Рижский редут Трускиновская Далия
– Я схожу к доброму Гансу, рассчитаюсь с ним наконец, – сказал Бессмертный. – А вы, коли угодно, можете подождать меня в «Лавровом венке».
Мы заверили сержанта, что непременно его дождемся, и он ушел.
– Морозка, ты видел Камиллу? – первым делом спросил меня Артамон.
– Нет, Артошка, право, не до нее было.
Я вкратце рассказал про поиски мешков и похвалился успехом. Но слушал меня один лишь Сурок. Артамон всей душой опять отдался погоне. Еле мы уговорили его дождаться Бессмертного, чтобы уж всем вместе идти к Камилле в Цитадель.
– Но ее там уж нет, – охладил дядюшкин пыл Бессмертный.
– Где ж она? – спросил вместо Артамона Сурок.
– Сколько мне известно, она уехала вместе с господином Розеном.
– Вместе с Розеном? – переспросил ошарашенный Артамон. – Это куда же?
– Розен вместе с Бистромом должен присоединиться к штабу генерала Витгенштейна. Перед отъездом он встретился с частным приставом Вейде. Сказывали, Вейде покинул кабинет с таким видом, будто его там натуральным образом выпороли. Так что можете не беспокоиться, Морозов… В Риге обстоятельства более или менее благоприятны, значит, место Розена теперь в армии.
– Но мадмуазель де Буа-Доре?..
– Об этом мне ничего не известно. Я допускаю, что ее отправят в столицу, к ее опекунам.
– Черт побери… – пробормотал Артамон.
Очевидно, Бессмертный был прав: Риге сейчас осада вряд ли угрожала. К тому же мы ожидали подхода двенадцатитысячного финляндского корпуса генерала Штейнгеля. Маршал Макдональд в то время, кажется, расположился со своим штабом в Екабштадте и по неведомым причинам не оказывал помощи маршалу Удино, задачей которого было пробиться к Санкт-Петербургу. С Удино успешно сражался наш Витгенштейн, и дорога на столицу была для неприятеля закрыта.
– А сейчас, Морозов, мы пойдем в Цитадель, – преспокойно, словно не замечая расстроенного вида Артамона, сказал Бессмертный. – И вы наконец избавитесь от драгоценностей госпожи Филимоновой.
– Но не могли бы вы сами… – неуверенно начал я.
– Мог бы. Ну лучше это сделать вам. Почему? Потому, что первая злость этой дамы на вас уже схлынула, и не можете же вы весь остаток дней своих от нее прятаться, – отвечал сержант. – Это, уж поверьте мне, совершенно нелогично.
Я посмотрел на Артамона – тот пожал плечами. Я посмотрел на Сурка – тот хмыкнул и, несколько помолчав, сказал:
– Ну, не съест же она тебя. И я там буду.
– И я, – тут же добавил Артамон. – Так что лучше это сделать сегодня, пока мы в Риге и не ушли к Даленхольму.
Я вздохнул: чему быть, того не миновать.
Натали устроили в одном из домов, принадлежащих причту Петропавловского собора. Это было место как нельзя более благопристойное. Когда мы подходили к нему, Бессмертный приотстал и шепотом о чем-то осведомился у незнакомого мне артиллерийского офицера. Тот сперва отрицательно покачал головой, затем кивнул.
Комната Натали была убрана очень просто и как-то целомудренно. Кровать пряталась за большими ширмами. Стены почти не имели украшений. Натали встретила нас, потупив взор. Сурок на правах дальнего родственника подошел к ней первый, поцеловал руку, стал расспрашивать о здоровье и как-то умудрился ее развеселить.
Тогда и я, подталкиваемый Бессмертным, вышел вперед и достал драгоценности.
– К счастью, я не успел ничего продать, – сказал я. – Вот все в целости и сохранности.
Насчет сохранности я, впрочем, несколько солгал. Среди безделушек находился золотой медальон, принадлежавший Луизе. Его следовало бы вернуть Камилле, но Камилла уехала. Я хотел показать его Натали и объяснить, что это за вещица. Она-то и была не совсем в сохранности – портрет из медальона Артамон реквизировал и утешался им, когда не нападала на него страсть к древоточеству.
Натали избегала моего взгляда. Она даже отступила на несколько шагов, чтобы расстояние между нами стало не менее двух аршин. Я тоже чувствовал себя страх как неловко.
Верный Сурок вовсю разглагольствовал, и я ему за то по сей день благодарен. Артамон тоже выручал, как умел. Он внушал Натали, что одной моей отвагой и предприимчивостью спасен был Рижский замок от страшного взрыва. Она явно не верила. Всем своим видом она показывала: как я несчастна, я любила этого человека и разочаровалась в нем!
Бессмертный, превосходно все понимая, держался от Натали подальше и в беседе не участвовал. Я никак не мог понять, для чего же он к ней явился, но вскоре это разъяснилось.
Раздался стук в дверь. Мы посмотрели на Натали – она была здесь хозяйкой, ей надлежало позволить войти. Но она смутилась. Если бы я раньше не верил в женскую интуицию, то в тот день уверился бы наверняка.
Стук повторился.
– Войдите! – крикнул наш стратег. – Кто там за дверью топчется?
Дверь отворилась. На пороге встал высокий офицер в темно-зеленом артиллерийском мундире, в кожаной каске, с палашом на боку. Каску он тут же снял и, увидев Бессмертного, широко улыбнулся.
Лет ему на вид было около сорока. Открытое лицо с правильными чертами, уверенный взгляд, широкий разворот плеч и статность – все говорило в его пользу.
– Здорово, Бессмертный, – обратился он к сержанту. – Так-то ты меня принимаешь, соленая твоя душа?
– Здорово, Филимонов! – отвечал ему сержант. – Я уж не чаял тебя дождаться! Прошу любить и жаловать, господа – давний мой приятель, а коли расспросить бабок, то, может, и родня. Его отставки, как у Федора Федоровича, ненадолго хватило – вернулся в родную артиллерию.
Я ощутил желание растаять в воздухе на манер трубочного дымка.
Не требовалось особой гениальности, чтобы догадаться, как Филимонов очутился в Риге. И сейчас мне предстояло держать перед ним ответ. А что тут может быть за ответ, коли жена его сбежала ко мне из Санкт-Петербурга, и найдутся свидетели, чтобы подтвердить – мы жили в одном доме и едва ли не в одной комнате.
Бессмертный и Филимонов обнялись, после чего муж Натали отстранил слегка давнего своего приятеля, увидав в углу помещения свою беглую супругу.
Я изготовился было защищать Натали, но никакой отваги не потребовалось – она глядела на Филимонова примерно так же, как он глядел на нее, затем она пробежала несколько шагов и оказалась в его мощных объятиях.
– Прости, прости меня, прости! – повторяла она.
– Прости ее, Филимонов, – сказал Бессмертный. – Глупостей она не понаделала, в том я тебе ручаюсь. Ты, видно, ее обидел, вот она и решилась проучить тебя своим побегом. Но в глубине души тебя лишь и любила.
– Как ты можешь ручаться? – спросил Филимонов. – Не к тебе же Натали убежала – ты бы к моей жене и пальцем не прикоснулся, я знаю. Она убежала к бывшему своему жениху.
– Да ты взгляни на этого жениха, – Бессмертный отступил, чтобы Филимонов мог меня рассмотреть пристально. – Похож ли он на соблазнителя? Я голову на отсечение дам, что они наедине читали баллады господина Жуковского и спорили о том, имел ли наш певец право столь вольно переводить «Ленору» Бюргерову.
Я уставился на Бессмертного, как на выходца с того света. Мог ли кто из смертных кроме Луизы знать, о чем мы с Натали беседовали наедине?!
– Нет, на соблазнителя он не похож, – отвечал господин Филимонов, прижимая к широкой груди свою Натали – уже не мою Натали, давно не мою…
Она же, я видел это ясно, чувствовала себя, как птенчик, что неразумно выскочил из гнезда, изведал превратности судьбы, а теперь доброю рукою помещен обратно в гнездо и в полной мере способен оценить свое счастье.
– Вперед смотри за женой строже да не нанимай ей горничных из модных лавок, – сказал Бессмертный. – Почему? Потому, что у молодых женок своего ума, сдается, маловато. Может, твоя супруга, поплакав и нажаловавшись на тебя маменьке своей, благополучно осталась бы в столице, но женщина неизмеримо умнее нее столь ловко сманила ее в побег, что насилу мы до правды докопались.
– Да меньше ее слушайся, товарищ, не позволяй себя с толку сбивать, – добавил дядюшка мой Артамон. – Этому дамскому сословию только дай волю! Пусть нарожает тебе славных детишек – тогда и забудет, как бегать на войну в мужском наряде!
Мы с Сурковым невольно переглянулись: нет, не о Натали говорил сейчас мой шалый дядюшка…
Филимонов улыбнулся, а Натали отчаянно покраснела и сделалась дивно хороша.
– Я взял отпуск на неделю, на две, чтобы забрать отсюда жену мою и отвезти домой, – сказал Филимонов. – Потом вернусь к Витгенштейну и буду воевать неподалеку от тебя, Бессмертный. Наташенька, у тебя тут есть женщина для услуг? Вели ей собираться.
Натали смутилась. И впрямь, как-то дико было ей, хорошо воспитанной женщине, обходиться без камеристки или хоть простой горничной.
– Могу рекомендовать одну особу, – вмешался Бессмертный. – Она немка, получившая неплохое воспитание и знающая, что такое домашний порядок. Она не станет помышлять о французских модах, но чистоту в доме заведет отменную.
– Натали, ты знаешь, о ком речь? – спросил Филимонов.
– Нет, Митя, но коли господин Бессмертный рекомендует…
– Звать ее Эмилия Штейнфельд, – прямо объявил Бессмертный. – Она оказалась здесь в ложном положении, про нее распущены глупейшие слухи. Повод для них был, но не тот, которым вовсю наслаждаются рижские кумушки. Она будет рада уехать отсюда. Я сам велю ей собираться в дорогу.
Мы с Артамоном переглянулись – мало приятного выслушивать приказы Бессмертного.
– Но она же – важная свидетельница! – воскликнул Сурок.
– Поэтому ей лучше находиться подалее от Риги. Розен ее уже допросил и поручил мне позаботиться о ее безопасности. Ничего лучше и придумать невозможно.
Сказав это, Бессмертный сделал то движение рукой, которое означает: все за мной, покинем скорее эту комнату, ибо здесь – не до нас!
Кое-как откланявшись, мы убрались за дверь.
Я, при всей кротости и покладистости своего нрава, был до того недоволен Бессмертным, что собирался высказать ему это прямо в лицо. Посмотрев на Сурка и Артамона, я увидел, что и они сердиты по той же причине.
Никто из нас не просил его вызывать письмом Филимонова! Хотя в результате у нас как гора с плеч свалилась, но все мы трое были одного мнения: ему следовало посоветоваться с нами, а не разрубать этот гордиев узел самостоятельно.
Бессмертный шел впереди. Вдруг он обернулся и встал, заставив тем остановиться и нас. Очевидно, он прекрасно представлял, что мы можем ему сказать.
– Есть вещи, которых не прощают, – произнес он. – Почему? Потому, что мы не любим людей, которые самим видом своим напоминают нам о нашей былой глупости, нерасторопности, лени, или, не дай бог, трусости. Меж нами, я вижу, накопились такие грядущие воспоминания. Поэтому я расторгаю наш случайный и изживший себя временный союз. В благодарностях не нуждаюсь.
Такой выходки мы никак не ожидали.
Я в растерянности посмотрел на Артамона. Дядюшка мой насупился, того гляди, позовет сержанта к барьеру. Поглядел я тогда на Сурка, а у того на лице было написано: ну вот, наконец-то Канонирская Чума, она же – Гореслав Карачунович, дает себя знать!
Нужно было что-то отвечать этому зловредному гордецу, а что – я понятия не имел. И верно ведь, всякий раз, взглянув на него, я вспомню, как по-дурацки мы себя вели, все трое, а я в особенности. Сурок же несомненно вспомнит все приключения с селерифером. А уж Артамон – за компанию с нами!
– Постойте, я хочу знать одну вещь. Почему вы вообще ввязались в эту дурную историю? – напрямик спросил Артамон. – Приглашали вас, что ли?
– Я тоже, – сказал Сурок. – Возможно, ради того, чтобы напоследок унизить нас?
– В таком случае, вам это почти удалось, – продолжил дядюшка. – Вы использовали свои знакомства, которые нажили хотя бы в силу возраста. И давнее свое приятельство с Розеном. Мне хотелось бы думать, что вы помогали ему, не состоя при том на службе в его ведомстве. Бог с ним. Но я все же хочу знать… мы все хотим знать – почему?
Артамон приосанился. Сурок встал справа от него, расправив плечи и выкатив грудь. Я же встал слева, и мы, как нам казалось, приобрели вид грозный, бравый и решительный. А со стороны были – поди, как три столба, загородившие собой узкую улицу.
– Незачем состоять на тайной должности в военной полиции, чтобы служить Отечеству, – отвечал Бессмертный. – Я и впредь буду исполнять все поручения Петра Розена. Есть еще два человека в нашей флотилии, которые доставляют ему сведения. Но их имена вас не должны интересовать. А касательно моей помощи… Вам угодно было знать, почему? Да потому, что все мы трое – из Роченсальма. Вот почему.
Тут-то мой дядюшка и примолк. Сурок – тот хмыкнул. А я, неожиданно для себя, тихо произнес:
– Четверо.
Знаю, что это звучало глупо. Но в тот миг я тоже был из Роченсальма. На том лишь основании, что Роченсальм снился мне много лет назад и я позволил безумному дядюшке Артамону смутить мою душу всякими морскими словами.
Роченсальм, обосновавшийся в моей душе, был для меня символом морского братства. Я не видел его фортов и укреплений, но и Артамон, и Сурок, и добрые мои приятели Гречкин со Свечкиным, и даже Паша Разуваев, все они, вместе взятые, составляли для меня понятие Роченсальм, уже не имеющее отношения ни к географии, ни к валам с бастионами, ни к гранитным блокам, одевшим островки, ни к шведским войнам, – а лишь к людям, готовым положить душу свою за други своя, как сказано в Священном Писании.
Бессмертный посмотрел на меня с недоумением и криво усмехнулся. Это означало: ну, коли тебе, неразумное дитя, угодно считать себя моряком – дело твое, считай…
Артамон и Сурок быстро переглянулись, ответ был как-то слишком прост. И оба они уставились на Бессмертного с некоторой тревогой.
– Почему? Потому, что я старший, – сказал Бессмертный. – Я видел, что младшие валяют дурака и могут натворить опасных глупостей. Я вмешался, потому что вы младшие и все мы из Роченсальма. А теперь приключения наши завершились – позвольте откланяться.
Он действительно поклонился и зашагал прочь.
– Нет, господа, – внезапно хриплым голосом произнес Сурок и яростно откашлялся. – Нет, так нельзя! Это уж будет недостойно! Стойте, Бессмертный!
Он помчался следом, забежал вперед и остановился перед сержантом. Они обменялись какими-то словами, и Сурок махнул нам рукой. Бессмертный обернулся, и я наконец-то понял, насколько же они с моим племянником сходны нравом и даже повадками.
– Сурок прав, – сказал Артамон. – Понимаешь, Морозка, Роченсальм, ну, как бы тебе объяснить… Нас, никому не нужных, там приняли, приютили, лодки нам дали… Да я за Роченсальм кого хочешь – голыми руками, понял?..
Да я все отлично и без его восклицаний понимал!
Мы сошлись, все четверо, и немного помолчали – потому что непонятно было, что и как надобно в таких случаях говорить. А потом Артамона, к счастью, окликнул знакомец, и кончилось молчание, зародился какой-то немудреный разговор, мы пошли куда-то, не разбирая дороги, Сурок брякнул что-то смешное, и мы расхохотались…
А война меж тем продолжалось, и Шешуков в Рижском замке обсуждал с фон Эссеном, Тидеманом и Левиз-оф-Менаром новые военные действия. На следующий день после того, как мы поссорились и помирились с Бессмертным, был объявлен поход. Двадцать канонерских лодок, сопровождаемых трнспортами, вышли в залив и направились к приморским селениям Энгур, Мерсгау и Рау. Вице-адмирал сам возглавлял этот рейд, и пехота, которая прибыла на лодках, высадилась на мелководье и выгнала неприятеля из всех трех селений. Впоследствии за эту прекрасную вылазку государь дал Николаю Ивановичу Владимира второй степени.
Я был все это время при нем и друзей своих видел реже, чем хотелось бы. Бессмертный же, кажется, уже начал прятаться от Артамона – тот приставал к нему с просьбами отыскать Розена и выяснить, куда пропала Камилла.
Наконец, уже в сентябре, Бессмертный отыскал нас на биваке. Это был берег Курландской Аи; мы возвращались после победного изгнания неприятеля из Митавы и везли с собой столько добычи, что вода доходила до уключин. Бессмертный же во время рейда находился от нас неподалеку, но встретиться никак не удавалось.
– Пляши, Вихрев! – сказал он, показывая большой разорванный конверт.
– Что это? – спросил, поднявшись, Артамон, мы же с Сурком остались сидеть у костра.
– Письмо мне от Розена, а в нем… – и Бессмертный извлек из большого конверта другой, поменьше.
– Дай сюда! – воскликнул мой лихой дядюшка и выхватил конвертик. Но бумажка, в него вложенная, несколько его смутила.
– Это от Камиллы! Морозка, переведи…
У Артошки всегда было худо с французским языком. Я взял листок, прошедший, надо полагать, через множество рук, и, сходу переводя на русский, прочитал:
– «Друг мой, когда вы получите эти строки, я буду уже далеко. Мой долг – преследовать врага, врага моего и моего нового Отечества. Я найду возможность время от времени писать вам, и коли останусь в этой погоне жива, назначаю вам свидание в Париже на другой день после того, как туда с победою войдет армия русского императора. Место встречи нашей – угол улиц Сен-Дени и Пти-Лион, дом кошки, играющей в мяч. Других парижских адресов я не знаю. Если добрые люди, прятавшие мою семью, живы, они приютят меня. Если нет – вас будет там ждать письмо. Непременное условие нашей встречи – победа. Бейтесь же с врагом так, чтобы вас с гордостью могла назвать своим другом и возлюбленным ваша Камилла».
– Как же быть? – спросил Артамон, выхватив у меня листок и пробежав глазами уже ставшие понятными слова. – Как я в Париж-то попаду? Мало ли, что мы на канонерских лодках брали Митаву? Париж-то этак не возьмем! Пропал я, братцы, совсем пропал… вовеки ее уж не увижу…
– Дуралей ты, Вихрев, – отвечал ему Бессмертный. – Почему? Потому, что смотришь в книгу и видишь фигу. Она обещает тебе писать – а как, ты полагаешь, она будет отправлять эти письма? С попутными воронами? Твоя любезная станет отправлять их вместе со своими донесениями на имя Розена, де Санглена или кого иного, ведающего разведкой нашей. Стало быть, наши люди будут знать, где она, и положение не безнадежно!
– Но на другой день после того…
– И еще раз говорю тебе, что ты дуралей. Помяни мое слово – она будет ждать тебя в этом домике… не один день. А до тех пор, пока ты туда за ней не явишься!
Артамон обвел нас всех взглядом, словно вопрошал: правду ли говорит Бессмертный? Мы усердно кивали, пытаясь ободрить его улыбками. И лицо моего влюбленного дядюшки преобразилось – его залил восторг!
О такой великолепной погоне за женщиной, через всю Европу, под гром корабельных пушек, свист пуль и звон сабель, он мог только мечтать!
Наступила осень. Уже и Бонапарта в Москву впустили, что стало для нас черным днем. Узнав такую дурную новость, Артамон напился до пьяных слез, а Сурок так кричал, кляня Генеральный штаб в хвост, в гриву и через семь гробов во все стороны света, что едва не угодил на гауптвахту. Уже и выставили Бонапарта из Москвы, к нашей великой радости. И стало, наконец, известно, что канонерские лодки будут по весне отправлены осаждать Данциг. Часть из них останется на всякий случай при Рижском порту, а остальные – пожалуйте воевать!
– Ну что ж, Морозов, – сказал тогда Бессмертный. – Здоровье твое со времен сенявинского похода поправилось, господин вице-адмирал уже вполне освоился в Риге и легко сыщет себе другого переводчика. А ты, брат, собирайся в дорогу. Почему? Потому, что негоже в двадцать пять лет просиживать штаны в канцелярии, и ладно бы еще в мирное время. Сейчас мы идем на зимовку в Свеаборг. Пойдешь с нами, место тебе найдется. А как только лед сойдет, отправимся в поход.
– И без возражений, – добавил дядюшка Артамон.
Сурков же молча похлопал меня по плечу.
Я подумал: а в самом деле, что я теряю, покинув Ригу? Разумеется, если я останусь, то непременно съеду с квартиры. Буду, значит, жить не на Малярной, а на Бочарной улице, ходить не в «Лавровый венок», а в иное питейное заведение. Душа моя успокоится, и другая хорошенькая немочка, Лизхен или Миннхен, будет тайком бегать ко мне в вечернюю пору. И благодушные соседи будут широко улыбаться и любезно кланяться, повстречав меня на улице, а девицы и молодые фрау – делать свой неизменный трогательный книксен.
И всякий раз весна будет меня обнадеживать, лето – отогревать и приводить в безвольно-блаженное состояние, а осенью, во время обычных своих прогулок по бастионам, я буду наблюдать, как по темной воде городского рва плывут золотые и багряные листья, бог весть откуда поналетевшие. И зрелище это ежегодно станет вселять в мою душу, и без того склонную к меланхолии, ощущение бренности всего земного. Ров, за которым видны будут пострадавшие от пожара сады и обгоревшие руины предместья, непременно наведет меня на мысли об Ахероне, и ожидание ладьи Хароновой покажется мне в ожидании зимы самым подходящим занятием.
А в ноябре выпадет первый снег, пролежит недолго, под ногами обратится в грязь, но там, где не ступают люди и скот, будет лежать полупрозрачным, почти ажурным покрывалом, а на нем – последние золотые кленовые листья, которые ветер за одну ночь сдернет с ветвей. Тогда наконец я пойму, что вновь наступает сырая и промозглая балтийская зима, и вновь мои обязанности толмача сойдут на нет, и я буду сидеть в комнате моей у окна, с книгой, только незачем будет прислушиваться к шагам и голосам – Анхен уже никогда не взбежит по узкой лестнице.
И с каждым годом одиночество будет все ощутимее, и все чаще я буду проводить вечера в «Лавровом венке», и даже, пожалуй, научусь разбираться в пиве получше герра Штейнфельда.
Но разве я смогу позабыть, что эти потомственные рижане слетятся, как жадные вороны, если со мной случится беда, и станут извлекать из этой беды для себя всю возможную пользу? Мое доверие для них – повод и возможность обмануть меня, хотя и друг друга они, видно, всегда надуть готовы, но до обмана и после обмана они будут милейшими созданиями!
Есть люди, которым это безразлично; люди, не обращающие внимания ни на сладкие ужимки, ни на собачьи оскалы таких замечательных соседей. Я, очевидно, не создан, чтобы жить среди чужих. Я должен жить среди своих, даже если эта жизнь исполнена опасностей. И в Риге, стало быть, я лишней минуты не задержусь. С меня довольно.
Так я решил – так и сделал.
Эпилог
Пред тем, как завершить эти воспоминания, я обведу прощальным взглядом свою комнату в петербуржском доме, стараясь запомнить все милые моему сердцу вещицы, гравюры и акварели на стенах, книги на полках.
Мне предстоит сейчас выслушать все, что могут сказать уходящему в боевой поход офицеру матушка, супруга и старшие дети, а также утереть слезы с их лиц и дать клятву, что вернусь целым и невредимым.
Флот наш возродился к новой жизни, и я благословляю тот день, когда шалый мой дядюшка Артамон, ныне помощник командира фрегата «Проворный», сманил меня бежать в Роченсальм.
Теперь Артамон, как и я, женат, счастлив в браке, отец четверых сыновей. И, думаю, нетрудно догадаться, кого в тысяча восемьсот четырнадцатом году он встретил в Париже на улице Сен-Дени.
То, как мой отчаянный дядюшка гонялся за своей Камиллой, сюжет для особенного романа в духе сэра Вальтера Скотта. Особую роль в этой истории сыграла его встреча с Иваном Петровичем Липранди, который тогда состоял сперва обер-квартирмейстером корпуса Винценгероде, а всем известно, что означает сия должность, а потом в чине подполковника переведен был к графу Михаилу Семеновичу Воронцову, командовавшему русским оккупационным корпусом в Париже. Там Липранди, по слухам, ловил отъявленных и опасных заговорщиков-бонапартистов в тесном содружестве со знаменитым Эженом Видоком, бывшим каторжником, а в то время – префектом парижской полиции.
О том, как удалось найти и обезвредить Армана Лелуара, я знаю только со слов Артамона. Камилла решительно не желает вспоминать о своих приключениях и дружбе с Липранди, хотя, когда он после дуэли, на которой застрелил своего противника, был переведен в Камчатский пехотный полк, она через общего знакомого пересылала ему туда деньги. Сейчас Иван Петрович уж несколько лет как в отставке и, сказывали, пишет любопытные мемуары.
Самое же удивительное в истории Камиллы, что мать Луизы, Франсуаза де Шавонкур, после возвращения на французский престол Бурбонов прибыла в Париж, и Камилле удалось с ней встретиться. Почтенная дама признала Камиллу за свою родственницу, пустила в ход все связи, нашла и священника, тайно крестившего малютку в тысяча семьсот девяносто первом году. Были выправлены все документы, и Камилла пошла под венец как маркиза де Буа-Доре. Маркизой она успела пробыть примерно три недели, а потом сделалась госпожой Вихревой и, насколько я знаю, ни разу об этом не пожалела.
Судьба Бессмертного сложилась неожиданным образом. При осаде Данцига, когда наши лодки с безумной отвагой подходили под самые укрепления, он был ранен. Но в отставку не подал, а перешел на сухопутный образ жизни и стал преподавать в Петербуржском инженерном училище такие страшные для всякого человека предметы, как аналитическую и начертательную геометрию, тригонометрию, дифференциальное и интегральное исчисление. Поскольку моя голова не так устроена, чтобы вмещать эти премудрости, то я гляжу на всех математиков и геометров со священным ужасом.
Мы с Артамоном и Сурком уж полагали, что семейное счастье этому чересчур логическому господину не суждено. Однако ошиблись – и безумно своей ошибке рады.
Господин Филимонов вернулся с войны раненным в грудь. Натали самоотверженно выхаживала его, находя лучших докторов, и он даже одно время выглядел совсем здоровым. У них родилась дочка. Но на Масленицу тысяча восемьсот восемнадцатого года Филимонов, сопровождая жену свою на бал, простудился и сгорел в считанные дни от неодолимой горячки.
Некоторое время спустя Натали отыскала Бессмертного. Они и до того сохраняли приятельские отношения, Бессмертный бывал всегда хорошо принят в филимоновском доме, как человек, способствовавший счастливому воссоединению супругов. Как утверждает Камилла, принимавшая участие в этой интриге, Натали чуть ли не сама предложила Бессмертному стать своим мужем. Звучит диковинно, но, зная полную неспособность нашего друга ухаживать за дамами, вполне правдоподобно.
Сурок, который тоже каким-то образом поучаствовал в этом сватовстве, клянется и божится, что Бессмертный, осознав возможность жениться на красавице-вдове давнего своего товарища, произнес:
– Логично!
Они повенчались, и Натали принялась рожать детей. Сейчас у Бессмертного два сына и дочь, он немного пополнел, лицо посветлело, и выглядит он вполне счастливым. Эмилия Штейнфельд покинула их, выйдя замуж за столичного немца-булочника, и ко всем праздникам присылает корзинки наилучшего хлеба, печенья и кренделей.
Сам Сурок все еще не женат и клянется вступить в брак не ранее сорока пяти лет. Меж тем жилище его – подлинный музей всяких механических чудес. Он выкупил одного крепостного, гениального самоучку, у его владельца, и они вместе соорудили и поворотное колесо с рулем для селерифера, и много иных странных штук, которые впору показывать за деньги на Нижегородской ярмарке. Сурок благодаря этим изобретениям стал любимцем наших детей и добрым дядюшкой Алексеюшкой. Но мы надеемся, что придет и его черед обзаводиться семьей и детишками, а жены наши уже присмотрели ему целую роту достойных невест.
Что касается прочих участников сей истории, то их судьбы сложились в целом неплохо. Вице-адмирал Николай Иванович Шешуков всю войну оставался на посту военного командира Рижского порта. После окончательной победы нашей над Бонапартом Николай Иванович назначен был сенатором и приехал в столицу, где мы и встретились. В отставку он вышел только в нынешнем году, по причине преклонного возраста – ему исполнилось семьдесят четыре года.
К величайшему нашему сожалению, недавно умер Федор Федорович Левиз-оф-Менар. Но слава его жива и, я полагаю, бессмертна – портрет Федора Федоровича работы замечательного живописца Доу украшает собой Военную галерею Зимнего дворца, где собраны все герои двенадцатого года. Выйдя наконец окончательно в отставку (в четвертый, чтоб не соврать, раз; англичане назвали бы его чемпионом по отставкам), он, как давно уж мечтал, предался научным штудиям, писал исторические труды, и даже забавные истории.
Петр Федорович Розен немало отличился в Отечественной войне – в четырнадцатом году отыскал и обезвредил в Лейпциге французскую фабрику фальшивых российских ассигнаций. В последние годы он в чине действительного статского советника служил чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел и, сказывали, собирается ехать на Кавказ, чтобы возглавить там некое учреждение.
Гораздо более печальна судьба «поджигателя» фон Эссена. После того как его в октябре двенадцатого года сменил на посту рижского военного губернатора маркиз Паулуччи, вскоре ставший в городе общим любимцем, он подал в отставку. Здоровье его требовало длительного лечения, летом тринадцатого года он отправился в Бальдон на серные воды и там утонул. Я слышал, будто он нарочно свел счеты с жизнью и проделал это в годовщину пожара рижских предместий. Верить ли – не понятно.
Пора наконец завершить это повествование. А как – не знаю. Жизнь продолжается, мы вместе служим, вместе растим детей, братство Роченсальма живо – и каждый стоит на своем посту.
С нами Бог и андреевский флаг!
Рига
2008
Глоссарий
Бакштаг – курс относительно ветра, когда ветер дует сбоку и в корму.
Бомбардирский бот – небольшое парусно-гребное одномачтовое судно, вооруженное 6–8 пушками малого калибра и служащее для перевозки значительных грузов.
Брасы – бегучий такелаж, служащий для управления реями.
Ведеты – ближайшие к неприятелю часовые в передовой цепи; чаще всего это конные посты.
Вертлюг – шарнир.
Ветер верховой – на уровне выше 15–20 метров над водой; ветер навальный – такой, при котором судно прижимает к берегу.
Взять паруса на гитовы и бык-горденя – подтянуть паруса к рею; гитовы подтягивают шкотовые углы, бык-горденя – среднюю часть.
Взять рифы – уменьшить площадь парусов.
Воксал – заведение в летнем парке, где устраиваются маскарады, ужины, концерты.
В полветра – галфвинд, курс относительно ветра, когда ветер дует под прямым углом к судну.
Выброски – тонкий трос с тяжестью на одном конце.
Габерсуп – овсяный суп.
Галс – курс относительно ветра.
Гаррик – верхняя длинная мужская одежда, имеющая несколько воротников-пелерин.
Гласис – пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости.
Гемам – большое парусно-гребное судно шхерного флота. Гемамы строились в период войны со Швецией 1808–1809 гг., но большого распространения не получили. Они имели парусное вооружение фрегатов (3 мачты и бушприт) и поэтому иногда назывались гребными фрегатами. Кроме парусов были оснащены 10 парами весел и вооружены артиллерией крупного калибра.
Грот-мачта – на двухмачтовых судах вторая по счету (и более высокая) мачта от носа, на одномачтовых – единственная.
Держать паруса в потравку – не добирать паруса до места, позволяя работать только части паруса.
Держать шкоты на руках – не крепить, ходовой конец шкота все время находится в руках у шкотового матроса.
Единорог – маленькая мелкокалиберная пушка для стрельбы по навесной траектории.
Жантильом (франц.) – дворянин.
Заводные лошади – запасные лошади, которых кавалеристы ведут с собой в поводу.
Заплетание (заделка) коушей – заплетение петли на конце троса.
Инвалид – так в XIX веке часто называли отставных солдат, которые определялись в городах на какую-нибудь несложную службу.
Интрюм – небольшой трюм на йоле.
Йол – парусно-гребное двухмачтовое судно, у которого бизань-мачта (вторая по счету и более низкая) находится позади оси вращения руля; воооружено несколькими пушками небольшого калибра.
Каболки – пряди троса.
Канонерская лодка – одно- или двухмачтовое парусногребное судно, несущее артиллерийское вооружение.
Канунник – столик, на котором стоит изображение распятия и устроена подставка для свечей. Перед канунником служатся панихиды, то есть заупокойные богослужения.
Контрэскарп – ближайший к противнику откос рва укрепления, используемый в качестве противоштурмовой преграды.
Кранец – мягкий плетеный мешок, набитый ветошью и обрезками троса, служит для защиты борта судна от контакта с причалом или другим бортом.
Левентик – положение судна носом строго против ветра.
Ликовка на шкотовых углах – усиления в виде дополнительных полос парусины и троса.
Ликовка шкаторин – усиление по кромке паруса; шкаторина – кромка паруса.
Обрасопить реи – повернуть реи при помощи брасов в горизонтальной плоскости.
Орманы (нем.) – так в Риге называли извозчиков.
Палы для швартовки – вертикальные сваи, забитые в грунт и выступающие над причалом.
Поворот оверштаг – поворот, при котором судно пересекает линию ветра носом.
Рангоут на парусных кораблях – деревянные или металлические изделия и предметы парусного вооружения: мачты, стеньги, реи, гафель и т. д.
Рей – горизонтальное рангоутное дерево, служащее для крепления парусов и управления ими.
Роговая музыка – музыка, исполняемая роговым оркестром. В него входили охотничьи рога разных размеров, каждый был рассчитан лишь на одну ноту. Такие оркестры были в большой моде с середины XVII по начало XIX века, составлялись они исключительно из крепостных.
Скуфеечка – скуфья, повседневный головной убор православных духовных лиц всех степеней и званий. Представляет собой небольшую круглую черную бархатную шапочку.
Спенсер – короткий, не достигающий талии жакет с длинными рукавами.
Сплесневание канатов – соединение двух тросов вместе.
Струг – плоскодонное гребное судно для перевозки товаров по реке.
Такелаж – все гибкие части вооружения судна: снасти, цепи, металлические канаты у рангоута, служащие для прикрепления частей рангоута и для обращения с парусами. Первый вид такелажа называется стоячим, второй – бегучим.
Транец – кормовая доска.
Увалиться до фордевинда – сменить курс относительно ветра до фордевинда, когда ветер дует в корму.
Фальконет – мелкокалиберная пушка.
Фальшфейер – сигнальный огонь.
Фишю – небольшая кружевная косынка, повязанная на груди и несколько прикрывавшая декольте.
Швартовка лагом – швартовка боком, вдоль причала.
Шверт – деревянный или металлический щит, опускаемый с борта для увеличения способности сопротивляться дрейфу.
Шлафрок – мужская или женская просторная домашняя одежда, обычно подпоясанная витым шнуром с кистями на концах.
Шхерный флот – флотилия из парусно-гребных судов, приспособленных или построенных специально для операций в шхерах.
Эспланада – открытое незастроенное пространство между крепостью и городскими строениями в предместье, шириною около 400–500 м. Она устраивалась для того, чтобы к крепости нельзя было приблизиться незамеченным, а также для удобства действия при вылазках гарнизона Цитадели.
Читать бесплатно другие книги:
