумеется, я преувеличивал. И сам это прекрасно сознавал. Но я хотел, чтобы она поняла, какой человек мой неуемный дядюшка. Я хотел, чтобы она осознала: любовью такого человека всякая женщина могла бы гордиться!
Точно так же поступил бы и Сурок.
Она молчала. Да и что она могла сказать? Она слышала мои слова и не возразила, какие тут еще нужны объяснения?
Я хотел было добавить, что коли Артамону придется помирать, то он помрет с ее именем на устах. И вовремя пресек свое красноречие – как раз имени-то мы и не знали! Сказал же я одно:
– Вы должны мне верить… я знаю Артамона, кажется, с самого рождения, мы росли вместе…
– Когда-нибудь, – отвечала она, – когда война кончится, может быть, если к тому времени мы друг о друге не позабудем…
И тут на лестнице послышались шаги. Мы окаменели. Незнакомка нацелила на дверь пистолет, которого не выпускала из рук.
Вошли оба матроса.
– Господин Морозов, господин Бессмертный внизу с самокатом, – сказал один.
– Кого тут надобно снести вниз? – спросил второй.
Незнакомка повела их в угол и стала поспешно собирать вещи, которые могли пригодиться Эмилии. Кроме прочего, она взяла и пузырек с опиумной настойкой.
– Если бы не это, мы не смогли бы с ней справиться, – произнесла она, отдавая пузырек матросу. – Теперь она спит и, кажется, не ощущает боли. Мы уже наловчились давать ей столько, сколько нужно для шести или семи часов забытья. Передайте это докторам.
Матросы были могучего сложения. Они подняли Эмилию вместе с тюфяком. Незнакомка сильно беспокоилась о том, чтобы не пошевелить раненое плечо.
– Это был выстрел или удар ножом? – спросил я.
– Удар длинным кинжалом, – отвечала она. – К счастью, он не был неожиданным, Эмилия успела отскочить в сторону. Сердце не задето, однако острие вышло из спины. Мы не знали, что именно повредил нож, а у нее началась горячка, рана загноилась. Теперь она, слава Богу, почти чистая.
Я взял свечку, предупредил матросов о коварстве лестницы и пошел первым. Они несли Эмилию, а замыкала нашу процессию незнакомка с каким-то имуществом, увязанным в простыню.
Домовладелец так и не высунулся.
На улице нас уже ждали Бессмертный и селерифер.
Вчетвером мы усадили Эмилию боком на седло и завернули в одеяло. Матросы обхватили ее с двух сторон, причем незнакомка даже прикрикнула на них – ей показалось, что плечо Эмилии в какой-то мифической опасности. Затем мы двинулись к перекрестку Большой Песочной и Большой Яковлевской, причем селерифер катили впереди, а мы втроем шли сзади. Улица была неровной, и матросы, и мы держались то правой, то левой стороны.
– Я предложил бы и вам искать убежища в Цитадели, – сказал Бессмертный незнакомке, – но уверен, что вы откажетесь.
– Разумеется, – отвечала она. – У меня есть жилье в Риге. Здесь я была только ради Эмилии. Но… но как вы дадите мне знать, если будут новости?..
– Новости о ней? – спросил Бессмертный. – Я боюсь, что с ней все очень плохо. Спасти ее могло только чудо, если она, преследуя господина Лелуара, забралась в логово лазутчиков. Но свет не без добрых людей. Я верю в чудеса…
– У меня есть способ, как безопасно меняться записками, – сказал я. – На перекрестке Известковой и Большой Королевской стоит будка. Будочник – мой старый приятель, Иван Перфильевич, бывший моряк. Он уже однажды не выдал меня полиции. Он заступает на вахту не каждый день, у него есть товарищ по ремеслу. Но коли подстеречь его и передать записку для Морозова, он ее сбережет и отдаст мне. Равным образом и сообщение для вас… как прикажете представить вас Ивану Перфильевичу?
Она улыбнулась, моя хитрость имела двойной прицел, и незнакомка это оценила.
– Я в крещении получила имя Ксения. Но… впрочем, об этом расскажу когда-нибудь потом… Оставляйте записку для Ксении! Прощайте, господа!
– Стойте! У меня еще вопрос! Скажите, мадмуазель, не доводилось ли вам слушать ночью «Марсельезу», которую поет неведомо кто, с неизвестной целью, и место, откуда она доносится, тоже определить невозможно? – спросил Бессмертный.
– Доводилось, – удивленно произнесла она. – Я думала, мерещится. Звуки шли словно бы из-под земли и вскоре прекратились.
– Вы ничего более об этих певцах не знаете?
– Ничего… – тут она резко повернулась, толкнула Бессмертного к стене и сама прижалась рядом с ним.
Почти одновременно грянули два выстрела – из темноты и в темноту.
– Бегите! – воскликнула незнакомка с дымящимся пистолетом в руке, обращаясь к матросам. – Бегите же! Я задержу их!
– Видите, Морозов, я был прав. Почему? Потому что мы пришли вовремя! Да уберитесь же в тень!
Я, несколько ошалев, стоял в пятне света от фонаря и представлял собой превосходную мишень. Тот, кто стрелял со стороны Пороховой башни, видимо, перезаряжал пистолет, иначе объяснить то, что я остался в живых, невозможно.
Дальнейший наш разговор в точности передать не могу, мы говорили все разом, при этом мадемуазель целилась из второго пистолета, а куда – непонятно.
Незнакомка заявляла, что люди, стрелявшие из мрака, метили в Эмилию. Я утверждал, что все мы стояли чересчур близко – мало надежды попасть в удаляющуюся фигуру на селерифере, слившуюся с двумя другими фигурами. Бессмертный требовал, чтобы она шла с нами в Цитадель, благо идти недалеко, и пробыла там хотя бы до утра.
А меж тем у Пороховой башни раздались крики «стой!». Это прибежал патруль и пытался таким образом изловить незримого стрелка.
– Я вернусь к себе, – сказала незнакомка, – заряжу пистолеты и буду ждать. Это все, что я могу сделать… не может быть, чтобы она не вернулась…
– Закройте дверь на засов, – посоветовал Бессмертный.
– Как будто я сама не догадалась бы!
Она побежала назад и быстрее ласточки скользнула в дверь.
Я поразился ее отваге, ведь она бежала в ту сторону, откуда стреляли. И тихо ужаснулся Артамонову будущему: сомнительная радость иметь супругу, которая палит из пистолета, как казак, и сама не боится пуль.
– За мной! – приказал Бессмертный.
Мы пробежали вдоль стены и свернули в Большую Броварную вслед за сообразительными матросами.
– А я все же был прав, нам следовало взять пистолеты, – первым делом объявил я.
Он хмыкнул. Наконец-то мне удалось его хоть как-то уесть. Оставалось еще доказать, что в человеке может течь ровно одна треть гишпанской крови.
Мы пошли вслед за матросами, то и дело озираясь.
– А что, Морозов, может ли быть, что Ксения – ее настоящее имя? – вдруг спросил Бессмертный.
– Сомневаюсь, – отвечал я. – С одной стороны, она все еще осторожничает…
– И это разумно с точки зрения стратегии. Пусть противник думает о тебе не то, что есть на самом деле.
– С другой стороны… – тут я сам хмыкнул не хуже Бессмертного.
Она ведь назвала свое имя не только ради записок, оставляемых у будочника. Это имя я должен был сообщить Артамону. Так зачем же тут ложь? Ведь монограммы на платочках и кофточках из батиста никак не соответствовали имени Ксения.
Но при входе в Яковлевский храм она крестилась по-православному. И по-русски говорила как прирожденная русачка. Я подумал, что она каким-то образом была лишена крещения во младенчестве, а совершили над ней таинство сравнительно недавно, отчего она еще и не привыкла употреблять свое крещальное имя.
Можно было только пожалеть Артамона, которого угораздило влюбиться в такую загадочную особу. Я всю жизнь полагал, что женщина, попав в опасность, должна искать спасения за спиной мужчины. С нашей незнакомкой все вышло наоборот – она сама защитила четверых взрослых и состоящих на военной службе мужчин. Казалось бы, диво дивное, однако и Натали ведь не побоялась нажать на спуск пистолета. Очевидно, мы в силу воспитания многого в женщинах не понимали.
Мы закоулками вышли к Замковой площади и прибыли к тому из мостиков через ров, что у гауптвахты. Бессмертный достал бумагу, на сей раз настоящую, предъявил ее часовым, и Эмилию ввезли в Цитадель.
– Идем, Морозов, там найдется где переночевать, – сказал Бессмертный. – Иначе как раз попадетесь в лапы патрулю. И обратите внимание, насколько селерифер оказался удобнее носилок. Неизвестно, удалось бы нашим матросам с носилками так скоро добраться до Цитадели.
Тут мне в голову закралась странная мысль: что, если сержант пришел нам на выручку, когда полиция арестовала двухколесного урода, лишь с целью присвоить Сурково сокровище? Он, сержант, ведь превеликий знаток всякой математики – статочно, и механика входит в число его фавориток.
Бессмертный со своими причудами все еще оставался для меня загадкой. Я вздохнул с облегчением, узнав, что он знаком с Розеном и, возможно, исполняет некоторые его поручения. Но то, как сержант взялся за нас троих, объяснив нам, какие мы бестолковые болваны, напрочь лишенные логики и сообразительности, мне все же казалось странным.
Если вдуматься, все было справедливо: я задал задачку ему, а он задал задачку мне.
Глава двадцать третья
Я проснулся в лазарете и не сразу понял, куда угодил. Надо мной склонилось лицо старого фельдшера, моего приятеля. Он был одновременно рад и обеспокоен. По занятному капризу судьбы меня поместили в комнату, которую он занимал, на свободную постель. И он не мог взять в толк, как и почему я оказался его соседом.
Я, чтобы успокоить его, сказал, что действовал по распоряжению военной полиции, но не ранен, здоров, просто нуждался в ночлеге.
Потом меня отыскал Бессмертный.
– Хотя вы рассказали все, что могли, о поджигателях, соблаговолите все то же поведать и господину Морозову, – сказал он фельдшеру. – А вы, Морозов… хм…
Сержант задумался, составляя именно тот вопрос, который хотел бы задать, но в наиболее деликатном виде. Но лицо его выдало.
Смысл вопроса, отразившийся на лице, был: «Скажите правду, вам медведь на ухо часом не наступил? А коли наступил, но не слишком навалился, способны ли вы пропеть простую гамму так, чтобы от нее у слушателей не приключилась зубная боль?»
Словесно же он выразился так:
– Вас в детстве музыке исправно обучали?
– Петь оперные арии не умею, а разве что «Стонет сизый голубочек», – отвечал я. – И те, кто слушал, уверяют, что песню узнать можно.
Он усмехнулся и обратился к фельдшеру:
– Доводилось ли вам, сударь, слушать французскую «Марсельезу»?
– А что это? – спросил старичок.
– Морозов, спойте, да не слишком громко.
Слова я знал, кто ж их не знал в пору нашего союза с Францией? Сама эта песня была излюбленной у наших фрондеров, искателей свободы, равенства и братства наперекор законам Российской империи. Они предпочитали не знать, что руки ее певцов-французов обагрены невинной кровью. Бог им судья.
Я спел первый куплет и припев. Бессмертный кивал и внимательно глядел на фельдшера, который никак не мог уразуметь смысл сего концерта.
– Благодарю. Почти верно, – сказал Бессмертный. – Мне самому Господь даровал чуткое ухо и полное отсутствие голоса. Никак не могу передать верно те созвучия, что звучат в голове моей. Итак, – не слышали ли вы нечто подобное в ночь пожара возле госпиталя?
Фельдшер воззрился на сержанта с преогромным недоумением.
– Кто ж на пожаре поет? – едва не заикаясь, спросил он.
И после того беседовал с Бессмертным, соблюдая особую врачебную осторожность, как при общении с тяжелобольными.
– Вот и я хотел бы знать, может ли кто на пожаре петь «Марсельезу»… – задумчиво сказал сержант.
Потом он объяснил мне свой странный вопрос так:
– В загадках, которые я разгадываю, есть внутренняя логика. Одно цепляется за другое. И лишь «Марсельеза» словно бы повисает в воздухе, поражая меня своей нелогичностью. Что означают эти ночные оратории? Я полагал, в них есть некая скрытая логика… Допустим, после каждого удачного действия вражеские лазутчики исполняют нечто вроде победного гимна. Но у меня нет сведений, чтобы совместить «Марсельезу» под землей с какими-то событиями на земле. Как видите, попытка оказалась неудачной.
– Мне кажется, лучше сейчас не ломать голову над этой загадкой, а искать Яшку Ларионова, который немало полезного мог бы сообщить, – отвечал я. – И устроить присмотр за Сорочьей корчмой…
– Вот это ни к чему. После стрельбы и гибели пани Барбары никто из вражеских лазутчиков там долго не покажется. Стало быть, о Мартыне Кучине пока можно забыть, равным образом и о мусью Лелуаре. Они поблизости, но где именно – понять невозможно.
– Возможно! – возразил я. – Мартын Кучин сказал, что найти его я смогу через одного из портовых сторожей. А звать сторожа… звать его…
– Это сейчас неважно, – прервал меня Бессмертный. – Время упущено. Сторожа давно предупредили, и на все вопросы он будет отвечать «не могу знать». И следить за ним бессмысленно, после вашего вторжения в Сорочью корчму враги наши затаились. По крайней мере это было бы логично. Стало быть, остается «Марсельеза». Она вне всякой логики, и, наверняка, в ней есть какой-то смысл.
Это заявление меня сильно озадачило.
Оказалось, Бессмертный сделал вывод в духе той своей стратегии, которую проповедовал нам на Даленхольме. То есть наш враг подсовывает нам не то, что есть на самом деле, оказывает себя там, где мы его не ждем, а там, где не ждем, должен появиться. Всякий разумный человек скажет, что подвалы, в которых по ночам гудит «Марсельеза», – последнее место, где следует искать лазутчиков. Значит, именно туда следует направить свои стопы.
Беседуя, мы вышли из лазарета. Под него приспособили один из домов церковного причта, у дверей коего стояли на карауле два солдата, а окошки были забраны решеткой, так что сразу и не догадаешься о скрывающейся за ними медицине, да и выходили как дверь, так и окошки в малозаметный тупичок, упиравшийся в стену артиллерийского арсенала. Прогуливаясь возле Петропавловского храма Цитадели, мы увидели, как проезжает на гнедой лошади тот, кого солдаты прозвали Лезь-на-фонарь. Прозвать-то прозвали, а глядели на Федора Федоровича с искренним восхищением. Я поклонился ему, он отвечал мне улыбкой и кивком.
– Вот единственный из наших командиров, который рвется в бой и способен вести за собой и кавалерию, и пехоту, – сказал я Бессмертному. – Ему бы по болезни сидеть в своем имении да лечить раны, а он в строю. Как бы я хотел не бродить по городу в поисках привидений, а честно служить в его отряде.
– Да и я тоже охотнее бы скакал с саблей наголо, чем считал картузы с порохом и проверял, не поставлены ли бочата в лужу, – отвечал он. – И был бы любимцем дам и девиц, как все гусары. Однако мое место при порохе. Полагаете, я не знаю, что меня прозвали Канонирской Чумой? Но кто-то же должен следить, чтобы порох оставался сухим.
– Погодите, Бессмертный! Есть еще один человек, который может немало порассказать о вражеских лазутчиках! И с ним нам надобно первым делом потолковать, – вспомнил я. – Сейчас, когда я совершенно на себя не похож, я могу спокойно среди бела дня прийти к приятелю моему Ивану Перфильевичу, он-то меня узнает и с бородой по пояс. Заодно и предупрежу его о возможных записках от нашей незнакомки, язык не поворачивается называть ее Ксенией…
– Да, это логично, – согласился сержант. – Итак, попытайтесь. Будочник может рассказать кое-что ценное о театральном стороже и его сомнительных знакомствах. Ведь из будки, как мне кажется, прекрасно видны театральные двери. А потом, вооруженные этими сведениями, мы можем хорошенько прижать сторожа. Очень хотелось бы знать, почему убийца Анхен не ушел через театр, а выскочил на Малярную улицу с риском попасться на глаза вашему квартирному хозяину или его супруге.
– Это нам расскажет Эмилия, когда придет в себя.
– Если захочет. Женщины иногда бывают очень упрямы. А мы не знаем, кто и как ее ранил чуть ли не насмерть.
– Вы верите особе, которая назвалась Ксенией? – спросил я.
– Я понимаю эту особу. Она молода и способна на благородные порывы. Ее увлекла за собой женщина, которой она доверяет безоговорочно. Сдается, что у них есть общий враг.
– И эта женщина – мусью Луи?!.
– Да, Морозов. Попробуйте рассуждать логично. Вы решили, что француженка Луиза – мужчина. Почему? Потому, что она мужеподобна, коротко острижена, ходит в сюртуке или в длинном гаррике, не расстается с пистолетами… О том, кто сбил с толку Эмилию Штейнфельд, говорить сейчас не будем! А взгляните на дело с другой стороны. Какой должна быть женщина, которая ищет убить врага своего, и не просто убить, а собственными руками? Она менее всего похожа на госпожу Филимонову, поверьте мне. Она достаточно сильна не только духом, но и телом, иначе не стала бы ночью расхаживать в мужском костюме. И у нее характер сродни мужскому, а это непременно скажется и на внешности, на выражении лица. Обратите внимание, эта загадочная особа не просто плетет интриги – она сама выходит в бой против своего обидчика. И будьте же хоть немного благодарны, сдается, именно она спасла вас в Сорочьей корчме.
Тут возразить стало нечего – разве что устыдиться. Я не был настолько глуп, чтобы спутать женщину с мужчиной, но я плохо знал женщин. До восемнадцати я встречал кроме матушки и сестер лишь кузин и теток, особ одного круга, соблюдавших общепринятые правила и обученных хорошим манерам. К ним относилась и Натали. Затем, во время плавания, я видел гречанок и албанок, но изучить их не мог и не пытался. Некоторые из них были доступны, некоторые неприступны – вот и все, что я знал о них. Затем я жил в Риге и льстил себя надеждой, что знаю местных немок, и молодых, и зрелых матрон. Я никогда в жизни не встречал женщины деятельной, бесстрашной, уверенной в своих силах, обуреваемой сильной, всепоглощающей страстью. Надеюсь, что более и не встречу.
– Опять же, если бы Эмилию ранил так называемый мусью Луи, вряд ли бы она после этого отправилась за ним в его жилище, – продолжал Бессмертный. – Я полагаю, Ксении, или кто уж она на самом деле, верить можно. Хотя у нее такой норов, что не приведи Господь. Тяжко придется тому, кто вздумает на ней жениться.
Я посмотрел на него выжидающе, но больше он на эту тему не распространялся. Он только спросил, есть ли у меня деньги, и немного добавил. Встречу мы назначили в погребке доброго Ганса.
Поев в лазарете, я отправился в Рижскую крепость, на угол Большой Королевской и Известковой, искать Ивана Перфильевича. Я хотел всего лишь понять, когда бывший моряк заступает на вахту.
Шел я так, чтобы оказаться на Большой Песочной. Я хотел удостовериться, что возлюбленная моего бешеного дядюшки цела и невредима. Остановив возле самого ее дома служанку, которую Бергер выпустил торговать на улице с корзинами, где под вышитыми полотенцами лежали еще горячие пироги и крендельки, я, как опытный повеса, полюбопытствовал, не боязно ли такой хорошенькой девице в такое опасное время, когда в городе полно пришлого люда, открыто показывать прохожим свою выручку. Мой немецкий язык был уже настолько хорош, что служанка охотно остановилась со мной потолковать. Если бы ночью в дом ломились, она первым делом доложила бы об этом. Но она лишь похвасталась соседом-пивоваром, который в одиночку скрутил и доставил в часть двух воришек. Я купил крендель с корицей, на том мы и расстались.
Я шагал по городу в состоянии величайшей самоуверенности. Я уже не чувствовал себя нелепо в одежде с чужого плеча и свыкся со своей бородой. Я верил и в помощь Божью, и в то, что мы вчетвером распутаем все хитросплетения этой интриги. Когда речь шла только обо мне и о том, сколь несправедливо я обвинен в убийствах, я пребывал в страхе, порожденном беззащитностью и неуверенностью. Я был один против врагов, зримых и незримых. Сейчас дело обстояло куда как серьезнее – наша тройка под предводительством сержанта Бессмертного объявила войну шпионам неприятеля. И, хотя обвинений в убийствах никто с меня не снимал, я чувствовал себя великолепно, я был готов к бою.
Даже внезапно рухнувшая на город гроза меня обрадовала. После ливня здесь дышалось куда легче. Все-таки город сохранял не только планировку рыцарских времен, но и застарелые привычки – в домах тут было очень чисто, а на узких улицах грязи хватало.
Народ стал разбегаться, особенно смешно неслись мелкими шажками женщины, накинув на головы шали. Я глядел на них, вспоминая и заново обдумывая слова Бессмертного о «мусью Луи», которого он в глаза не видывал, но угадал. Это отчаянное существо не могло бы передвигаться забавной дамской побежкой – оно и шагало широко, а бегало, видимо, по-мужски, высоко поднимая колени.
Я пронесся впритирку к стене, выскочил на перекресток и нырнул в будку, заставив ее обитателя сердито высказаться.
– Иван Перфильевич, не признал? – радостно спросил я. – Потеснись-ка, сударь! Да алебардой не зашиби! Морозов я, Морозов, только с бородой!
– Ишь ты! – воскликнул, с трудом поворачиваясь ко мне, будочник. – И точно! А вашу милость тут ищут, ищут, да я не прост, от меня ни словечка дурного про вас не услышат!
Я по сей день не знаю, за что он меня так полюбил. Ведь не выдал ни квартальному надзирателю Блюмштейну, ни частному приставу Вейде! Собственно, и я за долгие месяцы рижской жизни к нему привязался и частенько останавливался перекинуться словцом.
– Иван Перфильевич, Отечеству послужить хочешь? – спросил я его.
– А присяги моей никто, кажется, и не отменял, – отвечал он. – Что за дело?
– Ты сам знаешь, Иван Перфильевич, в чем меня обвиняют. Вот те крест, я неповинен, – тут я перекрестился настолько широко, насколько позволяла тесная будка. – Но, скрываясь от рижской полиции и пытаясь разобраться, кто истинный убийца, я невольно узнал такие вещи, что меня взяла под свое покровительство военная полиция.
– А что такое военная полиция? – спросил он. – Может, хоть ваша милость растолкует?
– Это такая полиция, что действует при главном штабе нашей армии и занимается ловлей шпионов, – попросту объяснил я. – В Риге окопались поляки, которые следят за портом и за Цитаделью, а потом доносят французам.
– Да как же доносят?
Я задумался. Но ненадолго. Уж коли таким молодцам, как бравый Иван Перфильевич, не доверять, то кому же?
– Донесения они шлют голубиной почтой. А голуби – держись, брат, крепче за свою алебарду! – содержатся… где бы ты думал? На театральном чердаке!
И я указал рукой на здание «Мюссе».
– Ахти мне! – вскричал будочник, и ливень, словно возмутившись не менее его, забарабанил в полосатые стены будки и в крышу с удвоенной силой.
Мы уселись рядышком на скамью, и Иван Перфильевич поделился со мной большим куском сукна, которым в таких случаях укрывался от брызг.
– Скажи, Иван Перфильевич, все ли еще живут в театре постояльцы сторожа Фрица?
– За постояльцев его чуть навеки из сторожей не прогнали. В ножках у господ валялся, оставили. Да только в доме кто-то есть. Кого-то он, видать, тайно пускает.
– Ты видел свет в верхних окнах или в чердачном окошке?
– Вроде как мелькает там что-то. Но дверь на запоре.
– То есть ты после тех приключений ни разу не видал, чтобы через двери в театр открыто приходили люди?
– Я-то не видал, а Онуфриева, товарища моего, еще спросить надобно. Когда он придет вахту принимать, спрошу. Но ведь в театр не только через те двери можно попасть, есть еще ход.
– Я знаю. Только и тем ходом не попользуешься особо – Штейнфельд и Шмидт с Малярной улицы жаловались театральной дирекции, что из театра в их двор какие-то сомнительные личности забегают. Я думаю, тот ход уже на запоре.
– На Малярную улицу? – будочник хмыкнул. – А мне сдается, Малярная улица тут ни при чем. Другая дырка есть, через которую можно из театра убраться.
– А ты почем знаешь, Иван Перфильевич?
– А хошь смейся, хошь плачь, влюбился я, старый дурак, в театральную девку!
Такой новости я никак не ожидал.
– То есть как это – влюбился?.. – перед внутренним моим взором тут же явился Артамон со всеми его безумствами.
– Так я ж тебе сказываю… старый дурак… А она молоденькая, красавица, платьице всегда нарядное, соскакивает с извозчичьей брички, ножку показывает, а ножка… Эх, да что там говорить! Я-то от скуки всегда на театральный съезд и разъезд гляжу, сколько там богатых дам и кавалеров, зимой на их шубы насмотришься – так, Господи прости, и причитать начинаешь: за что одному шуба соболья, а другому старая шинель, да всю зимнюю ночь в будке, да не смей вздремнуть! Вот и греешься поневоле…
Знал я, как он греется, но ни слова поперек не сказал.
— Ну, я ее и приметил. Она в театре хористочкой служит. Голосок, наверно, звонкий. А ваша милость знает, сколько вокруг этих хористочек всякой швали отирается… иная и падет… в объятия, то есть… а потом – ищи ее в Ластадии, с моряками! А моя не такая была. Повадился ее один господчик поджидать после оперы, или что там в театре бывает. С собой зазывал, а она только отмахивается и к своему извозчику, она извозчика Карла помесячно нанимала. Как-то после театрального разъезда ждет он, ждет, все уж ушли, окна погасли, ее – нет. Бродил, бродил, плюнул, ушел. А я-то остался. Всю ночь она из театра не выходила. Потом опять такое ж приключение, и опять. Ну, думаю, как-то же она оттуда выбирается? Стал смотреть, не появится ли где Карл на своей бричке? И уследил! Карл по вечерам, приезжая, стал вон там останавливаться…
Иван Перфильевич указал в сторону перекрестка Известковой и улицы По-Валу. Там, кстати говоря, Известковая несколько расширялась, и можно было удобно встать вместе с лошадью.
– А глаз у меня острый, во флот слепых не берут. Вблизи я уж хуже вижу, а вдали – вот открой мне большое церковное Евангелие да встань с ним за десять шагов, каждую буковку разберу!
По-моему, это было откровенным хвастовством, но возражать я не стал. Каждый человек должен иметь какой-то предмет гордости, иначе жить ему на свете печально. Я вот способностью к языкам гордился, Иван Перфильевич – остротой взгляда, кому от этого плохо? Особливо печально, когда человека низшего сословия лишают вдруг предмета гордости строгим словом или насмешкой. Этого позволять никак нельзя. От этого происходит озлобление, а коли пожалеешь человека, оставишь ему его утеху, и он рад, и тебе хоть и забавно, а приятно.
– Так что ж ты углядел, Иван Перфильевич? – спросил я.
– А то и углядел, что девица моя выбегает и в бричку быстренько садится не из этих дверей, а вовсе даже из других. Чуть ли не из самого «Лаврового венка»!
Я уже знал, как причудливы рижские подвалы. Сообразив расстояния, я понял, что от театра до кабачка и впрямь недалеко, если по прямой.
– Ловко! Это ее, видать, кто-то из театральных старожилов научил, – сказал я. – А что потом?
– Да что? Не мог же я к ней посвататься – на кой я ей сдался? А она две, не то три зимы попела в театре и пропала. И объявилась недавно! Идет по Известковой, сыночка за руку ведет. Замуж, значит, пошла и от ремесла отстала. И правильно сделала.
– Стало быть, Фриц теперь гостей в театр впускает не через парадные двери, а через тот ход, что от «Лаврового венка»? – уточнил я.
– Так он и всегда, сдается, оттуда их впускал.
– Что ж ты молчал, Иван Перфильевич?! – возопил я.
– Так вы, ваша милость, нетто спрашивали? Я вам растолковал, кто те люди, которые в театре живут, и более вопросов не было! – отвечал он и ведь был прав!
Я задумался.
– А что, Иван Перфильевич, не попробовать ли и мне таким манером в театр забраться?
– Отчего бы нет?
Это было весьма соблазнительно – прокрасться в логово врага, который, статочно, отсыпается там после трудов неправедных. Но я поразмыслил еще немного и решил не валять дурака. Во-первых, если я начну какие-то странные маневры в «Лавровом венке», меня приметят и, чего доброго, узнают. Во-вторых, я один, а сколько лазутчиков сейчас на театральном чердаке – одному богу ведомо. Сгину – и никто ничего не поймет, Бессмертный даже знать не будет, где искать хладное тело.
Оставив эту затею, я стал расспрашивать будочника, не видел ли он странных событий и непонятных людей поблизости от театра в ночное время. Сперва он упирался, утверждая, что память сделалась плоха, как прохудившееся решето, и все ночи для него слились в одну, бесконечную. Врал, разумеется, добрый мой Иван Перфильевич, по ночам он умудрялся вздремнуть, приняв известное средство, в народе именуемое «для сугреву». Но я ему не возражал, я во всем с ним соглашался, и потому он, желая мне услужить, действительно принялся восстанавливать из обрывков те картинки, что смутно запечатлелись в его памяти.
Он вспомнил, как бежал, размахивая алебардой, к театральным дверям, возле которых Артамон и Сурок, выскочив на улицу, продолжали сражение с постояльцами сторожа Фрица. Тогда-то он и объяснил нам, что это за люди, которых переполошили мои любезные родственники.
– А ты откуда, любезнейший Иван Перфильевич, прознал про эту Фрицеву затею? – спросил я.
– Да я ж знал, что театр закрыт, в нем должно быть пусто. А тут гляжу – по ночам в окнах свет. Непорядок! И мне об этом следовало бы в часть доложить. Я подошел, в двери поколотил, Фриц ко мне вышел, попробовал бы не выйти! Так Христом-Богом молил его не выдавать. Объяснил, что это погорельцы из форштадтов, что они ненадолго, что и платят-то немного. Ну, приютить погорельца – дело божеское. Взял я у него полтину и больше донимать его вопросами не стал.
– И не полюбопытствовал, как они взад-вперед ходят?
– Так разве мое это дело? Я решил, что через ту харчевню, да и пусть себе ходят, Бог с ними. Проверять не стал.
– А как ты полагаешь, ювелир Штейнфельд знал про тот ход и про Фрицевых постояльцев?
– Так, ваша милость… сдается мне, ювелир-то и уговорился с Фрицем… Слухи-то всякие ходят…
– Ты говори, говори! – ободрил я будочника. – Что слыхал, то и пересказывай.
– Ювелир-то наш, сказывали, краденое скупает, и к нему приносят тайно. А чтоб совсем уж тайно, то, сдается, через театр к нему те воры ходят…
Но доказательств этому у Ивана Перфильевича не имелось. И мы вернулись к той ночи, когда Артамон и Сурок прыгали в окошко. Тут только я сообразил, что в ответах наших пленников было не так. Они согласились с тем, что проникали в театр тайком, но ни слова не сказали о тайном ходе – так что мы решили: они так и шастают через парадную дверь.
Теперь я окончательно убедился в том, что «мусью Луи» во дворе не было. Это загадочное существо, которое я никак еще не мог признать за женщину, наблюдало за парадной дверью, ожидая, что из нее кто-то появится, а если бы оно знало про ход – то и бродило бы по Известковой, возле «Лаврового венка». Выходит, Бессмертный все же был прав, и имелся некий иной человек, совративший с пути истинного бедную Эмилию.
Почему я так подробно рассказываю об этом, когда довольно было бы написать: сержант Бессмертный оказался прав, «мусью Луи» – женщина, а Эмилию ранил некий пока мне не известный мужчина? Я хочу показать, что недоверие к сержанту исчезло в нас не сразу. Хотя Артамон и Сурок уже охотно с ним беседовали и во многом соглашались, он все же вызывал сильное желание сделать хоть что-то наперекор, поймать его на ошибке или на глупости. Уж если я, человек, далекий от арифметики, сидел и старательно опровергал его слова о невозможности для человека иметь в жилах своих ровно одну треть гишпанской крови, это ведь немало значит!
Читать бесплатно другие книги:
