Небо в алмазах Галкин Анатолий

Ван Гольд понимал, что радость в ее глазах не из-за него и не из-за устриц. Тут не обошлось без цепких рук Винсента. Но Ольга о нем не говорила, а Пауль делал вид, что ни о чем таком не знает.

На последних переговорах с Виктором ювелиру удалось убедить его не форсировать события и не расширять производство немедленно. Они договорились ежемесячно удваивать поставки. Если так, то к Рождеству Ольга привезла бы более трехсот камней.

Такого наплыва двадцатикаратных бриллиантов рынок не выдержит. Он задрожит, зашатается и через месяц рухнет.

Но время Пауль выиграл. Винсент должен спешить, но может не торопиться.

Ван Гольд открыл сейф и выложил перед Ольгой доллары. Десять тугих упаковок.

В ответ она игриво отвернулась, расстегнула джинсы и из каких-то потайных карманов извлекла два пакетика. В каждом по десять прозрачных фасолин. Таких же, как и раньше.

Обмен произошел! Ольга сгребла сто тысяч баксов в рюкзачок и поспешила к своим туристам, а Пауль смахнул алмазы в шкатулку. До лучших времен. Но времена пришли не просто худшие, а хуже некуда.

Через неделю, начав огранку первого камня, Ван Гольд занервничал. Он не хотел верить, но по преломлению света в первой грани стало ясно, что это не алмаз… Дальнейшие анализы подтвердили – все двадцать камней из горного хрусталя. И все изумительно, ювелирно обработаны под те искусственные алмазы.

Пауль встречал любые виды фальшивок. Но подделок под выращенные кристаллы не попадалось. Такого никому в голову не могло придти! Это нонсенс!

Дрожащими руками ювелир с трудом набрал на телефоне длинный номер:

– Винсент, у меня катастрофа. Последние двадцать камней оказались хрустальной фальшивкой. Не могу понять, что произошло и на каком этапе… Виктору я сообщу, а ты присмотри за Ольгой. Она может оказаться крайней, а жаль… Ты береги ее, Винсент.

* * *

Начало разговора не предвещало ничего хорошего. Уж слишком хорошо Малыш знал характер своего шефа. Если Чуркин в начале разговора улыбается, то в конце жди не просто разноса, а бури с громом и молниями.

Чуркин не сел в свое огромное кресло, а медленно ходил за ним вдоль стены. Пять шагов туда, пять обратно. Как крыса в клетке. Двигался он мягкими шагами, чуть согнувшись, держа короткие ручки перед собой.

– Я доволен, Малыш. Утром меня очень порадовал Аркадий. Принес все документы на квартиру и сказал, что там уже начали ремонт… Может Аркаша работать, если его припугнуть!

Малыш невнятно поддакнул, пожал плечами и добродушно улыбнулся. Жесты настолько неопределенные, что могли пониматься как угодно.

– Вот я и говорю, Малыш, что повезло вам с этой актрисой. Где она сейчас?

– Так она на кладбище! Убита кем-то. Потом похоронена.

– А у меня другие сведения. Доброжелатель сообщил, актриса жива, а там, в земле совсем другая… Это так!?

– Не может быть, Василий Иванович! Я, конечно, в лицо эту актрису не знал, но при убитой были документы на имя Веры Заботиной. А потом ее знакомые в морге опознали.

– Документы! Опознание! Я что, не знаю ваших ментовских штучек? Я не лох… Значит так, Малыш. Я уверен, что ты знаешь, где она. Сам завел дело в тупик. Теперь действуй.

– Как?

– Кардинально.

– Это как?

– Умерла, так умерла… Возьми у Брагина неучтенный ствол и действуй.

– Брагин не даст без вашей записки.

Чуркин, наконец, сел за стол, черканул на большом листе несколько слов и протянул его Малышу, бывшему оперу Петру Колпакову. Потом он как-то сразу уткнулся в бумаги, показывая, что аудиенция закончена.

Уже в дверях Петр услышал прощальный привет шефа:

– Неделю тебе даю, Малыш. Иначе придется другим разбираться. И с ней, и с тобой…

Перед тем, как взять у начальника охраны Брагина пистолет, Колпаков заскочил в бухгалтерию, потрепался с девочками и между делом ксерокопировал записку Чуркина. Никаких планов у него пока не было, но бумажка эта могла когда-нибудь пригодиться…

В отделе кадров сидел настоящий кадровик – шестидесятилетний сухарь в толстых очках.

Петр захлопнул за собой дверь и повернул ключ. Это озадачило кадровика, но не испугало.

– Что вы хотите, товарищ Колпаков?

– Хочу срочно уволиться.

– Пишите заявление. Я отнесу Чуркину и через две недели…

– Вы не поняли. Я срочно хочу.

– Без резолюции начальства не могу.

– Так есть у меня резолюция.

Петр неторопливо вытащил «Вальтер», только что полученный у Брагина. Осторожно передернул затвор и направил ствол на кадровика. Старик поправил очки, поглядел на черную дырочку в стволе и констатировал:

– Резолюция разборчивая… Что в трудовой книжке будем писать?

– Пиши – по собственному желанию. Так оно и есть… А Чуркину передай, что уволился, мол, Колпаков и просил его не беспокоить. Опасно для жизни!

Уходя, Петр выдернул телефонный провод и на всякий случай запер кабинет снаружи. Он понимал, что это лишнее. Кадровик был спокоен потому, что все делал по инструкции. А его неписаные правила гласили: если на тебя наставили «Вальтер», то надо выполнить все требования, проводить налетчика, выждать десять минут и только после этого поднимать шум.

… Через десять минут бывший опер, бывший охранник ювелирной фирмы господина Чуркина был уже в метро. А если ты смешался с подземной толпой, то ищи ветра в поле…

* * *

В городе никогда нет такой тишины. Даже глубокой ночью где-то вдали со скрипом тормозит запоздавший лихач, ухают двери лифта в соседнем подъезде, журчит вода в трубах. Все это и многое другое сливается в характерный городской звон, который после полуночи лишь притихает, но никогда не исчезает.

А в деревне Раково тишина обволакивала. В первые дни ушам чего-то не хватало. Казалось, что на них ватные подушки. Но потом приходила привычка, а за ней блаженство и радость от тишины…

До зимы было еще далеко, но вечерами стало прохладно и Вера стала вспоминать о любимых свитерах и куртке, оставленной в комнатке на Арбате.

У Наташи была запасная телогрейка и другие вещи. Всё несуразное, но достаточно теплое. И возможно, Вера не поехала бы в Москву, но оказалось, что без документов жить очень неуютно. Даже здесь, в богом забытой деревеньке Раково, которая – бывшее Дураково…

Завтра утром Верочка должна была десять верст пилить до ближайшего автобуса, который ходил по собственному расписанию. А оно менялось ежедневно.

Понятно, что восстановление документов займет не одну неделю. Даже если подмазать нужных чиновников. А значит, предстояла недолгая, но разлука.

Прощальное застолье по набору продуктов не отличалось разнообразием, но все было разложено по тарелочкам с ресторанным шиком. На дышащую паром картошку выложены полоски жареного бекона, желтизну квашеной капусты оттеняли брусочки свеклы и зелень витиевато порезанных соленых огурчиков.

Но торжественность столу придавала бутылка вина – адской смеси из яблочного сока, меда и самогона от деда Макара.

Разговор шел веселый. Поездка в Москву не предвещала больших сложностей. Если документы не остались в арбатской квартире, то придется идти в милицию, писать заявление об утере паспорта, улыбаться, раздавать взятки и ждать. Все это долго, но не опасно.

Когда выключили свет и разлеглись по кроватям – спать не хотелось. Шутливые разговоры, ожидание разлуки и доза самогона – все это вместе создало романтическое настроение. Захотелось излить душу, поговорить о самом главном, но так откровенно, как на исповеди. Рассказать то, что от самой себя скрываешь.

– Знаешь, Верка, я вот тебе все время говорю, что мужиков ненавижу. Так ты мне не верь.

– А я и не верю.

– И правильно! Так хочется настоящей любви. Чтоб семья, муж, дети… И ласки хочется! Не секса дубового, а нежности, слов всяких, поцелуев… Вера, а ты когда первый раз поцеловалась?

– По нынешним временам не очень-то и рано. Сразу после десятого класса. В первые дни каникул… Рассказать?

– Да… Только ты, Вера, не подумай, что я из простого любопытства.

– Я понимаю… Так вот, собрались мы всем классом после экзаменов в поход с ночевкой. Но пошли всего двенадцать человек. Остальных родители не пустили… Двенадцать. Шесть ребят и нас шестеро. Четыре палатки. Две бутылки легкого вина. Танцы у костра.

– Все по парам?

– Да, но пары образовались прямо там. До этого никто ни с кем крепко не дружил. Просто – одноклассники.

– А твой? Ну, с кем ты, Вера, танцевала?

– Его звали Игорь. В школе он, конечно, посматривал на меня, но не больше. Никаких знаков внимания. За косы не дергал, портфель домой не таскал… Начало лета было просто жарким, и в полночь кто-то предложил купаться в реке. Плескались, смеялись, а Игорь предложил мне переплыть на другой берег. Похоже, что в темноте и суматохе никто и не заметил, как мы исчезли… Переплыли, выбрались, прошлись немного. Он сначала взял меня за руку, потом за плечо, обнял, прижал к себе… Это не было поцелуем. Мы прижались губами, даже не разжимая их. Но сколько лет прошло, а эту секунду я так ярко помню. Как вспышка какая-то! И радость – такая добрая, светлая.

– Знаю, Верочка! У меня в первый момент тоже так было. И вспышка и всё такое. Но уже через пять минут все пошло наперекосяк. Он стал делать то, что мне тогда еще не хотелось… А у вас с Игорем дальше что-то было?

– И да, и нет… Я толком не помню, как мы сели на траву. Потом легли, и он оказался на мне. Что-то шептал, целовал щеки, виски, дрожал весь, а потом вскрикнул, обмяк и лег рядом.

– Так значит, у вас всё было!?

– Ничего не значит! Он в плавках был, а я в закрытом купальнике. Как были, так и остались… Игорь сразу таким стеснительным стал, таким виноватым.

– И вы больше не целовались?

– Нет. Переплыли назад, разошлись по палаткам, а утром он боялся смотреть мне в глаза. Такой жалкий был, стеснительный… А потом он с родителями куда-то уехал.

– Завидую я тебе, Верочка. Так романтично у тебя. А я даже ничего вспомнить не могу. Всё было, но всё как-то не так…

Наталья вдруг встала, в темноте прошлепала босыми ногами к окну и распахнула его. В избу ворвался прохладный ночной воздух и свет тысяч звезд.

В городе небо не такое. Оно всегда светлое. Там не то, что Туманность Андромеды, там и Большой Медведицы не найдешь.

Романтичное звездное небо совсем растревожило душу. Наташке стало жалко себя. Стало обидно, что ничего у неё еще толком не было. Стало страшно, что этого не будет никогда.

Она высунулась в окно, выбросила вверх руки и как второсортный трагик заорала:

– Скучно так жить! Счастья хочу! Любви хочу!!

Потом она быстро закрыла окно и обратилась в темный угол, где лежала Вера:

– Позвони Аркадию! Пусть он устроит тебе встречу с Петром, который Малыш.

– И что я ему скажу?

– Напомни обо мне. Намекни, что я одна в деревне. Вспоминаю его, скучаю… Нет, так прямо нельзя! Я же ему не навязываюсь… Ты, Верочка, сама слова найдешь. Ты что угодно ему говори, но только сделай так, чтоб он приехал…

* * *

Арсений очень боялся, что после убийства начнется паника, душевные терзания на манер Раскольникова.

Ничего подобного! Возникло удовлетворение, что очередной этап плана выполнен. Но впереди не менее сложные задачи. Надо работать, работать и еще раз работать!

Теперь у него были деньги. Те сто тысяч баксов, что Ольге вручил Пауль Ван Гольд, они теперь были у него. Мало, но на первый этап плана достаточно.

А еще у него были двадцать алмазов, которые Ольга должна была передать Паулю… Она сама предложила Арсению изготовить фальшивки, копии из горного хрусталя. Очень умная была женщина.

Арсений договорился о покупке дома в Красково. Мощное кирпичное сооружение больше походило на совхозную контору или на склад. Поэтому-то и продавалась эта недвижимость не так дорого. Основное в цене – земля, участок в десять соток, обнесенный высоченным забором.

В доме уже трудились рабочие, нанятые Арсением. Их задачей было оборудовать всего одну большую комнату: стальная дверь, плотные решетки на окнах, умывальник, туалет… Про себя Арсений называл это помещение – тюрьма для ботаника.

Второй задачей было провести огранку алмазов. Надо еще найти для двадцати крупных бриллиантов подходящую оправу и пристроить их по гораздо большей цене, чем те сто тысяч, которые Ольга привезла из Амстердама… Очень смелая была женщина.

Третья, и самая важная задача – не допустить вывоза ботаника. Если Виктор с компанией запаникует и сбежит вместе с ученым в Сибирь, то вообще всё пропало. Напрасны все жертвы, включая Ольгу… Очень страстная была женщина.

* * *

От метро Вера пошла пешком. Сначала по бульварам, а потом углубилась в череду арбатских переулков.

Она не заметила, но очень соскучилась по городу. Здесь она была в своем мире. В деревне – в гостях, а здесь дома.

Подъезд не изменился. Лифт с трудом и со скрипом поднял ее наверх. Дверь в квартиру оказалась открытой. В коридоре – ведра с краской, пачки с плиткой, мешки с цементом…

Сумочки с документами в ее комнате не было. Там вообще ничего не было. Ни кровати, ни шкафа, ни ее любимых свитеров, ни даже куцего фикуса на окне.

Знакомыми оставались только стены. Обои на них были еще со времен первых пятилеток. Во времена освоения космоса хозяева подклеили новые, но не везде, а только там, где не было шкафов и ковров. Последнюю лепту в настенное творчество внесла сама Вера – часть пространства занимали театральные афиши с ее участием и фотографии.

Пять минут Вера стояла в центре своей комнаты как памятник. И голова ее была как из бронзы. В том смысле, что в ней не рождалось ни одной мысли, ни одной эмоции.

Только подойдя к окну и увидев дом, где прошла первая брачная ночь Пушкина и Натали, Верочка начала что-то понимать. А, поняв, заплакала.

Раз за эти недели всех выселили и начали ремонт, значит на нового хозяина оформлена вся квартира. Продано все, включая и ее комнату. Когда, как, кем – это все другие вопросы. Сейчас она даже поставить их не может. Кто будет слушать ее, беспаспортную?

Взгляд Верочки скользнул по фотографиям на стене. Там было множество знакомых, коллег по театру, но почти не было друзей. Не было тех, кто бросил бы все свои дела и стал помогать ей.

Гримерша Оксана – это верная подруга, но она ничего не может. Ни связей, ни напора… Лев Бармин – этот может, но он отрезанный ломоть. Они разошлись напрочь, хотя и не поссорились. Может обратиться к нему? Уж очень повод очевидный.

Только сейчас Верочка поняла Наталью. Поняла, о чем та кричала в звездное небо над деревней Раково. Ей хотелось любви не в смысле фаты и марша Мендельсона, не в смысле ласковых речей и интимных телодвижений. Наташке, как и любой женщине, нужно надежное мужское плечо, нужна забота, опора, каменная стена, за которую можно спрятаться. И этот ее громила, которого издевательски называют Малыш, вот он из такой породы. То-то Наталья на него и запала…

До дома Бармина можно было дойти пешком. Верочка шла, еще не понимая, что идет к нему. Кто он ей? Когда-то она считала Левушку своим мужем. Пусть гражданским, но мужем. А оказалось, это не так. Он даже и женихом не был. Так кем он был? Любовником? Нет, этот термин для замужних женщин применяется… Сожителем? Слишком грубо. Бой френдом? Слишком молодежно. Сексуальным партнером? Вот это ближе всего! Только он не партнер, а халявщик…

Чем ближе она подходила к дому Бармина, тем с большей силой разгоралась утихшая было обида и злость. Страстно захотелось сотворить ему какую-нибудь пакость. Рассорить бы его с этой богатой разлучницей. Расстроить их свадьбу.

С мыслями о гнусной женитьбе Бармина Вера проскочила скверик, за которым начинался его дом.

Подъезд, где жил ее бывший партнер, был окружен сверкающими черными машинами. Но это не ФСБ с обыском. Вокруг дорогих иномарок толпились особи обоего пола, В нарядах, с цветами и многозначительными улыбками.

Совершенно машинально Верочка влилась в эту пеструю толпу. После огородных и прочих деревенских работ в Раково она выглядела белой вороной в группе свадебной элиты. Даже не белой, а какой-то серой и взлохмаченной.

Она не хотела подслушивать, но две дамы неопределенного возраста говорили слишком отчетливо. Не уши же затыкать, в конце концов!

– Лизка опять в своем репертуаре. У нормальных людей жених должен за невестой заезжать, а у этой всё через то самое место. Да еще не ко времени. Будущий муж еще не обут, не одет.

– Нет, Маришка, ты не права. В действиях Елизаветы есть глубокий смысл. Обычно жених берет невесту, а тут она его забирает. Да при этом еще сама его оденет, причешет, платочек чистый в карман положит… Это сигнал на будущую жизнь. Она сразу показала – кто в доме хозяин.

– Возможно, ты и права. Парень на больших деньгах женится. Но противно ждать, пока Лизка своему Льву сопли утирает.

Вера хотела сказать этим фифочкам, что её Левушка совсем не такой. Он благородный, гордый, честный.

Одумалась она быстро. Сначала Верочка вспомнила, что Бармин уже давно не её Левушка. Да и по остальным позициям дамы были правы. Он жадный и мягкотелый предатель. Сволочь он, Лев Бармин!

Решительно войдя в знакомый подъезд, артистка Заботина села в знакомый лифт и поднялась наверх. На площадку со знакомой дверью, которая была полуоткрыта. В любую другую квартиру Верочка не вошла бы без приглашения. Но это почти её семейное гнездышко. Она многократно ночевала здесь и вообще – жила полноценной жизнью.

В коридоре никто не толпился, и в кухне никого не было. Приглушенные голоса слышались только из спальни.

Верочка пошла на звук. Она еще не знала зачем, но пошла.

Крепко скроенная невеста стояла спиной и повязывала Бармину галстук.

До сих пор Верочка только думала, что она переживала чувство ревности. Она ошибалась! Одно дело знать об удачливой сопернице, а другое – видеть, как чужая баба в фате копошится у шеи твоего бывшего любимого! И где? Возле той кровати, на которой он…

Бармин вообще не ожидал увидеть Веру сегодня. Тем более он не ожидал увидеть её с таким лицом. Он отшатнулся и сдавленный галстуком захрипел. В его взгляде отразился ужас, и Елизавете пришлось повернуться к двери.

– Это кто такая? Я тебя, Бармин, спрашиваю! Ты знаешь эту вокзальную шлюху?

– Нет! Не совсем… Пойми, Лизочка, я её знаю, но не в том смысле. Вернее – не до самого конца.

– До какого конца, Бармин? С тобой все ясно… Не дрожите так, милая. Давайте знакомиться. Вы кто такая?

– Я – артистка.

– Так, понятно! Вы Вера?

– Да.

– Вера Злобина?

– Нет. Вера Заботина.

– Это совершенно неважно. Мне о вас следователь говорил. Майор или полковник… А вы действительно встречались с моим женихом?

– Да!

– И в этой спальне вы бывали?

– Да!

– И что вы тут делали?

– Бедная Лиза… Вам рассказать или показать? Левушка, раздевайся. Невеста просит нас продемонстрировать…

Верочка хорошо понимала, что последняя её фраза – хамство чистой воды. Но удержаться она не могла… Она никогда не была базарной бабой. И злой она не была. Она была заботливой, доброй, нежной. Но сейчас она мстила, и это приятно грело душу.

Ей было смешно смотреть, как побледневшая невеста подошла к кровати и развернулась, чтоб поудобней упасть в обморок. Но, раздумав, Елизавета решила вмазать жениху пощечину. Однако, Лев прыгнул и присел так низко, что тяжелая женская рука просвистела над его головой и сшибла высокую хрустальную вазу с белоснежными розами.

Сорвав с себя фату, Лиза плакала и кричала. В потоке неприличных слов встречалось и осмысленное: «Не будет никакой свадьбы! Папа узнает, он тебя в порошок сотрет. Не завидую тебе, Бармин. Ты нищим сдохнешь под забором».

Кульминация спектакля удалась! Верочке только и оставалось завершить свою роль, уходя под аплодисменты зрителей, под крики «Бис»! Для этого нужна хлесткая финальная фраза. В театре ее так и называют – бисовка.

– Счастливо оставаться, господа… Ты, Лиза, можешь забирать этого шкодливого кота. Такое барахло мне не нужно!

Внизу счастливую невесту с женихом нервно ожидала элита общества. Только пробравшись сквозь них Верочка поняла, что ей стыдно… Вдруг Лева с Лизой любят друг друга. Вдруг они станут хорошими и проживут долгую счастливую жизнь. И как они будут вспоминать свой первый день? Это всё из-за зависти. У самой корова сдохла, так пусть и у соседки загнется… Что, отомстила, положила камень на душу и довольна?

Верочка долго размышляла и все-таки решила, что стоит вернуться и извиниться. Стоит сказать, что она желает им счастья, что сама она злая стерва и всё такое…

Но второе пришествие Веры не состоялось. Она опоздала. Толпа возле подъезда загудела, и на крыльце появились молодожены, без пяти минут. Они излучали счастье и сияли, как блины перед Пасхой.

Кто-то заорал стандартное «Горько», и сладкая парочка забабахала такой поцелуй, что удостоились аплодисментов. В восторге были все, кроме Верочки. На неё опять накатила волна ревности. И не волна, а шторм. Девятый вал!

Испугавшись за себя, актриса бежала…

Только на Арбате, недалеко от своего, теперь уже бывшего дома Вера вспомнила, что шла к Бармину, как к важному чиновнику. Шла просить за свою комнатку. Надеялась на помощь или сочувствие…

Теперь не на кого надеяться… А театр! Как же она могла забыть про свой родной храм искусств! Про Семена Марковича Турищева. Нет, они, конечно, расстались не друзьями, но главреж – мужик отходчивый. И синяк под глазом у нег должен был зажить.

Верочка убедила себя, что без Семена Марковича никак нельзя. Они вместе пойдут в милицию, он её опознает, и тогда ей выдадут новый паспорт. Только так!

Она решила зайти в театр не с главного, а со служебного входа. Её же никто не увольнял. И где-то в театре лежит трудовая книжка – единственный её реальный документ.

Верочка не торопилась. Она знала, что сейчас в театре самый разгар репетиции. А когда Семен Маркович в творческом экстазе, то не стоит его тревожить. Хуже будет!

Она обогнула здание театра и вошла во внутренний дворик… Последний раз Верочка была здесь около месяца назад. Тогда после скандала с Семеном, вся мокрая от шампанского она бежала за помощью к Левушке. Сейчас же после скандала с Левушкой она шла за помощью к Семену… Так всё изменчиво в этом мире. Ну, просто кошмар!

Верочка с тревогой приоткрыла дверь в служебный коридорчик. Вглубине на месте вахтера сидела малознакомая женская фигура. Старушка была из новеньких. Они виделись мельком и не больше двух раз. Жаль, но подслеповатая сторожиха могла и не запомнить Веру.

Уже в коридоре начал кружить голову знакомый запах кулис. Он такой своеобразный и такой одинаковый во всех театрах. Цирковой запах – здесь все понятно. А чем пахнет сцена? Влажными досками, красками декораций, гримом, пылью бархатных кресел? Никто не знает, но настоящий театрал пьянеет от этого аромата…

Верочка зажмурилась, вошла и всей грудью вдохнула воздух храма Мельпомены.

Открыв глаза, она замерла и уставилась на доску объявлений. Вахтерша задавала невнятные вопросы, но Верочка ничего не слышала. Она читала собственный некролог под собственной фотографией в траурной рамочке.

С одной стороны – это шок, а с другой… Ей было очень приятно читать про себя такие милые слова. Она и талантливая актриса, и восходящая звезда, и красивая, добрая, отзывчивая женщина. А еще приятно, что её образ навсегда сохранится в сердцах всего коллектива.

Наконец до Веры дошел монотонный вопрос сторожихи:

– Вы что, знали эту?

– Кого?

– Ну, эту Заботину, покойницу нашу.

– Знала…Обидно! Фотография здесь не самая лучшая.

– Так ей-то, Заботиной, все равно. Закопали и забыли.

– Как закопали?!

– Обыкновенно. На кладбище. Ты что, не знаешь, как людей хоронят? Правда, всё в спешке было. Как раз в моё дежурство. Сначала сообщили, что она на лавочке застреленная. Потом милиция прискакала и нашего Семена Марковича в морг увезла.

– В морг?

– На опознание. Так положено… А потом срочно, говорят, хороните… Ты, милая, сходи к ней. А-то и на девять дней её никто не навестил. Сразу покойницу забыли… Вот у меня в журнале адресок её могилки.

* * *

Перед бегством из Москвы Петр Колпаков успел навестить Аркадия. Надо было решить два вопроса. Первое – забрать у риэлтора его старенькую Ладу. Второе – запутать следы.

– Ты, Аркаша, все вали на меня. Это я Заботину искал. А ты квартиру расселял и ни в какое Раково не ездил.

– Почему?

– Потому, что если Чуркин узнает правду, он сначала Веру убьет, потом тебя, потом меня с Наташей. Тебе это надо?

– Все понял! Не был я ни в каком Раково, и знать о нем ничего не знаю. Это ты Заботину нашел, сумку украл и к трупу подкинул. А где ты её нашел, я не знаю.

– Молодец, Аркаша, все на лету хватаешь…

Чем ближе была деревенька Раково, тем у Колпакова больше было уверенности, что все он делает правильно. Далась ему эта Москва! И воздух там грязный и женщины избалованные… В Раково, для Наташи он будет действительно единственным. Не для красивого словца, а потому, что в округе других просто нет.

Колпаков с трудом вспоминал конкретные черты Наташи. За последние дни он столько думал о ней, что в воображении она была яркой русской красавицей. И характер был добрый, покладистый, любящий. Но это всё у той, которую он себе выдумал. А настоящую он просто не знал. Не успел узнать.

При всем своем ментовском характере Петр был стеснителен с женщинами. Понятно, что не со всеми. С преступницами или свидетельницами – нормальные деловые отношения. Если какая знакомая развлечься хочет – нет проблем. Но как только появлялась претендентка на руку и сердце, Колпаков робел, как подросток.

Без явного повода он бы ни за что не поехал к Наташе. А так – деловой визит. Надо предупредить Веру и вывести ее из-под удара. И только заодно пообщаться с той, которая…

Когда на горизонте появилось богом забытое Раково, Колпаков подумал о ночлеге. В избе у Веры нельзя, у Наташи – тем более. Придется найти заброшенный сарайчик.

Лада подкатила к калитке. Петр просигналил, и уже через минуту все его планы насчет сарайчика полетели к черту.

Наталья выскочила в невообразимом деревенском наряде. Она застыла на пять секунд, раскинула руки и бросилась к Колпакову… Он едва успевал отвечать на ее поцелуи и с опаской поглядывал на избу, где жила Вера.

Говорить они начали только минут через десять.

– Скажи, Петя, это Верочка тебе сказала?

– О чем?

– О том, что я жду тебя, что скучаю.

– Нет. А где она?

– В Москве. Она документы потеряла и поехала разбираться.

Колпаков понял, что ситуация сложнее, чем он ожидал. Но она не критическая. В квартире ремонт и Вера первым делом обратится к Аркадию. Надо позвонить – пусть он предупредит ее об осторожности. Пусть она возвращается в Раково. Сам Колпаков понимал, что в ближайшую неделю выехать в Москву не сможет. Ну, не получится и всё тут!

– Петя, я сейчас баньку нам истоплю.

– Хорошо… Но мне надо отъехать на двадцать минут. Вон на ту горку и обратно.

– Зачем?

– В Москву позвонить. Отсюда сотовый не берет, а там нормально.

– Понятно. Только я, Петя, с тобой поеду. Одного не отпущу.

– Почему?

– Боюсь, что уедешь и не вернешься.

– Глупышка. Я же сам приехал. Насовсем… А где ты меня спать положишь?

– В этой избе. Вера ко мне переселилась. У меня теперь две кровати, только они в разных углах стоят.

– А мы их сдвинем!

* * *

Его бизнес шел успешно. Не было резких взлетов, но не было и падений. Устойчивое движение вперед и вверх.

Многие хвалили его. Но он-то знал, что основная заслуга принадлежит его родителям. Отец наградил фамилией, а мать, настоящая югославка – именем, приятным для славянского уха.

Милан Другов! Как звучит? Слышится – милый друг…

Теперь представьте, что человек с таким именем и фамилией возглавляет туристическое агентство, сам принимает клиентов и улыбается им евроулыбкой. И дело сделано! Гость оставит деньги здесь, а не пойдет в другую фирму, где директором какой-нибудь Злобан Вражич.

За долгие годы работы в турбюро Милан вжился в образ простодушного и честного добряка. Он со всеми жил мирно и опасности обходили его стороной.

Понятно, что он не заметил красной девятки, которая приклеилась к нему у самого Турбюро и сопровождала через всю Москву.

Слежка была нахальной и грубой. Профессионалы так не работают. Такую демонстративную форму они называют – «дышать в ухо». Её применяют только тогда, когда наружка специально хочет себя расшифровать перед объектом.

Ничего этого Милан Другов не знал, и знать не хотел. Такие игрушки не для него и его законопослушной фирмы.

На пустынном участке шоссе девятка стала обгонять машину Милана. Потом она начала сдвигаться вправо, подрезая Другова, заставляя его прижаться к обочине и остановиться.

Не успевший еще испугаться Милан притормозил, но в последний момент заметил правый поворот на проселочную дорогу. Он удачно вписался в него, а девятка проскочила дальше по шоссе.

Другов помчался по узкой дорожке. Справа лес, слева лес. Потом начались складские помещения, заборы, свалки. В конце пути – безлюдная стройка. Тупик!