Всё предельно Кинг Стивен

12

Доктор Уэнтуорт пришел ко мне на следующий день, в тренировочном лагере он был большой шишкой, и действительно извинился. Говорил со мной очень любезно, мило улыбался, но что-то в выражении его лица подсказало мне, что мистер Шарптон перезвонил ему через две минуты после разговора со мной и крепко взгрел.

Доктор Уэнтуорт повел меня на лужайку за основным зданием, ухоженную, зеленую, и извинился за то, что не полностью держал меня в курсе. Тест на эпилепсию на самом деле был тестом на эпилепсию (одновременно проводилось и трехмерное сканирование мозга), но, поскольку большинство субъектов по ходу впадали в гипнотический сон, они обычно пользовались этим обстоятельством для того, чтобы ввести некоторые «базовые инструкции». В моем случае речь шла об информации о компьютерных программах, которыми мне предстояло пользоваться в Коламбия-Сити. Доктор Уэнтуорт спросил, есть ли у меня еще вопросы. Я солгал, ответив, что нет.

Вам, возможно, мое поведение покажется странным, но это не так. Не забывайте, что я много лет проучился в школе, ушел лишь за три месяца до выпускного вечера. Мне встречались учителя, которых я любил, которых ненавидел, но ни одному я не доверял полностью. Я относился к тем ученикам, которые всегда сидят на галерке, если только учитель не рассаживает учеников в алфавитном порядке, и никогда не принимал участия в дискуссиях, которые проходили в классе. Обычно выдавливал из себя: «А?» — если ко мне обращались, но вытащить из меня ответ на вопрос не удалось бы и раскаленными клещами. Мистер Шарптон оказался единственным из встреченных мною людей, сумевшим проникнуть в мир, где я жил, а доктор Уэнтуорт, с его лысиной и остренькими глазками за маленькими стеклами очков без оправы не был мистером Шарптоном. Я скорее представил бы свиней, улетающих на зиму в южные края, чем себя, доверяющего самое сокровенное этого господину и плачущего у него на плече.

И потом, черт возьми, я не знал, о чем спрашивать. В принципе, в Пеории мне нравилось, меня вдохновляли открывающиеся перспективы: новая работа, новый дом, новый город. В Пеории ко мне все прекрасно относились. И кормили, что надо: мясные рулеты, жареная курица, молочные коктейли, все, что я любил. Ладно, к диагностическим тестам душа у меня не лежала, тем самым, которые проводят специальным датчиком-карандашом, подключенным к компьютеру, иногда я чувствовал себя отупевшим, словно мне что-то подсыпали в картофельное пюре (или перевозбужденным, случалось и такое), и еще дважды, как минимум меня погружали в гипнотический сон. Но что с того? Невелика беда в сравнении с маньяком, смеющимся и ревущим, как гоночная машина, который гоняется за тобой с тележкой для продуктов по автостоянке супермаркета.

13

Полагаю, я должен упомянуть еще об одном телефонном разговоре с мистером Шарптоном. За день до моего второго полета на самолете, на этот раз в Коламбия-Сити, где меня встретил мужчина с ключами от моего нового дома. К тому времени я уже знал об уборщиках, о денежном правиле (начинаешь неделю без единого цента — заканчиваешь неделю без единого цента) и кому звонить, если у меня возникнут проблемы (мелкие проблемы, потому что по крупным следовало звонить непосредственно мистеру Шарптону, который считался моим «смотрящим»). Меня снабдили картами, списком ресторанов, маршрутами к кино-комплексу и торговому центру. Я получил все, кроме самого важного.

— Мистер Шарптон, я не знаю, что делать, — звонил я ему из автомата около кафе. В моей комнате тоже был телефон, но я так нервничал, что не мог сидеть на одном месте, не то, чтобы лежать на кровати. Если они по-прежнему подсыпали мне что-то в еду, в тот день их дерьмо не срабатывало.

— Здесь я тебе помочь ничем не могу, Динк, — с ледяным спокойствием ответил он. — Очень сожалею, но не могу.

— Как это? Вы должны мне помочь! Вы завербовали меня, не так ли?

— Давай рассмотрим гипотетический случай. Допустим, я — президент щедро субсидируемого колледжа. Что такое щедро субсидируемый, ты знаешь?

— В котором денег куры не клюют. Я же не дурак, вы знаете.

— Знаю… извини. Итак, я, президент Шарптон, использую часть имеющихся в моем распоряжении средств, чтобы нанять известного писателя преподавателем литературы, а известного пианиста — музыки. Дает ли мне это право указывать писателю, что писать, а пианисту — что играть?

— Наверное, нет.

— Не наверное, а абсолютно. Но, допустим, такое право у меня бы появилось. Если я сказал бы писателю: «Напишите комедию о том, как Бетси Росс трахалась с Джорджем Вашингтоном». Как думаешь, он бы написал?

Я рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать. Умел мистер Шарптон поднимать настроение.

— Возможно. Особенно, если бы вы пообещали ему премию.

— Знаешь, даже если бы он решил сделать приятное президенту колледжа и написал бы эту книгу, скорее всего, получилась бы она очень плохой. Потому что люди творческие далеко не всегда управляют своим талантом. А когда создают лучшие свои творения, вообще не управляют. Просто следуют за ним, закрыв глаза, с криком: «Да-е-е-е-шь!»

— Но какое отношение имеет все это ко мне? Послушайте, мистер Шарптон, я пытаюсь представить себе, что буду делать в Коламбия-Сити, и вижу пустоту. Вы говорили, помогать людям. Улучшать мир. Избавляться от шкиперов браннигэнов. Все это прекрасно, да только я не знаю, как это делается!

— Узнаешь, — ответил он. — Когда придет время, узнаешь.

— Вы говорили, что Уэнтуорт и его парни сфокусируют мой талант. Отточат его. В основном, они только тестировали меня, я даже подумал, что вновь попал в школу. Или все это в моем подсознании? Все на твердом диске?

— Доверься мне, Динк, — ответил он. — Доверься мне и доверься себе.

Я доверился. И доверялся до самого последнего времени. Когда что-то пошло не так. Просто наперекосяк.

Этот чертов Нефф. Все плохое началось с него. И, если уж мне пришлось бы увидеть его фотографию, я бы хотел увидеть ту, на которой он не улыбался.

14

В первую неделю пребывания в Коламбия-Сити я ничего не делал. Абсолютно ничего. Когда появлялись уборщики, я просто уходил в парк, сидел на скамье и мне казалось, что весь мир наблюдает за мной. Когда наступил четверг, то есть пришло время избавляться от лишних денег, я не нашел ничего лучшего, как бросить пятьдесят долларов в мусорорубочную машину. Помните для меня все было внове. Так что вы, наверное, можете представить себе, каким странным казалось мне собственное поведение. Пока я стоял и слушал, как гудит мотор под раковиной, я думал о матери. Если бы она оказалась рядом и увидела, что я делаю, ткнула бы мясницким ножом, чтобы остановить. Я же выбрасывал псу под хвост десять двадцатизначных игр бинго (или двадцать тех, где требовалось полностью закрыть карточку).

И спал я в ту неделю ужасно. То и дело заходил в маленький кабинет, не хотел, но ноги сами влекли меня. Говорят же, что убийц неудержимо тянет на место преступления. Вставал на пороге, смотрел на темный экран компьютера, модем «Глобал виллидж» и потел от чувства вины, раздражения и страха. Потел, даже глядя на чистый, без единого клочка бумаги, стол. Буквально слышал, как стены бормочут: «Нет, здесь никто ничего не делает» и «Где же этот тип, который должен тут работать?»

Мне снились кошмары. В одном раздался звонок в дверь и открыв ее, я увидел на пороге мистера Шарптона. С наручниками.

— Вытяни руки перед собой, динк, — говорит он. — Мы думали, что ты — трэнни, но, очевидно, ошиблись. Такое случается.

— Нет, я — трэнни, — отвечаю я. — Трэнни, но мне нужно немножко времени, чтобы пообвыкнуть. Я никогда не уезжал из дому, не забывайте об этом.

— У тебя было пять лет.

Я в ступоре. Не могу в это поверить. Но где-то в душе сознаю, что это правда. Но ощущениям — дни, но на самом деле прошло пять гребаных лет, и я ни разу не включил компьютер в маленьком кабинете. Если бы не уборщике, на столе лежал бы слой пыли толщиной в шесть дюймов.

— Вытягивай руки, Динк. Не создавай трудностей ни мне, ни себе.

— Не вытяну, — отвечаю я, — и вы меня не заставите.

Он оглядывается, и кто поднимается по ступенькам крыльца? Естественно, Шкипер Браннигэн. В красной нейлоновой футболке, только вместо «СУПР СЭВР» на ней вышито «ТРЭНКОРП». Лицо бледное, но в остальном он в полном порядке. Совсем и не мертвый.

— Ты думал, будто что-то сделал мне, но это не так, — говорит Шкипер. — Никому ты ничего не можешь сделать. Никчемный хиппи.

— Я хочу надеть на него наручники, — говорит мистер Шарптон Шкиперу. — Если он будет мне мешать, переедь тележкой для покупок.

— Всенепременно, — кивает Шкипер, и тут я проснулся от собственного крика, едва не вывалившись из кровати.

15

Через десять дней после приезда в Коламбия-Сити мне приснился другой сон. Не помню, какой именно, но, должно быть, хороший, потому что проснулся я, улыбаясь. Я ее чувствовал, большую, широкую улыбку, растянувшую мои губы. Настроение было, как в то утро, когда я проснулся с идеей, позволившей избавиться от пса миссис Буковски. Почти такое же.

Я натянул джинсы и прошел в кабинет. Включил компьютер, открыл окно с надписью «ПРОГРАММЫ». Одна из программ называлась «БЛОКНОТ ДИНКИ». Я начал с нее, и нашел в ней все мои символы: круги, треугольники, завитушки, ромбоиды, кривульки, сотни других. Тысячи. Может, миллионы. Правильно говорил мистер Шарптон: новый мир, и я вышел на берег первого континента.

Я понял, все, что необходимо, у меня есть, и мой рабочий инструмент — мощный «макинтош», а кусок розового мела. От меня требовалось лишь напечатать обозначение символа, и символ появлялся на экране. Мне созданы все условия для того, что я работал быстро и качественно. Словно река огня потекла в моей голове. Я писал, вызывал на экран символы, с помощью мышки перетаскивал на положенное им место. А в результате получилось письмо. Одно из особых писем.

Но письмо кому?

Письмо куда?

Тут я понял, что значения это не имеет. Несколько мелких корректировок, и очень многих людей это письмо может отправить… хотя предназначалось оно скорее мужчине, чем женщине. Я не мог сказать, откуда я это знаю; просто знал. Решил начать с Цинциннати, потому что именно название этого города первым пришло в голову. С тем же успехом это мог быть Цюрих в Швейцарии или Уотервиль в штате Мэн.

Через «ПРОГРАММЫ» попытался открыть «ПОЧТУ ДИНКИ». Прежде чем компьютер мне это разрешил, я получил напоминание о том, что надо включить модем. Как только модем заработал, компьютер попросил набрать телефонный номер из региона 312. 312 — это Чикаго, и, как я понял, все мои компьютерные контакты пойдут через штаб-квартиру «ТрэнКорп». Меня это не волновало: их дела, я не причем. Потому что нашел свое дело и занимался им.

После того, как компьютер через модем соединился с Чикаго, на экране вспыхнуло:

«ПОЧТА ДИККИ К РАБОТЕ ГОТОВА».

Я нажал на «ПОИСК». К этому времени провел в кабинете уже три часа, только один раз быстренько сбегал в туалет по малой нужде, весь вспотел и чувствовал, что пахнет от меня, как от мартышки в оранжерее. Я не возражал. Нравился мне этот запах. Я отлично проводил время. Разве что не прыгал от счастья.

Я напечатал «ЦИНТИНАТИ» и щелкнул мышкой на окно «ВЫПОЛНЯТЬ».

«В СПИСКЕ ЦИНТИННАТИ НЕТ», —

ответил компьютер. Ладно, не проблема. Попробуем Колумбус, все ближе к дому. И все вышло, господа! Мы попали в десятку.

«В СПИСКЕ ДВОЕ ИЗ КОЛУМБУСА».

Далее шли два телефонных номера. Я щелкнул по верхнему, снедаемый любопытством, но не без страха: мало ли что могло появиться на экране. Появилось ни досье, не профиль, ни, упаси Бог, фотография. Одно-единственное слово:

«МАФФИН»

И что бы это значило?

Но я уже знал. Так звали домашнего любимца мистера Колумбуса. Скорее всего, кота. Я вновь вызвал на экран мое особое письмо, переместил два символа, убрал третий. Сверху добавил «МАФФИН», со стрелкой, направленной вниз. На том и закончил. Больше корректировок не требовалось.

Задавался ли я вопросом, кто хозяин Маффина и чем он привлек внимание «ТрэнКорп? Или что с ним произойдет? Нет. Мысль, что сеансы гипноза, проведенные со мной в Пеории, имели непосредственное отношение к отсутствию интереса к адресату, также не пришла в голову. Я выполнял свою работу, вот и все. Выполнял и чуть не писал в штаны от восторга. Я набрал номер на экране. Звуковая карта компьютера работала, но слова „алле“ я не услышал, только ответный сигнал другого компьютера. И славненько. Жизнь гораздо проще, если из нее исключается человеческий фактор. В этом случае все похоже на фильм, „Ровно в двенадцать часов“. Ты словно кружишь над Берлином в своем надежном „В-52“, смотришь в надежный прицел Нордена, выжидаешь нужный момент для того, чтобы открыть бомбовые люки. В прицел ты видишь поднимающийся из труб дым, крыши заводов, но не людей. Парням, которые сбрасывали бомбы с „В-52“ не полагалось слышать крики матерей, детей которых взрывами разрывало на куски, вот и мне не следовало слышать чье-либо „алле“. И это правильно.

Какое-то время спустя я отключил звук. Он меня отвлекал.

«МОДЕМ НАЙДЕН», —

доложил компьютер, потом высветил новую строчку:

«ПОИСК ЭЛЕКТРОННОГО АДРЕСА ДА/НЕТ»

Я отпечатал «ДА». На этот раз пауза затянулась. Думаю, компьютер вновь связывался с Чикаго, получал все необходимое для того, чтобы обеспечить доступ к электронному адресу мистера Колумбуса. Однако, через тридцать секунд компьютер вновь обратился ко мне:

«ЭЛЕКТРОННЫЙ АДРЕС НАЙДЕН ОТПРАВЛЯТЬ ПОЧТУ ДИНКИ ДА/НЕТ»

Я без малейшей запинки напечатал «ДА». Компьютер высветил:

«ОТПРАВЛЯЮ ПОЧТУ ДИНКИ»

а потом:

«ПОЧТА ДИНКИ ОТПРАВЛЕНА».

Все. Никаких фейерверков.

Я, правда, задался вопросом, а что ждет Маффин?

Вы понимаете. После того, как.

16

В тот вечер я позвонил мистеру Шарптону и сообщил: «Я работаю».

— Это хорошо, Динк. Отличная новость. Настроение улучшилось? — спокойно, как всегда. Мистер Шарптон — что погода на Таити.

— Да, — я пребывал на седьмом небе. То был лучший день в моей жизни. С сомнениями или без них, с тревогами или без оных, я и сейчас в этом уверен. Самый предельный день в моей жизни. Словно река огня текла в моей голове, гребаная река огня, можете вы себе такое представить? — Вы тоже чувствуете себя получше, мистер Шарптон? Отлегло от сердца?

— Я счастлив за тебя, но не могу сказать, что у меня отлегло от сердца, потому что..

— …вы из-за меня и не волновались.

— Именно так.

— Другими словами, все предельно.

Он рассмеялся. Всегда смеется, когда я так говорю.

— Совершенно верно, Динк. Все предельно.

— Мистер Шарптон?

— Да?

— Электронная почта доступна не только адресату. Любой, кто сечет в компьютерах, может сунуть в нее нос.

— В твоем письме есть указание получателю стереть его из всех папок, не так ли?

— Да, но я не могу гарантировать на все сто процентов, что он сотрет. Или она.

— Даже если они не сотрут, с теми, кто случайно прочитает письмо, ничего не случится. Я прав? Потому что письмо… персонифицировано.

— Ну, у кого-то может разболеться голова, но не более того.

— А само письмо выглядит, как галиматья.

— Или шифр.

Он рассмеялся.

— Так предоставим им возможность разгадать его, Динки, а? Предоставим им такую возможность!

Я вздохнул.

— Пожалуй.

— Давай обсудим кое-что более важное, Динк… как тебе все это?

— Просто замечательно.

— Хорошо. Не подвергай сомнению чудеса, Динк. Никогда не подвергай сомнению чудеса.

И он положил трубку.

17

Иногда мне приходилось посылать настоящие письма: распечатывать материалы, почерпнутые в «БЛОКНОТЕ ДИНКИ», засовывать лист в конверт, наклеивать марку и отправлять кому-то куда-то. Профессору Энн Тевиш, Университет Нью-Мексико в Лас-Крусесе. Мистеру Эндрю Неффу, который получал свою корреспонденцию через «Нью-Йорк пост», г. Нью-Йорк. Билли Унгеру, в Стовингтон, штат Вермонт. Письма, они приближали к адресату в сравнении с телефонными номерами. Словно в прицеле Нордена на мгновение возникали лица. Я несу чушь, не так ли? Ты на высоте двадцать пять тысяч футов, никаких лиц там не должно быть и в помине, но иногда одно показывается, на секунду-другую.

Я удивлялся, как университетский профессор может обходиться без модема (или тот парень, который получал корреспонденцию через нью-йоркскую газету), но особо эти мысли меня не занимали. Само собой. Мы живем в современном мире, но, в конце концов, письма не обязательно отправлять исключительно через компьютер. Обычная почта по-прежнему существует. А информацию, которая мне действительно требовалась, я всегда мог почерпнуть из банка данных. Унгер, вот ездил на «тандерберде» выпуска 1957 года. А у Энн Тевиш был любимый человек, может, муж, может, сын, может, отец, по имени Саймон.

Но Тевиш и Унгер являлись исключениями, подтверждающими правило. Большинство людей, которым я отправлял письма, как и тот парень в Колумбусе, пользовались техникой двадцать первого века. «ОТПРАВЛЯЮ ПОЧТУ ДИНКИ», «ПОЧТА ДИНКИ ОТПРАВЛЕНА», очень хорошо, а-ля-у-лю, я вас люблю.

Я мог бы продолжать в том же духе долго, может, всю жизнь, просматривал бы информацию, накопленную в банке данных (никакого плана мне не задавали, не называли списка городов и конкретных целей, я действовал по собственной инициативе… если только все это дерьмо тоже не заложили в мое подсознание, не скопировали на твердый диск), днем ходил в кино, наслаждался отсутствием голоса матери в моем маленьком доме, размышлял о том, что ждет меня на следующей ступени лестницы, о которой говорил мистер Шарпман, да только однажды утром проснулся с торчащим членом. Поработал с часок, бродил по Австралии, но мой член требовал внимания, не давал сосредоточиться. Я выключил компьютер и пошел в «Ньюс плюс», чтобы подобрать журнальчик с симпатичными крошками в прозрачном нижнем белье или наряде Евы.

В дверях столкнулся с мужчиной, который читал «Колумбус диспеч». Сам я никогда не брал в руки эту газету. Зачем? Одно и тоже дерьмо изо дня в день, диктаторы глумятся над людьми, которые слабее их, спортсмены бьются, как львы, играя, в соккер, футбол, хоккей, баскетбол, политики целуют детей и задницы. Другими словами, в основном, пишут про о шкиперах браннигэнах всего мира. Я бы не увидел эту статью, если бы, войдя, случайно взглянул на газетный лоток, потому что поместили ее на нижней половине первой полосы, под сгибом. Но этот гребаный идиот выходил из «Ньюс плюс», раскрыв газету, уткнувшись в нее носом.

В нижнем правом углу я увидел фотоснимок седовласого мужчины, который курил трубку и улыбался. По виду, добродушный парень, возможно, ирландец, глаза, окруженные морщинками, кустистые седые брови. И заголовок над фото, не очень большой, но прочитать можно: «САМОУБИЙСТВО НЕФФА ОСТАЕТСЯ ЗАГАДКОЙ, ПЕЧАЛИТ КОЛЛЕГ».

На секунду-другую я подумал, что могу в этот день и обойтись без «Ньюс плюс», желание смотреть на крошек в нижнем белье пропало, захотелось вернуться домой и поспать. Если бы я вошел, то, скорее всего, купил бы этот номер «Диспеч», ничего не смог бы с собой поделать, а я не знал, хотелось ли мне читать об этом добродушном ирландце, которого я… да нет же, я тут совершенно не причем, не сомневайтесь, я попытался себя в этом уверить. Нефф — достаточно распространенная фамилия, всего четыре буквы, это тебе не Шиттендокус или Хоуркейк, Неффов, должно быть, тысячи, если брать всю страну. Этот не мог быть тем Неффом, которому я отправил письмо, который любил слушать Френка Синатру.

В любом случае, следовало уйти и заглянуть в «Ньюс плюс» дням позже. В завтрашней газете фотоснимка этого парня с трубкой не было. Завтра в нижнем правом углу первой полосы поместили бы фотоснимок кого-то другого. Люди постоянно умирают, так? Люди, которые не суперзвезды и все такое, конечно, известные, но не очень, поскольку их фотографию размечают в правом нижнем углу. И иногда друзей и близких удивляет их смерть, как многих в Харкервиле удивила смерти Шкипера Браннигэна: алкоголя в крови нет, ночь ясная, дорога сухая, суицидальные тенденции отсутствовали.

Мир полон таких загадок, правда, иной раз их лучше и не разрешать. Иногда правильные ответы, вы понимаете, не такие уж предельные. Но силой воли я никогда не отличался. Не могу отказаться от шоколада, хотя и знаю, что он — первый враг моей коже, и в тот день не смог уйти от «Колумбус диспеч». Вошел в «Ньюс плюс» и купил.

Я направился к дому, а потом мне в голову пришла странная мысль. О том, что мне не хочется, чтобы газета с фотоснимком Эндрю Неффа лежала в моем мусоре. Сборщики мусора приезжали на автомобиле, принадлежащим муниципалитету, конечно же, не имели, не могли иметь, ничего общего с ТрэнКорп», но…

Мы с Пагом, когда были маленькими, как-то летом смотрели одно шоу. Оно называлось «Золотые годы». Вы, скорее всего, его не помните. Так вот, один парень там частенько говорил: «Абсолютная паранойя — абсолютная осторожность». Такой у него был девиз. И я с ним полностью согласен.

В общем, я пошел не домой, а в парк. Сел на скамью и прочитал статью, а потом бросил газету в урну. Бросил с неохотой, но, с другой стороны, если мне кажется, что мистер Шарптон приставил ко мне человека, который просматривает все, что я выбрасываю, получается, что я давно уже ку-ку.

Сомнений в том, что шестидесятидвухлетний Эндрю Нефф, обозреватель «Пост» с 1970 года, покончил с собой, не было. Он выпил пригоршню таблеток, которых вполне хватило бы, чтобы отправить его в мир иной, лег в ванну, надел на голову пластиковый мешок, а напоследок перерезал себе вены. И при этом обходил психоаналитиков за милю.

Предсмертной записки он не оставил, вскрытие не показало признаков смертельного заболевания. Коллеги отвергли идею болезни Альцгеймера или раннего старческого маразма. «Я не знаю другого столь умного человека, и он оставался таким до последнего дня, — заявил корреспонденту некий Пит Хэмилл. — Если б он играл в „Риск“, то постоянно выходил бы победителем. Я понятия не имею, почему Энди это сделал». Потом Хэмилл упомянул о том, что Нефф наотрез отказывался «участвовать» в компьютерной революции. Не признавал ни модемов, ни компьютеров, ни программ для проверки орфографии. Дома не держал даже проигрывателя для дисков. По словам Хэмилла, Нефф утверждал, что компакт-диски — творение дьявола. Музыку он любил, но только на виниле.

Этот Хэмилл и еще несколько человек подчеркивали, что Нефф всегда пребывал в неизменно хорошем настроении, вплоть до того дня, когда он сдал последнюю колонку, пошел домой, выпил стакан вина и наложил на себя руки. Обозреватель светской хроники «Пост», Лиз Смит, сказала, что перед уходом Нефф посидел с ней в кафетерии, они съели по куску яблочного пирога, ей показалось, что Нефф немного рассеян, но в остальном такой же, как всегда.

Естественно, рассеян. Будешь рассеянным, получив мое особое письмо со всеми этими кружочками, треугольниками, завитушками, кривульками и еще Бог знает чем.

Колонка Неффа, далее сообщалось в статье, отличалась от остальных материалов «Пост», газеты в высшей степени консервативной. Я не говорю, что они призывали сажать на электрический стул людей, которые три года получали пособие по безработице и по-прежнему не могли найти работу, но наверняка намекали, что и такая точка зрения имеет право на существование. Полагаю, Нефф был тамошним либералом. Колонка его называлось «Всего понемногу» и речь в ней шла об изменении отношения властей Нью-Йорка к юным матерям-одиночкам, предполагалось, что аборт — не всегда убийство, что дома для бедных, возводимые на окраинах — рассадник ненависти. К концу жизни он писал колонки о военных расходах, спрашивал, почему теперь, когда из всех врагов остались одни террористы, нужно вбухивать в армию миллиарды долларов. Говорил, что лучше потратить эти деньги на создание новых рабочих мест. И читатели «Пост», которые распяли бы любого, кто осмелился такое сказать, доброжелательно воспринимали эти идеи в интерпретации Неффа. Потому он писал с юмором. Потому что он умел обаять читателя. Возможно потому, что он был ирландцем и завсегдатаем «Барни стоун».

Вот так. Я пошел домой. Где-то по пути повернул и в результате попал в центр города. Зигзагами переходил с бульвара на бульвар, пересекал автостоянки, и все время видел Эндрю Неффа, усаживающегося в ванну и надевающего на голову пластиковый мешок. Большой, объемом с галлон, какими пользуются, чтобы сохранить свежими продукты, купленные в супермаркете днем или двумя раньше.

Он был веселым. Обаятельным. И я его убил. Нефф прочитал мое письмо, и его содержимое пробралось ему в голову. Судя по тому, что я прочитал в газете, специальным словам и символам потребовалось три дня, чтобы уломать его проглотить таблетки и забраться в ванну.

«Он этого заслужил».

Так отозвался мистер Шарптон о Шкипере и не ошибся… в тот раз. Но заслужил ли Нефф? Что он такого натворил, о чем я не знаю и чего не раскопали газетчики? Растлевал маленьких девочек? Толкал наркотики? Издевался над слабыми, как Шкипер? Бегал за кем-то с тележкой для продуктов?

«Мы хотим помочь тебе использовать твой талант на благо всего человечества», — говорил мистер Шарптон, и, конечно, сие не означало, что я должен отправлять к праотцам человека, который полагал, что министерство обороны тратит слишком много денег на «умные» бомбы. Такая паранойя только для фильмов с участием Стивена Сигала и Жан-Клод Вам-Дамма.

Потом у меня возникла идея… пугающая идея.

Может, «ТрэнКорп» хотела его смерти именно потому, что он высказывал такую точку зрения?

Может, они хотели его смерти, потому что люди, не те люди, начинали думать о том, что он писал.

— Это безумие, — вырвалось у меня, и какая-то женщина, которая разглядывала витрину магазина, обернулась и неодобрительно глянула на меня.

В два часа дня я добрел до публичной библиотеки. Ноги болели, голова раскалывалась. Я все видел этого парня в ванной, с морщинистыми стариковскими сиськами, заросшими седым волосом, от обаятельной улыбки не осталось и следа, ее заменил взгляд, устремленный в никуда. Я видел, как он надевает на голову пластиковый мешок, бубня под нос мелодию песни Синатры (возможно, «Мой путь»), как затягивает тесемки мешка на шее, как смотрит сквозь него, словно сквозь запотевшее окно, чтобы убедиться, что режет вены, а не что-то еще. Я не хотел этого видеть, но ничего не мог с собой поделать. Мой прицел Нордена превратился в телескоп.

Библиотека располагала компьютерным залом, где любой желающий за скромную плату мог выйти в Интернер. Мне пришлось и записаться в библиотеку, но я не возражал. Библиотечная карточка никому еще не мешала, лишний документ, удостоверяющий твою личность всегда мог прийтись очень кстати.

Мне хватило трех долларов, чтобы найти Энн Тевиш и подробности ее смерти. Статья о ней начиналась, когда я это увидел, у меня засосало под ложечкой, в нижнем правом углу первой страницы, потом продолжалась на странице некрологов. Профессор Тевиш была очень милой дамой, блондинкой, тридцати семи лет. На фотоснимке держала очки в руке, словно хотела, чтобы люди знали, что она их носит… но и хотела, чтобы люди видели, какие красивые у нее глаза. От этого мне стало грустно, почувствовал я и вину.

Смерть ее удивительным образом напоминала смерть Шкипера.

Она ехала домой из университета, уже стемнело, может, чуть торопилась, потому что хотела приготовить ужин, но, в конце концов, чего плестись, если дорогая сухая, а видимость прекрасная. Ее автомобиль, с номерными знаками «ФАНАТ ДНК», я это знал, слетел с дороги, несколько раз перевернулся, падая с насыпи. Она была еще жива, когда кто-то заметил горящие фары и нашел ее, но надежды на спасение не было. Она получила травмы, несовместимые с жизнью.

Алкоголя в крови Энн Тевиш не обнаружили, с мужем она жила дружно (детей не было, спасибо тебе, Господи, за маленькие одолжения), поэтому о самоубийстве не могло быть и речи. Всеми помыслами она стремилась в будущее, даже говорила о покупке компьютера, чтобы отметить получение гранта на новые исследования. Она отказывала работать на компьютере с 1988 года: потеряла важную информацию на вышедшем из строя твердом диске, и с тех пор компьютерам не доверяла. Пользовалась ими на работе в случае крайней необходимости, но не больше того.

Коронер причиной смерти назвал несчастный случай.

Профессор Энн Тевиш, биолог-клиницист, находилась на передовых рубежах борьбы со СПИДом. Другой ученый, из Калифорнии, сказал, что ее смерть может удлинить поиски эффективного лекарства на пять лет. «Она была ключевым игроком, — отметил он. — Умная, да, но, кроме того, она, как никто другой умела объяснить поставленную задачу, а такое дано далеко не всем. Энн объединяла людей. Ее смерть — огромная потеря для десятков тех, кто знал и любил ее, но еще большая потеря для дела, которым она занималась».

Без труда нашел я и Билли Унгера. Его фотография занимала первую полосу выходящей в Стовингтоне «Уикли курант», а не ютилась на странице некрологов, возможно, потому, что в Стовингтоне знаменитости были наперечет. Генерал Уильям Унгер, воевал в Корее, за проявленные мужество и героизм его наградили Серебряной и Бронзовой звездами. В администрации Кеннеди служил заместителем министра обороны и в то время был одним из самых ярых ястребов. Убивайте русских, пейте их кровь, берегите Америку ради парада у универмага «Мэйсис» на День благодарения, в таком вот духе.

Потом, когда Линдон Джонсон взял курс на эскалацию войны во Вьетнаме, Билли Унгер резко изменил свои взгляды. Начал писать письма в газеты. Поставил под удар свою карьеру, говоря о том, что войну мы ведем неправильно. Дальше — больше. Заявил, что не следовало воевать во Вьетнаме. А где-то в 1975 году высказался в том духе, что вообще не надо воевать. И большинство вермонтцев с ним в этом соглашались.

Начиная с 1978 года, его семь раз подряд избирали в законодательное собрание штата. Когда в 1996 году группа прогрессивных демократов предложила ему баллотироваться в сенат США, от ответил, что «хочет все обдумать и взвесить свои шансы». Считалось, что он созреет к выходу на национальную политическую орбиту к 2000, максимум, к 2002 году. Да, он старел, но, видать, вермонтцы любят стариков. В 1996 году Унгер не участвовал ни в каких избирательных компаниях (возможно, потому, что его жена умирала от рака), а к избирательной компании 2002 года уже лежал в сырой земле.

Верные сторонники Унгера в Стовингтоне заявляли, что смерть генерала — несчастный случай, что кавалеры Серебряной звезды не прыгают с крыши собственного дома, даже после смерти жены от рака, но остальные резонно указывали, что едва ли Унгер ремонтировал крышу. Не занимаются этим делом в пижаме и в два часа ночи.

Причиной смерти назвали самоубийство.

Да. Конечно. Поцелуйте меня в задницу и идите на небеса.

18

Я вышел из библиотеки с тем, чтобы пойти домой. Но в результате оказался в парке, на той же скамейке. Просидел, пока солнце не опустилось к самому горизонту, а дети и носящиеся за «фрисби» собаки разошлись. В Коламбия-Сити я прожил уже три месяца, но впервые так надолго задержался вне дома. Это грустно, я понимаю. Я думал, что живу, отделался от матери и живу, но на самом деле я всего лишь существовал.

Если люди, определенные люди, приглядывали за мной, их могло удивить столь резкое изменение в установившемся распорядке дня. Поэтому я поднялся, зашагал домой, приготовил обед, что-то там бросил в кипяток, и включил телевизор. У меня полный набор кабельных каналов, включая те, где показывают кинофильмы без рекламы, и я не плачу ни цента. Предельно, не так ли? Я остановился на «Синемаксе». Рутгер Хоэр играл слепого каратиста. Я сидел на диване под репродукцией Рембрандта и смотрел кино. Ничего не видел, но ел приготовленную бурду и смотрел.

Думал о тех, кому отправил письма. Об обозревателе с либеральными взглядами и консервативными читателями. О женщине-профессоре, которая искала лекарство от СПИДа и объединяла других ученых, занятых аналогичными исследованиями. О старом генерале, который изменил свои взгляды на противоположные. Думал о том, что я знаю только эту троицу, и лишь потому, что ни у одного из них не было модема и они не могли получать электронные письма.

Думал я и о другом. Скажем, о том, что можно загипнотизировать талантливого парня, или накачать наркотиками, а может, даже познакомить с другими талантливыми парнями с тем, чтобы он не задавал ненужных вопросов и не совершал ненужных поступков. А как добиться того, чтобы талантливый парень не смог бы убежать, даже если бы ему удалось докопаться до правды? Для этого надо снабдить его всем необходимым, дать все, о чем он может только мечтать, обеспечить ему безбедное, беззаботное существование… жизнь, при которой правило номер один — не оставлять денег, даже карманной мелочи, тратить все, до последнего цента. Какой талантливый парень клюнет на такое? Конечно же, наивный, у которого практически нет друзей, который себя видит полной никчемностью. Который продаст свою талантливую душу за жрачку и семьдесят долларов в неделю, поскольку уверен, что большего не стоит.

Я не хотел больше об этом думать. Попытался сосредоточиться на Рутгере Хоэре, который так смешно изображал слепого, блестяще владеющего приемами карате (если бы Паг сидел рядом со мной,

поверьте, он бы смеялся до слез), чтобы не думать об этом.

Двести, к примеру. Я не хотел думать об этом числе. 200. 10 х 20. 40 х 5. СС, как писали римляне. По меньшей мере двести раз я отвечал «да» на запрос компьютера: «ОТПРАВИТЬ ПОЧТУ ДИНКИ»?

Мне пришло в голову, впервые, словно я, наконец, проснулся, что я — убийца. Массовый убийца.

Да, конечно. Вот к чему все пришло.

На благо человечества? Во вред человечеству? Без разницы для человечества? Кто об этом судит? Мистер Шарптон? Его боссы? Их боссы? И так ли важно это суждение?

Я пришел к выводу, что об этом никто и не думает. Более того, понял, что не могу плакаться (даже себе) насчет того, что меня накачали наркотиками, загипнотизировали или запрограммировали на подсознательном уровне. Правда заключалась в том, что мне нравилось то, что я делаю, нравились ощущения, которые я испытывал, когда составлял особые письма, ощущения, что в голове течет огненная река.

А главное, я делал все это, потому что мог.

— Это ложь, — возразил я… не слишком громко. Точнее, едва слышно прошептал. Они, возможно, и не наставили в моем доме жучков. Я уверен, что не наставили, но осторожность еще никому не вредила.

Я начал это писать… что? Может, отчет. Я начал писать этот отчет в тот же вечер… после того, как закончился фильм с Рутгером Хоэром. Пишу в блокноте, не на компьютере, на обычном английском. Никаких тебе треугольников, кругов, завитушек. Под столом для пинг-понга в подвале на полу снимается одна плитка. Там я и храню мой отчет. Только что я посмотрел, что чего начал его. «Сейчас у меня хорошая работа, — писал я, — так что хмуриться нет причин». Действительно, чего хмуриться, надо петь и веселиться.

В ту ночь мне приснилось, будто я вновь на автостоянке у «Супр Севра». Паг тоже там, в красной футболке супермаркета и шляпе на голове, совсем как у Микки Мауса в «Фантазии», фильме, где Микки играл помощника колдуна. Посередине площадки в ряд выстроены тележки для продуктов. Паг поднимает руку, потом опускает. Всякий раз, когда он это делает, одна тележка начинает катиться, сама по себе, набирает скорость, летит вперед, пока не врезается в кирпичную стену супермаркета. Нам уже набралась целая груда покореженного железа и колес. Впервые в жизни Паг не улыбается. Я хочу спросить, что он делает и что все это значит, но, разумеется, и так знаю.

— Он отнесся ко мне по-доброму, — во сне говорю я Пагу. Естественно, про мистера Шарптона. — Он предельный, действительно предельный.

Паг поворачивается ко мне, и я вижу, что это совсем не Паг. Это Шкипер, и половина головы у него, повыше бровей, у него снесена. Та часть черепа, что осталась, поверху зазубрена, так что кажется, что на голове у Шкипера костяная корона.

— Ты не смотришь в прицел, — говорит мне Шкипер и лыбится. — Ты сам прицел. Как тебе это нравится, Динкстер?

Я проснулся в темной спальне, весь в поту, зажимая руками рот, чтобы подавить крик, так что, похоже, сон этот не очень-то мне понравился.

19

Написание этого отчета — удовольствие маленькое, доложу я вам. Он словно говорит мне: «Привет, Динки, добро пожаловать в реальный мир». Когда я думаю о том, что произошло со мной, первым делом на ум приходит образ долларовых купюр, которые перемалывает мусорорубочная машина. Но только потому, что знаю: легче думать о покрошенных в лапшу купюрах (или о монетах, сбрасываемых в щель канализационной решетки), чем о погубленных людях. Иногда я ненавижу себя, случается, боюсь за свою бессмертную душу (если она у меня есть), а бывает, просто злюсь. «Доверься мне», — сказал мистер Шарптон, и я доверился. Каким же для этого надо быть тупицей? Я говорю себе, что я еще очень молод, в том же возрасте, что и парни, сидевшие за штурвалами «В-52», мысли о которых так часто приходят в голову, а молодым дозволено быть тупицами. Но сам же задаю себе вопрос, а можно ли так рассуждать, когда на кон поставлены человеческие жизни?

И, разумеется, я продолжаю заниматься тем же.

Да.

Поначалу думал, что не смогу, как дети в «Мэри Поппипс» не могли летать по дому, потеряв счастливые мысли… но смог. Как только я садился к компьютеру и река огня начинала течь, забывал обо всем. Понимаете (по крайней мере, я надеюсь, что вы поймете), именно для этого я появился на планете Земля. Разве можно винить меня за деяния, без которых я не могу жить, которые является моей неотъемлемой частью?

Ответ: да. Абсолютно.

Но я не могу остановиться. Иногда сам себя убеждаю: если остановлюсь, хотя бы на день, они поймут, что я в курсе, и уборщики заглянут в мой дом в неурочный час. Не для того, чтобы прибраться: уберут меня. Но причина, конечно, в другом. Я делаю это, потому что превратился в наркомана, вроде тех, кто курить крэк или колются в темных проулках. Я делаю это, потому что меня тянет к компьютеру, потому что, когда я работаю с «БЛОКНОТОМ ДИНКИ», все предельно. Я в ловушке. И виноват во всем тот кретин, что вышел из «Ньюс плюс», развернув гребаную «Диспеч». Если бы не он, я бы по-прежнему видел в перекрестье прицела лишь подернутые облаками дома. Не людей — просто цели.

«Ты — прицел, — сказал мне во сне Шкипер. — Ты — прицел, Динкстер».

Это правда. Я знаю. Ужасная, но правда. Я — всего лишь инструмент, окуляр, через которые смотрит настоящий бомбардир. Всего лишь кнопка, которую он нажимает.

Какой бомбардир, спросите вы?

Да перестаньте, не надо задавать глупых вопросов.

Я думал о том, чтобы позвонить ему, но, боюсь, этот звонок дорого мне обойдется. Или нет? «Звони мне в любое время, Динк, хоть в три часа ночи». Вот что сказал мне этот человек и, думаю, на полном серьезе. Насчет этого, во всяком случае, мистер Шарптон не лгал.

Я думал о том, чтобы позвонить ему и сказать: «Знаете, что причиняет мне самую сильную боль, мистер Шарптон? Вы говорили, что я смогу сделать мир лучше, избавляя его от таких людей, как Шкипер. Но беда в том, что вы и иже с вами — те самые Шкиперы».

Само собой. А я — тележка для продуктов, с которой они гоняются за людьми смеясь и ревя, как гоночный автомобиль. Опять же, работаю я задешево… по бросовым ценам. Уже убил больше двухсот человек, и во сколько это обошлось «ТрэнКорп»? В маленький домик в третьесортном городишке в штате Огайо, семьдесят долларов в неделю, «хонду». Плюс кабельное ти-ви. Не забывайте об этом.

Я постоял, глядя на телефонный аппарат, потом положил трубку. Не смог ничего этого сказать. Позвонить и произнести эти слова — все равно, что надеть на голову пластиковый мешок, затянуть тесемки и перерезать вены.

Так что же мне делать?

Господи, что же мне делать?

20

Прошло две недели с тех пор, как я последний раз доставал блокнот из-под плитки в подвале, чтобы сделать новую запись. Дважды я слышал, как по четвергам поднималась крышка щели для почтовой корреспонденции, во время сериала «Пока вертится мир», и шел в прихожую, чтобы взять деньги. Дважды превращал бумажные деньги в лапшу, а мелочь высыпал в щель канализационной решетки, пряча руку за синим ведром из пластика, который допускает переработку. Однажды сходил в «Ньюс плюс», с тем чтобы купить «Вариэйшн» или «Форум», но увидел заголовок в «Диспеч», от которого все мысли о сексе как ветром сдуло. «ПАПА УМИРАЕТ ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА».

Неужели я? Нет, трагедия произошла в Азии, куда Папа отправился с очередной миссией мира, а я последние несколько недель не выходил за пределы Северо-Востока США. Но это мог быть я. Если бы на прошлой неделе заглянул в Пакистан, скорее всего, смерть Папы легла бы на мою совесть.

Две недели, прожитые в кошмаре.