Лицо ее закройте Джеймс Филлис Дороти

2

К ужину дневная суета в Мартингейле вроде бы улеглась. Далглиш и сержант продолжали работать в кабинете, откуда сержант вдруг выныривал переговорить с полицейским, дежурившим на крыльце. Прикатывали таинственные полицейские машины, выгружали пассажиров в полицейской форме, ждали их недолго, а потом увозили. Макси и их гости наблюдали за приездами и отъездами из окон, но ни за кем с полудня не присылали, похоже, допрос закончился на этот день, и обитатели дома могли надеяться, что во время ужина их никто не станет беспокоить. В доме вдруг стало очень тихо, и когда Марта в половине восьмого боязливо ударила в гонг, его звук, бесцеремонно вторгаясь в горестное молчание, показался обитателям дома, чьи нервы и так были на пределе, неестественно громким. Призрак Салли скользнул от дверей к буфету, и когда миссис Макси позвонила и открылась дверь, никто не поднял головы. Настроение самой Марты отразилось на меню, оказавшемся весьма скудным, аппетита ни у кого не было, да и с чего ему было быть. Потом они перешли в гостиную, словно их всех призвал чей-то неслышный голос. Они очень обрадовались Хинксу, увидев, как тот идет мимо окна, и Стивен вышел к нему навстречу. Он был посланцем внешнего мира, одно это успокаивало. Никто ведь не мог обвинить священника в убийстве Салли Джапп. Он, видно, пришел их поддержать и утешить. Но единственным утешением сейчас для Макси могло быть одно – весть, что Салли не умерла, что им просто приснился кошмарный сон и они сейчас проснутся, усталые и измученные от недосыпу, но ликующие, что все это сплошная выдумка. Но коли ждать этого не приходилось, оставалось черпать силы в беседе с человеком, на которого не падала тень подозрения и который мог хоть немного скрасить этот чудовищный день. Они, оказывается, даже шепотом говорили, и когда Стивен окликнул священника, его голос прогремел выстрелом. И вот Хинкс уже с ними – он вошел в гостиную следом за Стивеном, четыре пары глаз вопрошающе смотрели на него, словно ждали приговора, который им вынес окружающий мир.

– Бедняжка, – сказал он. – Бедняжка. Вчера вечером она была так счастлива.

– Вы разговаривали, значит, с ней после праздника? – Стивен не смог подавить требовательные нотки.

– Нет, не после праздника. Я все время путаюсь, когда это было. Такая глупость. Да, вы вот сейчас спросили, и я вспомнил, я с ней вообще вчера не разговаривал, хотя, конечно, видел в саду. В очень красивом белом платье. Нет, я разговаривал с ней в четверг вечером. Мы шли с ней по дороге, и я спросил ее о Джимми. Да, думаю, в четверг. Да, верно, потому что в пятницу я весь вечер был дома. Последний раз я с ней в четверг разговаривал. Она была такая счастливая! Сказала мне о своем замужестве, о том, что у Джимми будет отец. Ну да вы, думаю, все сами знаете. А для меня это было неожиданностью, но, конечно же, я был рад за нее. И вот тебе, пожалуйста. Полиция еще ни до чего не дозналась?

Он оглядел всех вежливо-вопросительным взглядом, не понимая, видно, какое впечатление произвели его слова. С минуту все молчали, потом Стивен сказал:

– Вы, вероятно, тоже знаете, отец, что я просил Салли стать моей женой. Но она не могла сказать вам об этом в четверг. Она тогда еще этого сама не знала. Я ни разу не говорил ей, что собираюсь сделать предложение, покуда не сделал его без двадцати восемь в субботу вечером.

Кэтрин Бауэрз хмыкнула и тут же в замешательстве отвернулась под взглядом Деборы. Хинкс нахмурил брови, но его старческий тихий голос звучал твердо:

– Я путаюсь во времени, за мной это водится, но мы встретились в четверг, я в этом уверен. Я выходил из церкви после вечерни, а Салли проходила мимо с Джимми, он сидел в прогулочной коляске. Я не могу ошибиться – разговор был именно об этом. Может, слова не совсем такие были, но общий смысл такой. Салли сказала, что у Джимми скоро будет отец. Она попросила меня никому не говорить, Я пообещал и добавил, что очень рад за нее. Спросил, знаю ли я жениха, она засмеялась и сказала: пусть это будет сюрпризом. Она была возбуждена и счастлива. Мы совсем немного прошли вместе, я расстался с ней у своего дома, а она, думаю, пошла сюда. Я считал, вы об этом знаете. А что, это так важно? – Инспектор Далглиш скорее всего сочтет, что это важно, – сказала сухо Дебора. – Думаю, вам надо зайти к нему и все рассказать. Тут выбирать не приходится, поверьте. У этого человека сверхъестественный дар извлекать на свет божий неудобные истины.

Хинкс разволновался, но быстрый стук в дверь спас его от необходимости отвечать – появился Далглиш. Он держал маленький, заляпанный грязью пузырек, который был завернут в белый носовой платок.

– Узнаете? – спросил он.

Стивен пересек комнату, взглянул на пузырек, но трогать не стал.

– Да. Это снотворное из аптечки отца.

– Осталось семь таблеток. Подтверждаете ли вы, что исчезли три таблетки после того, как вы положили их в пузырек?

– Естественно. Я же говорил вам. Там было десять таблеток, три грана[12] каждая.

– Спасибо, – сказал Далглиш и снова повернулся к выходу. Когда он взялся за ручку, Дебора спросила:

– Нельзя ли нам узнать, где был найден пузырек? Далглиш взглянул на нее, словно вопрос и в самом деле требовал серьезных размышлений.

– Почему бы нет? Не исключено, что один из вас действительно хочет узнать. Его нашел мой помощник, его кто-то зарыл в газоне, на том месте, где во время праздника обычно ведутся раскопки клада. Вы верно, знаете, что там дерн срезан, причем основательно, должно быть, участники соревнования очень старались. Несколько кусков рядом лежат. Пузырек засунули в норку, придавив дерном. Тот, кто это сделал, предусмотрительно пометил место деревянным именным колышком, который валялся поблизости. Любопытно, что на нем ваше имя, миссис Рискоу. В вашей кружке – какао с наркотиком, ваш колышек служит отметиной для припрятанного пузырька.

– Но что это значит? – спросила Дебора.

– Если кто-нибудь сможет дать мне ответ на этот вопрос, я еще час-два буду в кабинете. – Он учтиво обратился к Хинксу: – Вы, должно быть, мистер Хинкс, сэр. Я хотел повидать вас. Если вас не затруднит, уделите мне, будьте любезны, несколько минут.

Священник оглядел семейство Макси озадаченно и печально. Помолчал, будто хотел что-то сказать. Потом без слов вышел вслед за Далглишем из комнаты.

3

Только в десять вечера Далглиш смог допросить доктора Эппса. Он почти весь день посещал больных – требовавших и не требовавших неотложной медицинской помощи в воскресенье, но они служили ему веским основанием откладывать беседу с инспектором. Если ему было что скрывать, он, безусловно, решил выиграть тактикой. Его вроде бы не было оснований подозревать. Прежде всего трудно было бы найти мотив. Но он был врачом семейства Макси, их близким другом. Он не станет в открытую подвергать представителей закона обструкции, но он вправе иметь свой, нешаблонный взгляд на закон, и у него, если захочет избежать неудобных вопросов, есть лазейка – его профессиональный долг предписывает ему хранить врачебную тайну. У Далглиша и раньше были неприятности с такими типами. Впрочем, волноваться не стоило. Доктор Эппс, казалось, видел в визите инспектора медицинские цели, он пригласил его, весьма радушно, в свой хирургический кабинет, который явно был пристроен позднее к дому георгианских времен, и водрузился на вертящемся стуле возле письменного стола. Далглишу было указано на кресло для пациентов, большое деревянное резное кресло, такое низкое, что в нем вряд ли почувствуешь себя непринужденно и перехватишь инициативу. Он даже ждал, что доктор начнет засыпать его обескураживающими, касающимися его, Далглиша, личной жизни вопросами. И действительно, доктор Эппс, очевидно, решил говорить сам. Да это и устроило Далглиша, который безошибочно угадывал, в каких именно случаях он узнает больше, если будет молчать. Доктор закурил большую, причудливой формы трубку:

– Я вам не предлагаю закурить. Или выпить по поводу нашей встречи. Знаю, что у вас не заведено пить с теми, кто может быть на подозрении. – Он бросил цепкий взгляд на Далглиша – посмотреть, как тот прореагирует, но, не получив ответа, раскурил трубку несколькими мощными затяжками и заговорил: – Не стану тратить впустую вашего времени и говорить, как ужасно случившееся. В голове не укладывается. И тем не менее, кто-то ее убил. Сжал горло и задушил. Ужасно жаль миссис Макси. Девушку, конечно, тоже, но я, естественно, думаю о живых. Стивен позвал меня в семь тридцать. Девушка была мертва, сомневаться не приходилось. Насколько я могу судить, смерть наступила за семь часов до того. Полицейский хирург знает точнее, чем я. Девушка не была беременной. Я осматривал ее на этот предмет и знаю. Но деревенские прежде всего заподозрили именно это. Они всегда готовы услышать самое скверное. Тогда был бы мотив преступления – для кого-то.

– Если уж думать о мотиве, – ответил Далглиш, – давайте начнем с помолвки со Стивеном Макси.

Доктор заерзал на стуле.

– Чушь все это. Парень – болван. У него гроша ломаного нет, кроме того, что он зарабатывает, а это – мизер. Конечно, когда отец умрет, кое-что ему перепадет, но старые семьи живут и держат хозяйство на основном капитале, им и продать-то нечего. Правительство изо всех сил старается, облагая налогами все, что у них есть. А этот прохвост Доход жиреет за счет не поддающихся налогам махинаций. С ума нас сводит! Ну да это не ваша проблема. Можете мне поверить, Макси не в состоянии на ком-нибудь сейчас жениться. А где, он рассчитывал, Салли будет жить? Останется со свекровью в Мартингейле? Дурак всегда сам напрашивается, чтобы его к психиатру отвели.

– Из всего из этого явствует, – сказал Далглиш, – что этот брак был для семейства Макси стихийным бедствием. А следовательно, несколько человек были заинтересованы, чтобы он не состоялся.

Доктор с вызовом перегнулся к нему через стол.

– Ценой убийства девчонки? Чтобы младенец остался не только без отца, но и без матери? За кого вы нас принимаете?

Далглиш не ответил. Факты оставались неоспоримыми. Кто-то убил Салли Джапп. Кто-то, кого не остановило даже присутствие спящего ребенка. Но он отметил, что доктор не отделяет себя от Макси. «За кого вы нас принимаете?» Кому предан доктор Эппс, не оставляет сомнений.

В маленькой комнатке становилось все темнее. Сопя от напряжения, доктор потянулся через стол и включил лампу. Она была на штативе, и он терпеливо ее налаживал, чтобы свет падал на руки, а лицо оставалось в тени. Далглиш почувствовал усталость, предстояло еще уйму дел переделать, пока кончится рабочий день. Он сказал о главной причине своего визита.

– Мистер Саймон Макси ваш пациент, если не ошибаюсь?

– Конечно. Всегда был. Сейчас ему уже не поможешь. Вопрос времени, нужен хороший уход, и только. В основном за ним ухаживает Марта. Да, он мой пациент. Совершенно беспомощный. Прогрессирующий атеросклероз с целым букетом других болезней. Если вы думаете, что он мог забраться наверх и прикончить горничную, вы ошибаетесь. Сомневаюсь, подозревал ли он вообще о ее существовании.

– Но если не ошибаюсь, вы прописывали ему снотворное на протяжении последнего года?

– Хорошо бы не говорили вы это свое «если не ошибаюсь». Вы отлично знаете, что я прописывал. Никто из этого секрета не делал. Не пойму, правда, какое оно имеет отношение к убийству. – Внезапно он напрягся. – Не хотите же вы сказать, что сначала ей дали наркотик?

– У нас еще нет эпикриза, но, похоже, дали.

Доктор не стал прикидываться, что не понимает:

– Плохо.

– Да уж мало хорошего. И есть другие настораживающие детали.

Далглиш рассказал доктору, что снотворное пропало, рассказал, где Салли якобы нашла таблетки, о том, что Стивен сделал с десятью таблетками, о том, что пузырек нашли на лужайке, где искали клад. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Доктор осел на стуле, до того казавшемся слишком миниатюрным для его жизнерадостной, мощной фигуры. Он заговорил низким, дрожащим голосом, и в нем послышались старческие, усталые нотки.

– Стивен не сказал мне. Но из-за этого праздника не было возможности толком поговорить. Может, решил, что от меня мало пользы. Я должен был знать, понимаете? Он не мог позволить себе такую небрежность. Его отец… мой пациент. Я знаю Саймона Макси тридцать лет. Принимал его детей. Врач должен знать своих пациентов, знать, когда им нужно помочь. Я оставлял лекарства – раз в неделю. Даже не всегда заходил к нему в комнату в последнее время. Не видел в этом смысла. Не понимаю, куда смотрела Марта. Она ухаживала за ним, все делала. Должна же была она прознать про эти таблетки. Если Салли сказала правду.

– Трудно представить, что она выдумала. К тому же она показала таблетки. Как я понимающих можно купить только по рецепту врача?

– Конечно. Просто так купить в аптеке нельзя. Это правда. Я не усомнился ни на секунду. А себя я виню. Должен был заметить, что происходит в Мартингейле. Не только с Саймоном Макси. Со всеми.

Значит, он думает, что совершил убийство один из них, подумал Далглиш. Он четко представляет, как разворачиваются события, и ему это не нравится. Его-то тут не большая вина. Он думает, что преступление совершено обитателями Мартингейла. Но твердо ли он в этом уверен? И если да, то кто же из них преступник?

Он спросил, как прошел вечер в субботу в Мартингейле. Рассказ доктора Эппса о том, как Салли выглядела перед ужином, и о том, что Стивен сделал предложение, получился менее эффектным, чем у Кэтрин Бауэрз и мисс Лидделл, но в основном совпал с их рассказами. Он подтвердил, что ни он, ни мисс Лидделл не выходили из кабинета, пока считали деньги, и что он видел, как Салли поднялась по главной лестнице, когда они с хозяйкой дома проходили по холлу к парадным дверям. Он помнит, что Салли была в халате и несла что-то в руках, но что именно – не помнит. Может, чашку с блюдцем, а может, кружку. Он не разговаривал с ней. Это был последний раз, когда он видел ее живой.

Далглиш спросил, кому еще в округе прописываются снотворные таблетки.

– Я должен просмотреть свои бумаги, коль скоро вы требуете от меня точности. Это займет приблизительно минут тридцать. Речь ведь идет не о заурядном рецепте. Я могу вспомнить одного-двух. Может, конечно, еще кого-нибудь. Сэр Рейнольд Прайс с мисс Поллак из приюта святой Марии принимают их, я знаю. Конечно, мистер Макси. Между прочим, а что сейчас с его лекарствами?

– Все снотворные препараты мы изъяли. Как я понял, доктор Макси прописал эквивалент тому, что вы давали. А теперь перед уходом, доктор, я хотел бы переговорить с вашей экономкой.

Прошла целая минута, прежде чем до доктора дошло сказанное. Потом он с трудом поднялся и, бормоча извинения, пошел из кабинета в жилую половину. Там Далглиш получил на свои вполне тактичные вопросы нужные ответы – доктор действительно пришел домой без пятнадцати одиннадцать вечера, а в одиннадцать часов десять минут его вызвали принимать роды. Он и не ждал других ответов. Он мог бы перепроверить это у родственников роженицы, но сомневаться не приходилось – они подтвердят алиби до половины четвертого утра, когда он отбыл из дома миссис Бейнс в Нессинг-форде, счастливой обладательницы своего первенца. Доктор Эппс был занят большую часть субботней ночи тем, что помогал появиться на свет божий новой жизни, а не душил ее в Салли Джапп.

Доктор пробормотал что-то о позднем визите и проводил Далглиша до ворот, накинув на себя – стало прохладно – дорогое, просторное пальто, которое было велико ему по меньшей мере на один размер. Когда они были у ворот, доктор, державший руки в карманах, вдруг воскликнул от удивления и вытащил правую руку – на ладони лежал маленький пузырек. Он был почти полон коричневых таблеток. Двое мужчин какое-то время молча глядели на них. Потом доктор Эппс сказал:

– Снотворное.

Далглиш взял носовой платок, завернул в него пузырек и опустил в карман. Он отметил инстинктивный протестующий жест доктора.

– Это лекарство сэра Рейнольда, инспектор. Не имеет никакого отношения к Макси. Это пальто Прайса, – говорил он, оправдываясь:

– А когда пальто перешло к вам, доктор? – спросил Далглиш.

Снова долгая пауза. Потом доктор, казалось, вспомнил подробности, которые не было смысла скрывать:

– Я купил его в субботу. На церковном празднике. Купил как бы в шутку… Ну как бы мы сговорились… я… и хозяйка.

– А кто это? – спросил неумолимый Далглиш.

Доктор Эппс, не глядя ему в глаза, ответил уныло:

– Миссис Рискоу.

4

Воскресенье словно вырвали из нормального течения жизни, оно тянулось бесконечно, придавленное ужасным наследием, полученным от предыдущей недели; и вот настало утро понедельника, бесцветное и безликое, просто начало дня. Почта была больше обычного – награда за исправный телефон и другие, более незаметные и менее научные методы связи в сельской местности. Должно быть, на следующий день, когда весть об убийстве в Мартингейле дойдет до тех, кто черпает информацию из газет, почта будет еще тяжелее. Дебора заказала полдюжины газет. Что это – инстинктивная самозащита или искреннее любопытство? – подумала мать.

Полицейские по-прежнему оккупировали кабинет, хотя сообщили о своем намерении перебраться в гостиницу «Охотники за луной»[13] в конце дня. Миссис Макси про себя пожелала им приличной еды. Комната Салли была заперта. Ключ был только у Далглиша, он не объяснял никому, почему он частенько туда захаживает, что он там нашел или что надеялся найти.

Лайонел Джефсон приехал рано утром, суетливый, крикливый и бестолковый. Макси надеялись только на то, что он окажется полицейским такой же обузой, какой и им. Как Дебора и предполагала, он совершенно растерялся в непривычной ситуации. Его взвинченность, бесконечные советы и замечания доказывали, что он или сомневается в невиновности своих клиентов, или не верит в возможности полиции. Все в доме вздохнули с облегчением, когда он умчался перед ленчем в город, якобы проконсультироваться с коллегой.

В двенадцать телефон зазвонил в двадцатый раз.

В трубке загудел голос сэра Рейнольда Прайса, отчитывающего миссис Макси:

– Это позор, моя дорогая! Чем там занимается полиция?

– Сейчас, думаю, пытается выйти на след отца ребенка.

– Боже! Зачем? Лучше бы они выяснили, кто убил ее.

– Они считают, что между этими фактами есть связь.

– Чушь у них в голове. Они и у меня побывали. Хотели узнать о каких-то там таблетках, которые Эппс прописал мне. Да это было несколько месяцев назад. Удивительно, что он запомнил. И с чего это они интересовались ими, как по-вашему? Удивительно. Пока что не собираетесь меня арестовывать, инспектор? Это я у него спросил. И знаете, ему понравилось. – Веселый смех сэра Рейнольда неприятно задребезжал у миссис Макси в ухе.

– Представляю, как он вам докучал, – сказала миссис Макси. – Боюсь, что это грустное происшествие много неприятностей всем нам доставит. Они уехали довольные?

– Полицейские? Дорогая моя, полицейские никогда не бывают довольными. Я просто сказал им: вам у меня ничего не найти. Горничные выбрасывают все, что не заперто на ключ. Смешно искать пузырек с таблетками, которые я принимал несколько месяцев назад. Идиотская затея. Инспектор, видимо, полагал, что я должен запомнить, сколько я принял и где остальные. Нет, вы подумайте! Я сказал ему, что у меня есть занятия поинтереснее. Они еще спрашивали о том, что у нас произошло года два назад в приюте святой Марии. Инспектору очень хотелось услышать от меня подробности.

Узнать, почему вы вышли тогда из комитета, ну и так далее.

– А как они до этого докопались?

– Какой-то болван слишком болтлив. Удивительно, как это люди не умеют держать язык за зубами, особенно с полицейскими. Этот малый Далглиш спросил меня, почему вы не состоите в комитете приюта святой Марии, когда практически все в округе под вашим неусыпным оком. Я сказал ему, что вы вышли два года назад из комитета, когда у нас там были неприятности, естественно, он захотел узнать, какие именно. Спросил, почему мы тогда не расстались с Лидделл. Я ответил ему: «Дорогой мой, нельзя выбрасывать женщину на улицу, она же двадцать пять лет проработала. Да и не то чтобы она была действительно нечиста на руку». Это мой принцип. Всегда был и будет. Может, она неаккуратно вела бумаги, путала в счетах, но это не имеет ничего общего с намеренной бесчестностью. Я сказал, что мы пригласили ее на заседание комитета – очень все тихо и тактично было, а потом послали ей письмо, подтверждающее новые финансовые условия, дабы избежать нечеткости. Отвратное письмо, в сущности. Я знал, вы тогда считали, что мы должны передать приют мощному, богатому комитету или какой-нибудь национальной ассоциации матерей-одиночек, вместо того чтобы приют был частным предприятием и существовал на пожертвования; об этом я и сказал инспектору.

– Я считала, что настало время передать трудную работу в руки опытных, знающих людей, сэр Рейнольд, – ответила миссис Макси, проклиная себя за опрометчивость, из-за которой она вновь оказалась втянутой в эту давнюю историю.

– Именно это я и имею в виду. Я сказал Далглишу: «Миссис Макси, безусловно, была права. Я не говорю, что она не права. Но леди Прайс прекрасно справлялась с приютом, она ведь фактически его основала, и, естественно, я не хочу его никому передавать. И так столько мелких независимых учреждений брошено на произвол судьбы. Самое важное – личное отношение. Я не сомневаюсь, что мисс Лидделл совсем запутала счета. Слишком много ей приходится из-за них мучиться. Цифры – не женского ума дело». Он, конечно, согласился. И посмеялся от души.

Миссис Макси имела все основания поверить этому. Картинка складывалась не очень привлекательная. Без сомнения, залог успеха сыщика – способность найти общий язык со всеми. От души позабавившись, Далглиш принялся обдумывать новую версию, миссис Макси не сомневалась в этом ни минуты. Но мисс Лидделл?! Кружки и чашки с питьем на ночь были приготовлены к десяти вечера. После этого мисс Лидделл все время была в поле зрения хозяйки дома. Они вместе стояли в прихожей и наблюдали, как сияющая, ликующая Салли несла кружку Деборы к себе. У мисс Лидделл, может, был бы мотив, если бы за словами Салли что-нибудь стояло, но нет доказательств, что у нее был способ избавиться от Салли и уж тем более – случай воспользоваться им. Миссис Макси, никогда не любившая мисс Лидделл, все-таки надеялась, что полузабытые унижения двухлетней давности умерли в Алисе Лидделл – не очень способной, не очень умной, но по натуре доброй и приветливой.

Тем временем сэр Рейнольд продолжал говорить.

– Между прочим, я не придаю значения диким сплетням, что кружат по округе. Люди любят болтать, так уж они устроены, но как только полиция найдет убийцу, сплетни погаснут. Будем надеяться, что у них дело двигается. Не забудьте дать мне знать, если что нужно будет. И не забудьте получше запереться на ночь. Следующей может оказаться Дебора или вы. И вот еще что. – Голос сэра Рейнольда стал хрупким, в нем послышались заговорщические нотки, миссис Макси пришлось напрячься, чтобы разобрать, о чем он. – Я о мальчике хочу сказать. Милый малыш, я видел его. Любовался им, он сидел в коляске во время праздника. Я подумал сегодня утром, может, мы предпримем что-нибудь. Мало хорошего, коли мать потеряешь. Без отчего дома. Ему ведь нужен уход. Где он сейчас? С кем?

– Джимми отвезли в приют святой Марии. Самый лучший выход. Не знаю, что потом с ним будет. Все еще в себя не пришли, не знаю, подумал ли кто о нем в этой суете.

– Всему свое время, дорогая. Всему свое время. Может, его кто-нибудь усыновит. Надо внести свою фамилию в список претендентов. Я думаю сказать об этом мисс Лидделл.

Миссис Макси не нашлась что ответить. Она была больше осведомлена в правилах усыновления ребенка, чем сэр Рейнольд, и не была уверена, что он самая подходящая кандидатура на роль родителя. Если Джимми будут усыновлять, учитывая трагические события, окажется много желающих. Она вот тоже беспокоится о будущем ребенка. Правда, она об этом не сказала, ограничилась замечанием, что родственники Салли могут усыновить мальчика, и, пока не станут известны их намерения, нельзя предпринимать никаких шагов. Не исключено даже, что найдут его отца. Сэр Рейнольд поднял миссис Макси на смех – какой там отец, но дал обещание ничего не делать второпях. Еще раз постращав ее маньяками-убийцами, он положил трубку. Вот уж поистине второго такого болвана, как сэр Рейнольд, во всей округе не сыщешь, подумала миссис Макси, и с чего это у него душа стала болеть за Джимми?!

Она со вздохом положила трубку и занялась дневной почтой. С полдюжины писем было от друзей, которые, испытывая некую неловкость, выражали свое сочувствие и приглашали отужинать, подтверждая тем самым уверенность в невиновности Макси. Миссис Макси эта поддержка скорее развеселила, чем вселила бодрость. Следующие три конверта надписаны были незнакомым почерком, она нехотя вскрыла их. Может, лучше было бы сжечь их, не вскрывая, но кто знает, что там. Так ведь можно пропустить важное сообщение. К тому же мужественной женщине не следует бояться неприятностей, а Элеонора Макси была женщиной храброго десятка. Но в первых двух письмах не было ничего такого уж неприятного. Одно даже было ободряющим. Оно состояло из трех коротких, отпечатанных на машинке текстов, еще на нем в непонятном соседстве красовались малиновки и розочки, к письму также было присовокуплено, что претерпевший до конца спасется[14].

В письме также содержался призыв содействовать тому, чтобы эта благая весть была услышана, а потому тексты следовало переписать и раздать попавшим в беду друзьям. Большинство друзей миссис Макси делились с ней своими горестями, и все-таки она выбросила письмо в мусорную корзину не без угрызений совести. Следующее письмо было запечатано в конверт, пахнущий сиренью, оно бьшо от некой леди, которая сообщала о своих способностях экстрасенса и готова была за денежное вознаграждение провести сеанс, во время которого придет Салли и скажет имя убийцы. Она была уверена, что сообщение Салли вполне устроит семейство Макси, другими словами, автор письма полагал, что они не знают, кто убийца. На следующем послании была отметка местного почтового отделения, оно сообщало буквально следующее: «Тебе мало было, что ты изводила ее до смерти непосильной работой, грязная убийца!» Миссис Макси внимательно разглядела почерк, но не припомнила, видела ли она его раньше. Почтовый штамп говорил сам за себя, она поняла, откуда эти угрозы. И решила пойти в деревню за покупками.

В маленькой деревенской лавочке было более людно, чем обычно, и по тому, как смолк разговор, когда она вошла, она не сомневалась, о чем тут судачили. Тут были миссис Нельсон, мисс Поллак, старик Саймон с фермы «У плотины», которого считали самым старым в округе, в силу чего он полагал, что имеет все основания не следить за собой, одна-две женщины с соседних ферм, их лица и характеры, если они обладали таковыми, были ей совсем незнакомы. В ответ на ее приветствие собравшиеся пробормотали: «Доброе утро», а мисс Поллак даже добавила: «Сегодня опять чудесный день, не правда ли?», и тут же, глянув торопливо в прейскурант, спрятала вдруг вспыхнувшее лицо за коробками с сухим завтраком. Мистер Уилсон оторвался от своих счетов – он пока что как бы оставался за кулисами – и вышел, как обычно, само почтение, лично обслужить миссис Макси. Высокий, тощий, он смахивал на мертвеца, а на лице его запечатлено было такое отчаяние, что трудно было поверить, что он вовсе не на краю разорения, а владелец вполне процветающей деревенской лавки. До его ушей обычно доходило куда больше сплетен, чем до чьих-нибудь еще в округе, но сам он так редко излагал свое мнение, что его сентенции всегда слушали с величайшим почтением и непременно запоминали. Пока что он хранил молчание по поводу Салли Джапп, но это не означало, что он считает тему недостойной внимания; быть может, это он перед лицом внезапной смерти почтительно смолк. Ясно было, рано или поздно Уилсон вынесет свой приговор, и в округе все очень удивятся, если приговор, вынесенный позднее по всей процедуре именем Закона, окажется иным. Он молча выслушал миссис Макси и начал обслуживать ее – своего самого почетного покупателя, а женщины стайками, невнятно попрощавшись, выползали или, скорее, выметались из лавки. Когда они ушли, Уилсон, оглядевшись с заговорщицким видом, воздел свои водянистые глазки к небу, словно ища благословения Господа, потом перегнулся через прилавок к миссис Макси.

– Дерек Пуллен, – сказал он. – Вот кто.

– Боюсь, я не понимаю, мистер Уилсон, о чем вы. – Миссис Макси не лукавила. Она могла бы добавить, что и особенного желания у нее нет стараться понять его.

– Я ничего не говорил, предупреждаю вас, мэм. Пусть полицейские сами свое дело делают. Но если они станут вам докучать в Мартингейле, спросите их, где прошлой субботней ночью пропадал Дерек Пуллен. Спросите их об этом. Он проходил здесь около двенадцати ночи. Сам видел его из окна спальни.

И Уилсон с довольным видом человека, приведшего окончательный, не подлежащий сомнению довод, выпрямился и в совершенно ином расположении духа принялся заполнять и подсчитывать счет миссис Макси. Она понимала, ей следует сказать, что любое свидетельство, которым он располагает или полагает, что располагает, он должен сообщить полиции, но она не могла заставить себя сказать это. Она вспомнила, каким она видела Дерека Пуллена в последний раз – тщедушный, прыщеватый, в костюме, купленном в магазине уцененных товаров, и дешевеньких ботинках. Его мать была членом «Женского института»[15], а отец работал на одной из ферм сэра Рейнольда, на той, что побольше. Нет, это слишком глупо и несправедливо. Если Уилсон не станет держать язык за зубами, у Пулленов еще до наступления темноты появятся полицейские, и шут их знает, что они там разнюхают. Мальчишка робкий, из него последние мозги вытряхнут, если они у него вообще-то есть. Потом миссис Макси вспомнила, что кто-то был в комнате Салли той ночью. Должно быть, Дерек Пуллен. Если она хочет спасти Мартингейл от дальнейших мучений, ей надо держаться тверже.

– Коли вы располагаете информацией, мистер Уилсон, – сказала она, – думаю, вам надо сообщить ее инспектору Далглишу. Однако следует помнить: вы можете причинить вред очень многим невинным людям, выдвигая такого рода обвинения.

Уилсон принял этот мягкий упрек с величайшим удовлетворением, точно он был тем единственным подтверждением, что было необходимо для его версии. – Он, очевидно, сказал все, что хотел, предмет исчерпал себя.

– Четыре, пять, девять, десять, один фунт один шиллинг. Всего один фунт шестнадцать шиллингов и два пенса, мэм, пропел он.

Миссис Макси расплатилась.

5

Тем временем Далглиш допрашивал в кабинете Джонни Уилкокса, неряшливого двенадцатилетнего коротышку. Он появился в Мартингейле со словами, что его прислал священник к инспектору по очень важному делу. Далглиш принял его с подчеркнутой учтивостью, предложил сесть поудобнее и все подробно рассказать. Он говорил ясно и связно, Далглишу такого интригующего показания еще не довелось услышать.

Оказывается, Джонни со своими соучениками из воскресной школы должен был помогать разливать чай и мыть посуду. К этому поручению он отнесся так, как всегда относятся мальчишки к домашним делам, – как к чему-то унизительному и, откровенно говоря, не очень-то веселому. Правда, потом обещали накормить до отвала остатками с праздничного стола; эти чаепития пользовались всегда популярностью: в прошлом году прискакали несколько охотников помочь и поесть на дармовщину, разделив жалкую добычу с теми, кто потел целый день, только помощь их никому уже не была нужна.

Джонни Уилкокс долго там не отсвечивал – как только пришло достаточно ребят, чтобы он мог незаметно улизнуть, он прихватил два рыбных сандвича, три шоколадных батончика, парочку тартинок с повидлом и отправился на сеновал конюшни Боукока, зная, что сам-то Боукок занят – устроил катание на пони.

Джонни сидел себе мирно на сеновале – жевал гостинцы и читал комикс; сколько времени он там просидел, он сказать не может, помнит только, что остался один батончик, и вдруг услышал шаги и голоса. Значит, не ему одному захотелось тут посидеть тихо-спокойно. Вот, пожалуйста, еще двое явились. Он не стал ждать, полезут они на сеновал или нет, сразу же припрятался – занырнул за большую кипу сена в углу, прихватив с собой шоколадку. Не то чтобы он сдрейфил. Джонни привык все неприятности – и если поркой пахнет, и если в постель рано отправляют – избегать очень просто: он загодя прятался. И на этот раз осторожничал не напрасно. Кто-то лез на сеновал, потом он услышал, как отодвинули дверцу люка. Он притаился и заскучал – всей радости, что шоколадку жевал, старался, чтоб ее хватило, пока незваные гости не отчалят. Их было всего двое, голову на отсечение мог дать, а одной из них была Салли Джапп. Он заметил, как на солнце ее волосы вспыхнули, когда она появилась в люке, но он отполз побыстрее назад, пока она целиком не появилась. Можете не сомневаться. Джонни Салли знал отлично, так что ошибки не было – это он ее и видел и слышал на сеновале в субботу днем. Но мужчину не разглядел и по голосу не признал. А уж как Салли на сеновале появилась, выглядывать из-за кипы сена опасно было: чуть пошевельнешься – шум страшенный может получиться, так что Джонни сидел тихо-тихо. Сеновал был забит, и их голоса почти не слышны были, к тому же не привык он прислушиваться к скучной и непонятной трепотне взрослых, так что и не подумал вникнуть, про что те болтали. В одном Далглиш может не сомневаться – они ссорились, но тихо, о каких-то сорока фунтах говорили, а Салли Джапп под конец сказала, чтобы он взял себя в руки, «следил за светом», и все тогда будет в порядке. Джонни добавил, что говорили-то они долго, но тихо и быстро. Запомнил только эти несколько фраз. Сказать, сколько времени они втроем провели на сеновале, тоже не мог. Ему казалось, целую вечность, у него прямо все тело одеревенело, измаялся от скуки, пока наконец услышал стук дверцы: девушка и ее спутник выбрались с сеновала. Салли – впереди, за ней мужчина. Джонни не выглядывал, пока не услышал их шагов на лесенке. Потом выглянул и заметил руку в кожаной перчатке, задвигавшую люк. Подождал еще несколько минут, потом бегом вернулся в сад на праздник, там его отсутствия никто не заметил. Вот и весь рассказ Джонни Уилкокса о его приключениях в субботу днем; злило, что от Джонни могло быть гораздо больше пользы, повернись все иначе. Будь Джонни чуть отважнее, он разглядел бы мужчину. Будь он постарше или девчонкой, он увидел бы эту тайную встречу в куда более интригующем свете и наверняка бы прислушался к разговору и запомнил побольше, а так отнесся к ней как к помехе, отвлекшей его от вкусной еды. А из этих обрывков трудно пытаться строить какую-нибудь версию. Похоже, он честный парнишка, ему можно доверять, но очень уж легко соглашается, что, может, и ошибся. Ему показалось, что Салли говорила о «свете», но не исключено, что ему это действительно показалось. Ведь он не очень-то прислушивался, с другой стороны, те говорили очень тихо. Ни на минуту не сомневался, что это была Салли, а также в том, что свидание было неприятное. Насчет времени, когда он вышел из конюшни, тоже не был уверен. Чай начался где-то около половины четвертого и продолжался до тех пор, пока все не напились и не наелись. Джонни считал, что сбежал он от миссис Коуп в половине пятого. Сколько прятался в конюшне – не помнил. Ему показалось, очень долго. Пришлось Далглишу довольствоваться вот такими показаниями. Что касается самого свидания, то очень похоже на шантаж, и скорее всего, было назначено второе свидание. Но тот факт, что Джонни не узнал мужчину по голосу, вроде бы дает основания считать, что это был не Стивен Макси или кто-то из местных, мальчишка ведь почти всех местных прекрасно знает. И это по крайней мере подтверждает версию о том, что в событиях участвовал еще какой-то мужчина. Если Салли шантажировала этого человека и он был на церковном празднике, тогда у Макси не такая мрачная перспектива. Далглиш поблагодарил Джонни, предупредил его, что тот не должен никому ничего рассказывать, и отпустил искать утешения в исповеди священнику, а сам стал обдумывать новые показания.