Лицо ее закройте Джеймс Филлис Дороти

1

«Розовый коттедж» на Нессингфорд-роуд радовал глаз: старинная постройка конца восемнадцатого века, скорее всего, в нем жили раньше сельскохозяйственные рабочие, и какой-нибудь проезжавший мимо автомобилист не без основания решил бы, что из него может получиться славный дом, приложи к нему руки. В руках Пуллена он превратился в копию муниципального дома, каких сотни тысяч. Огромная гипсовая овчарка водрузилась на подоконнике, заслонив собой весь оконный проем гостиной. За ней – подхваченные голубой лентой кружевные занавеси спадали изящными складками. Парадная дверь вела прямиком в гостиную. Здесь страсть Пуллена к современному интерьеру вышла из берегов, в результате получилось нечто на удивление раздражающее и нелепое. Одна стена была оклеена обоями – розовые звезды по голубому полю. Противоположная стена просто выкрашена в розовый цвет – в тон звездам. Стулья обиты голубым в полоску материалом, очевидно, специально подобранным в тон обоям. Бледно-розовый волосяной ковер здорово пострадал от шлепавших по нему туда-сюда грязных башмаков. Все – неряшливо, непрочно, непросто, с вывертом. На Далглиша дом произвел гнетущее впечатление.

Дерек Пуллен и его мамаша были дома. Миссис Пуллен прореагировала не так, как это подобает нормальной женщине, когда в дом приходит полиция, расследующая дело об убийстве, – она встретила их потоком слов, словно давно уже поджидала их, никуда из дома не выходила. Фразы накатывали одна на другую. Как она рада их видеть… ее брат – полицейский констебль… может, слышали о нем… Пуллен в Баркинг-вэе… всегда лучше сказать полицейским правду… да нет, им-то нечего особенно сказать… бедняжка миссис Макси… ушам своим не поверила, когда мисс Лидделл сказала ей… дома Дереку сказала, он тоже не поверил… такую приличный человек не выберет… а Макси такие гордые… такая девчонка сама себе беду находит. Пока она лопотала, ее бледные глазки бессмысленно блуждали по лицу Далглиша. В глубине комнаты стоял ее сын, собравшись с духом перед неизбежным.

Итак, Пуллен узнал о помолвке поздно вечером в субботу, полиция уже установила, что вечером он был в Королевском театре, в Стрэтфорде, с компанией со своей работы, на празднике не был.

Далглишу с трудом удалось выпроводить говорливую миссис Пуллен на кухню и задать ее сыну несколько вопросов. Дерек тоже сердито выговаривал матери, чтобы она их одних оставила. Он явно ждал прихода Далглиша. Когда мать сказала, что пришли Далглиш с Мартином, он вскочил со стула с решительным и вместе с тем жалостным видом человека, потратившего все свои скудные душевные запасы на ожидание этой минуты. Далглиш беседовал с ним очень мягко. Словно с собственным сыном говорил, Мартин уже знал эту его манеру. Надежный способ, когда имеешь дело с неврастениками, людьми эмоциональными, особенно если их тяготит чувство вины. Чувство вины, думал Мартин, – забавная вещь. Парнишка этот небось и виноват-то только в том, что пару раз обнял ее да поцеловал, но покоя ведь себе не найдет, пока не выложит все кому-нибудь. С другой стороны, он может быть убийцей. Если так, страх заставит его молчать подольше. Но в конце концов он расколется. Скоро он поймет, что Далглиш – терпеливый, нестрогий, всемогущий заступник, духовный отец, перед которым он жаждет открыться. А потом – другая беда; попробуй застенографируй его бред – начнет себя обвинять, виноватиться. Сам себя выдаст, Далглиш это отлично знал. Сержант Мартин, не отличавшийся сентиментальностью, не раз думал, до чего же у сыщика паршивая работенка.

Но пока что Пуллен вел себя на допросе нормально. Признался, что проходил мимо Мартингейла в субботу поздно вечером. Занимался, готовился к экзаменам и решил перед сном прогуляться. Он часто гуляет поздно вечером. Мать может подтвердить. Он взял конверт из Венесуэлы, найденный в комнате Салли, нацепил погнутые очки и, близоруко щурясь, стал рассматривать нацарапанные даты. Потом тихо сказал, что это он писал. Конверт – от его друга из Южной Америки. Он записал на нем время, когда сможет повстречаться с Салли Джапп. Не помнит, когда отдал его ей, но даты – дни их свиданий в прошлом месяце.

– Она обычно запирала дверь и спускалась к вам по водосточной трубе? – спросил Далглиш. – Не бойтесь выдать ее секрета. Мы нашли отпечатки ее рук на трубе. Что вы делали во время ваших свиданий?

– Пару раз гуляли по саду. А чаще сидели в старой конюшне, что напротив ее комнаты, и разговаривали. – Ему видно, показалось, что на лице Далглиша недоверие, он вспыхнул и сказал, оправдываясь: – Мы не занимались любовью, если вы об этом. Мне кажется, все полицейские подозревают в людях только грязные намерения, но она была не такой.

– А какой? – мягко спросил Далглиш. – о чем вы говорили?

– Да о чем угодно. Обо всем. Ей не хватало приятеля-сверстника. Ей, конечно, несладко жилось в приюте, но там можно было с девчонками пошутить. У нее была поразительная мимика. Я буквально видел и слышал как лопочет мисс Лидделл. Она и о своем доме рассказывала. Ее родители погибли в воину. У нее все по-другому бы сложилось если бы они были живы. Отец у нее преподавал в университете, они совсем не так жили, как ее тетка. Культурно жили., по-другому, в общем.

Далглиш подумал, что Салли Джапп очень любила давать волю воображению, а в Дереке Пуллене она нашла доверчивого слушателя. Но в этих свиданиях было еще что-то, о чем Пуллен предпочел не рассказывать. Девчонка использовала его в каких-то целях. Но в каких?

– Вы приглядывали за ее малышом, когда она ездила во вторник в Лондон накануне смерти?

Это был выстрел в темноте, но Пуллен вроде бы и не удивился, что Далглиш знает об этом.

– Да. Я работаю в муниципалитете и могу, когда надо, взять отгул. Салли сказала, что ей надо поехать в город. Почему бы ей не съездить, подумал я. Может, в кино хочет сходить или по магазинам пройтись Другие же матери могут…

– Странно, что Салли не оставила малыша в Мартингейле, раз ей надо было ехать в Лондон. Миссис Балтитафт, верно, иногда оставалась с ним. Эта конспирация, правда, какая-то неестественная.

– Салли всегда так. Любила секреты. Я думаю, когда она убегала по ночам из Мартингейла, она получала удовольствие от самого этого факта. Иногда мне казалось, что не так-то уж она и радуется нашим свиданиям. Беспокоилась за малыша, ко сну ее клонило. Но ей нужны были эти свидания. Сама мысль, что она убегает из дома, доставляла ей на следующее утро удовольствие.

– А вы не говорили ей, что если о ваших свиданиях прознают, то всыпят вам обоим?

– Мне-то с какой стати? – ответил Пуллен мрачно.

– Вы, по-моему, только прикидываетесь простачком. Готов поверить, что вы с мисс Джапп не были любовниками, потому как думаю, что умею разбираться, когда мне лгут, а когда правду говорят, да и слова ваши совпадают с тем, что я знаю о вас. Но ведь вы вряд ли можете рассчитывать, что другие окажутся столь же понятливыми. Факты истолковываются с точки зрения общепринятых взглядов так, как большинство видит их, особенно в конкретных обстоятельствах.

– Это верно. Раз у девушки незаконный ребенок, она должна быть нимфоманкой.

Парнишка произнес последнее слово неуверенно, будто он только что узнал его и в первый раз применил.

– Видите ли, я сомневаюсь, знают ли они, что это слово обозначает. Может, у людей действительно мерзкие мозги, но просто удивляет, как часто эта мерзость торжествует. Не думаю, что Салли Джапп была до конца откровенна с вами, когда убегала из Мартингейла в конюшни. Наверняка вы тоже об этом задумывались.

– Да, согласен.

Парень убито глядел в сторону, а Далглиш ждал. Он чувствовал, что тот еще что-то хочет ему объяснить, но мучается от своего косноязычия, от того, что не сообразит, как объяснить двум полицейским офицерам, которые и знать-то ее не знали, какая она, Салли, – живая, веселая, бесшабашная. Да это и понятно. Он не сомневался в том, как рассказ Пуллена будет воспринят присяжными заседателями, и радовался, что это уж не его забота – втолковывать дюжине мужиков, что молоденькая, хорошенькая и уже попавшая к судьбе в немилость женщина по ночам выскальзывала из спальни, бросала малыша, хоть и ненадолго, исключительно из любви к задушевным беседам с Дереком Пулленом.

– Мисс Джапп никогда не говорила вам, что боится кого-нибудь, что у нее есть враг? – спросил он.

– Нет. Не больно важная птица, чтоб у нее враги были.

«До субботнего вечера их не было», – подумал Далглиш.

– Она никогда не была с вами откровенна насчет ребенка? Насчет того, кто его отец?

– Нет. – Парнишка в какой-то мере преодолел свой страх, голос его звучал хмуро.

– Она не говорила вам, зачем ей нужно было поехать в Лондон в прошлый четверг?

– Нет. Попросила приглядеть за Джимми, потому что надоело таскать коляску по лесу и хотелось сбежать из деревни. Мы договорились, что она отдаст мне его на станции Ливерпул-стрит. Прихватила с собой складную коляску, и я пошел с ним в парк святого Иакова, а вечером вернул ей малыша, домой мы возвращались порознь. Не хотел давать повод нашим сплетницам языками чесать.

– Вы никогда не допускали мысли, что она влюблена в вас?

– Да я точно знаю, что нет. – Он метнул на Далглиша взгляд и сказал, словно сам этот доверительный вопрос поразил его: – Она даже не разрешала мне дотрагиваться до нее.

Далглиш переждал, а потом спокойно сказал:

– Это не ваши обычные очки? А что с вашими?

Парень сдернул очки и прикрыл стекла руками жалким в своей бессмысленности жестом. Потом, осознав значение этого инстинктивного жеста, полез в карман за носовым платком и сделал вид, будто протирает их.

Дрожащими руками он водрузил очки снова себе на нос, косо, кое-как, и сказал еле слышным со страху голосом:

– Потерял я свои. Вернее, разбил. Чинить отдал.

– Разбил тогда же, когда синяк схватил?

– Да. На дерево налетел.

– Да что вы! На удивление в этих местах деревья опасные. Доктор Макси сказал мне, что поцарапал палец о дерево. Может, это одно и то же дерево?

– Неприятности доктора Макси не имеют ко мне никакого отношения. Не понимаю, о чем вы.

– А я думаю, что понимаете, – сказал Далглиш мягко. – Хочу попросить вас – обдумайте все хорошенько, о чем мы тут толковали, а потом сделаете заявление и подпишете его. Никакого пожара нет. Мы знаем, где вас найти, когда вы нам понадобитесь. А если вы или мама захотите меня видеть, дадите знать. И запомните: кто-то убил Салли. Если не вы, бояться вам нечего. В любом случае соберитесь с духом и расскажите все, что знаете.

Он переждал минутку, но ничего, кроме страха и твердой решимости, в пристальном взгляде паренька не увидел. Потом встал и дал знак Мартину, чтобы тот следовал за ним.

Через полчаса в Мартингейле раздался телефонный звонок. Дебора в эту минуту шла через холл к отцу с подносом, она остановилась, пристроила его на бедро и взяла трубку. Потом заглянула в гостиную.

– Это тебя, Стивен. Дерек Пуллен, – сказала она.

Стивен приехал домой нежданно-негаданно, всего на несколько часов, он не поднял головы от книги, но Дебора увидела, как напряглась его спина.

– Господи, что ему надо?

– Тебя ему надо. Похоже, чем-то обеспокоен.

– Скажи, Деб, пусть отвяжется.

Дебора перевела его фразу на более или менее любезный тон. На том конце провода зазвучали возбужденные, бессвязные слова. Отстраняя трубку, Дебора пробормотала какие-то успокаивающие восклицания и вдруг почувствовала, как к ней подступил приступ истерического хохота, в эти два дня то и дело готовый прорваться наружу. Она вернулась в гостиную:

– Подойди все-таки, Стивен. С ним правда что-то неладное. Ты-то какое к нему имеешь отношение? Он говорит, у него полиция была.

– И все? Не у него одного. Скажи ему, меня она около шести часов мучила. И еще не конец. Скажи, пусть помалкивает и перестанет трепыхаться.

– Может, лучше сам ему скажешь? – ласково спросила Дебора. – Я ведь не твое доверенное лицо и уж подавно не его.

Стивен негромко чертыхнулся и подошел к телефону. Остановившись в холле, чтобы поудобнее взять поднос, Дебора услыхала его торопливые увещевания.

– Хорошо. Хорошо. Скажите им, если хотите. Я не останавливаю вас. Они, не исключено, подслушивают наш разговор… Нет, я не говорил, но это не должно иметь для вас значения… Юный рыцарь, да и только… Дорогой мой, меня совершенно не интересует, что вы скажете им, когда и как, но умоляю, не надоедайте мне со всей этой историей. До свидания.

2

Далглиш и Мартин сидели в небольшом зале гостиницы «Охотники за луной», им было явно не по себе: желудки вроде бы полные, а еда – жвачка какая-то. А их-то уверяли, что миссис Пиггот, державшая со своим мужем гостиницу, слывет радушной хозяйкой – кормит щедро, хотя и просто. Последнее замечание насторожило джентльменов, им столько на своем веку в вечных мотаниях по стране довелось испытать сюрпризов этой самой «простой английской кухни»! Мартин, судя по всему, страдал от нее сильнее. В годы военной службы во Франции и Италии он привык к континентальной кухне, наслаждался которой и во время своих отпусков за границей. Почти все свободное время и все свободные деньги он тратил именно на это. Они со своей веселой, непоседливой женой были заядлыми и неприхотливыми путешественниками, знали, что их примут и вкусно накормят практически в любом уголке Европы. Пока что, как ни странно, их нигде не постигало разочарование. Сейчас, ощущая тяжесть в желудке, Мартин с тоской вспоминал cassulet de Toulouse[18], при мысли о poulard en vessu[19], которую он попробовал в первый раз в скромной гостинице в Ардене[20], у него засосало под ложечкой. Желания Далглиша были куда проще и четче. Он жаждал простой, прилично приготовленной английской еды. Миссис Пиггот особенно пеклась о своих супах. Оно и видно – содержимое суповых пакетиков всегда было хорошо размешано, почти без комков. Она даже экспериментировала с приправами и готовила супы из свежих помидоров (суп оранжевого цвета) и бычьих хвостов (красновато-коричневый), до того густые, что ложка стояла, и до того острые, что обжигало рот и глаза. Вслед за супом были поданы бараньи котлеты, живописно угнездившиеся в картофельном холмике и выложенные по обеим сторонам консервированными бобами, неправдоподобно крупными и светлыми. На вкус они напоминали соевую муку. От них тянулось нечто зеленоватое, имеющее весьма отдаленное сходство с каким-либо овощем и плохо сочетающееся с серой подливой. Затем подали пай с начинкой из яблока и черной смородины, не ведавших о возможности союза меж собой до того, как заботливая рука миссис Пиггот соединила их и, не поскупившись, прикрыла синтетическим кремом.

Мартин усилием воли заставил себя переключиться с созерцания этих кулинарных кошмаров на занимавший их обоих сюжет.

– Странно, сэр, что доктору Макси понадобилось звать Херна, чтобы тот помог ему с лестницей. Ведь с ней справиться крепкому мужчине и одному под силу. Самый короткий путь к старым конюшням по черной лестнице. А он вместо этого пошел искать Херна. Такое впечатление, будто без свидетеля боялся этот труп обнаружить.

– Очень может быть. Даже если не он убил девушку, ему нужен был свидетель когда он входил в комнату, не зная, что его там ждет. К тому же он был в пижаме и халате. Вряд ли это самая удобная одежда для того, чтобы лазить по лестницам и в окна.

– Сэм Боукок подтвердил в основном рассказ Макси. Но это ничего не значит, пока не будет установлено, когда наступила смерть. Однако доказывает, что в одном Стивен не лжет.

– Сэм Боукок любые слова любого Макси подтвердит. Этот человек – находка для адвоката. Помимо его умения говорить мало, но при этом создавать впечатление абсолютной, самой искренней правдивости, он действительно убежден, что никто из Макси не виноват. Вы же слышали его слова. «В этом доме – порядочные люди». Истина, не требующая доказательств. И он не отступится от нее, даже представ перед Всемогущим Богом на престоле Судии. А Олд-Бейли[21] его не пугает.

– Думаю, он даст честные показания, сэр.

– Конечно, ты так думаешь, Мартин. Он бы мне больше по душе пришелся, если бы не смотрел на меня как-то странно – словно немного забавляется, немного сочувствует мне. Такой точно взгляд я замечал у стариков из глубинки. Да ты и сам сельский житель. Уверен, можешь растолковать мне, что он означает.

Без сомнения, Мартин мог, но скрытность была самой доблестной чертой его характера.

– По-моему, он очень музыкальный старик. Проигрыватель у него отменный Забавно что в такой развалюхе – такой отличный современный аппарат, с отличным звуком.

Проигрыватель и полки с долгоиграющими пластинками и правда бросались в глаза в гостиной, в которой почти все предметы были реликвиями прошлого. Видно Боукок к свежему воздуху относился столь же уважительно, как и многие сельские жители. Два крохотных оконца были закрыты, и никаких признаков, что их вообще когда нибудь открывали. Старые-престарые обои с веночками из выцветших розочек. Трофеи и сувениры первой мировой воины – отряд кавалеристов на старой фотографии, медали под стеклом, репродукции грязновато-бурых портретов короля Георга V и королевы.

Семейные фотографии; постороннему вряд ли удалось бы определить степень родства запечатленных на них персонажей. Кто этот серьезный молодой человек с бакенбардами возле своей невесты, девицы, одетой по моде эдуардианского времени[22], – отец или дед Боукока? Хранил ли он память и фамильную верность этим сепиям, на которых застыли группы мужчин в котелках и выходных костюмах и их крепкие плоскогрудые жены и дочери? Над камином висели снимки более позднего периода. Стивен Макси, переполненный гордостью по случаю своей первой прогулки на лохматом пони, рядом несомненно Боукок, хоть он тут и моложе. Дебора Макси (волосы собраны в конский хвост), наклонясь с седла, берет розочку. В скоплении старых и новых предметов сказывалась привычка бывалого солдата бережно хранить свое личное имущество.

Боукок пригласил их в дом с приятной учтивостью. Он ужинал. Хоть он и жил бобылем, на стол он выставил все, как обычно делают женщины, что под рукой было. На нем красовались буханка черствого хлеба, банка с вареньем и ложка сверху, стеклянный с орнаментом кувшин с ломтиками свеклы; другой кувшин – с весенним луком; огурец, аккуратно сложенный в маленькую банку. В центре – миска с салатом-латуком соревновалась за лидерство на этом пиршестве с огромным, домашней выпечки пирогом. Далглиш вспомнил, что дочка Боукока замужем за фермером из Нессингфорда и приглядывает за отцом. Пирог, должно быть, олицетворял самый свежий пример дочерней заботы. Вдобавок к этим разносолам, судя по запаху и по тарелкам, Боукок только что расправился с жареной рыбой и картошкой.

Далглиша и Мартина уютно устроили в тяжелые кресла, стоящие по обе стороны камина, – Даже в этот теплый июльский день в камине был разведен огонек, его слабый белесый пламень почти не был виден в потоке солнечного света, льющегося из окна, обращенного на запад. Им предложили по чашечке чая. После этих церемоний Боукок безусловно счел, что знаки гостеприимства не прошли бесследно, теперь долг его дорогих гостей сообщить, зачем они пожаловали. Он снова принялся за еду, отламывая куски хлеба худыми смуглыми пальцами, машинально, рассеянно отправляя их в рот, молча и сосредоточенно пережевывая. Он не позволял себе лишних замечаний, вдумчиво отвечал на вопросы Далглиша, отчего казалось, что у него просто нет никакого интереса к этой беседе, не то что ему не хочется быть полезным. Он разглядывал обоих полицейских с откровенной усмешкой, оценивающе, и это несколько смущало и очень даже раздражало Далглиша, которому в ляжки впивался конский волос кресла, а от жары пот тек по лицу ручьями.

Неторопливый обмен вопросами и ответами не дал ничего нового, ничего неожиданного. Стивен Макси был здесь в тот вечер. Он пришел, когда передавали девятичасовые новости. Боукок не помнил, когда он ушел. Довольно поздно. Мистер Стивен скорее запомнил. Очень поздно? «Да. После одиннадцати. Может быть, позднее. Может, гораздо позднее». Далглиш сухо заметил, что безусловно мистер Боукок вспомнит более точное время, когда у него будет возможность подумать. О чем они говорили? «Больше слушали Бетховена. Мистер Стивен не очень разговорчив». Боукок так это сказал, словно сожалел, что сам-то он чересчур болтлив, а уж весь мир и особенно полицейские – удручающе болтливы. Ничего нового не выяснилось.

Он почти не видел Салли во время праздника, только к вечеру уже, когда она катала малыша на пони, и потом часов в шесть, когда у мальчишки из воскресной школы шар застрял в ветках вяза и мистер Стивен принес лестницу, чтобы достать его. Салли была рядом, тут же малыш в коляске. Боукок запомнил, что она держала лестницу. А так он ее и не видел. Да, он видел Джонни Уилкокса. Минут десять четвертого или что-то в этом роде. Он выскользнул из палатки, где пили чай, с каким-то подозрительным свертком. Нет, Боукок его не остановил. Уилкокс вполне приличный парнишка. Мальчишки не очень-то рвались помогать с чаем. Боукок сам в юности таким был. Раз Уилкокс сказал, что он вышел из палатки в полпятого, значит, он маленько привирает, вот и все. Парень максимум полчаса поработал. Может, старика и занимало, с чего это вдруг полиция интересуется Джонни Уилкоксом и его провинностями, но виду он не показывал и на все вопросы Далглиша отвечал с одинаковым хладнокровием и напускной искренностью. Он ничего не знал о помолвке мистера Макси и в деревне никаких разговоров не слышал – ни до, ни после убийства.

– У нас есть охотники языками помолоть. Не надо их всерьез воспринимать. Люди они неплохие и хозяева хорошие.

Больше он ничего не сказал. Сомневаться не приходилось: если бы он переговорил со Стивеном Макси и знал, что от него требуется, он куда четче запомнил бы время, когда Макси ушел от него той ночью. А сейчас он был начеку. Но то, что он предан Макси, – очевидно. Они ушли, а он продолжал свою трапезу в гордом одиночестве, взволнованный их визитом, предаваясь под аккомпанемент музыки воспоминаниям.

– Да, – сказал Далглиш. – Не похоже, что нам удастся выудить из Боукока что-нибудь стоящее о Макси. Молодой Макси знал, куда ему пойти, чтобы иметь алиби. Хотя кое-чего мы добились. Коль скоро Боукок не ошибается, а уж он-то наверняка точнее, чем Джонни Уилкокс, встреча на чердаке происходила до половины пятого. И это совпадает с нашими сведениями о дальнейших передвижениях Джапп, включая эпизод в чайной палатке, когда она пришла точь-в-точь в таком же платье, как у миссис Рискоу. До без четверти пять Джапп в этом наряде никто не видел, следовательно, она переоделась после беседы на сеновале конюшни.

– Смешной номер она отколола, сэр. А зачем она ждала именно этого часа?

– Не исключено, что она купила платье для какого-нибудь парадного выхода. Может, во время беседы что-то изменилось, и она больше не зависела от Мартингейла. И потому могла себе позволить последний жест С другой стороны, если она еще до субботы знала, что выйдет замуж за Макси она вольна была позволить себе эту выходку когда взбредет в голову. Любопытное несовпадение в показаниях насчет этого предложения руки и сердца. Если верить мистеру Хинксу – почему бы и нет? – Салли Джапп уже знала, что выходит замуж когда повстречала его в предыдущий четверг. С трудом мне верится, что у нее было два жениха, не такой уж нынче избыток претендентов. А что до романов молодого Макси, то тут тоже есть кое-что любопытное.

Он протянул лист тонкой бумаги, смахивающий на бланк. На нем значилось название небольшого прибрежного отеля.

«Сэр!

Хотя мне приходится беречь свое доброе имя и я не особенно жажду иметь дело с полицией, я сочла своим долгом сообщить вам, что в прошлом году двадцать четвертого мая у нас в отеле останавливался некий Макси с дамой, которую он записал в книге регистрации как свою жену. Я видела фотографию в «Ивнинг Кларион» доктора Макси, замешанного в деле об убийстве в Чадфлите. В Газете сказано, что он холостяк, а это тот самый человек. Я не видела фотографии убитой девушки, потому ничего не могу сказать о ней, тем не менее сочла своим долгом довести вышеизложенное до вашего сведения. Конечно, моя информация может ничего и не прояснить, но мне не хотелось бы оказаться впутанной в неприятную историю, и потому буду вам весьма благодарной, если мое имя останется в тени. А также название моего отеля, который всегда обслуживал весьма почтенную публику. Макси останавливался у нас всего на одну ночь; вел себя очень спокойно, но мой муж считает, что наш долг сообщить вам эту информацию. Пишу вам без всякой предубежденности.

Искренне ваша

Лайли Бервуд (миссис)»

– Эта дама на удивление печется о своем долге, – сказал Далглиш, – правда, трудновато понять, что она имеет в виду под «предубежденностью». Чувствую, что над этим письмом изрядно попотел ее муженек, над формулировочками тоже, но предпочел его не подписывать. Я посылал нашего шустрого юнца Робсона разузнать, что там да как, не сомневаюсь, он получил максимум удовольствия. Да к тому же ему удалось убедить их, что та самая ночь не имеет ничего общего с убийством и что самое лучшее для репутации отеля и для них самих – выбросить эту историю из головы. Хотя все не так-то просто. Робсон захватил с собой несколько фотографий, и они подтвердили одну мою небезынтересную версию. Как вы думаете, кто был соучастником грехопадения Макси?

– Мисс Бауэрз, сэр?

– Именно. А я-то надеялся удивить вас.

– Но кто же еще, сэр, если предположить, что это кто-то из местных. У нас нет никаких оснований считать, что доктор Макси давно крутит роман с Салли Джапп. Почти год прошел.

– Стало быть, вы не склонны придавать этому серьезное значение?

– Просто молодые нынче не относятся к этому так серьезно, как нас учили.

– Грешат-то они столько же, но просто легче относятся к греху. У нас нет оснований думать, что мисс Бауэрз такого же десятка. Ее, наверно, потрясло случившееся. Она не произвела на меня впечатления человека, чуждого условностей, она без ума от Макси и не настолько умна, чтобы скрывать это. Думаю, она спит и видит, как бы ей выйти замуж за Макси, и ее шансы после субботней ночи значительно выросли. Она присутствовала при той сцене в гостиной. Она знала, что ей предстоит потерять.

– Думаете, это еще продолжается, сэр? – Сержант Мартин никогда не мог заставить себя более конкретно формулировать все связанное с грехами плоти. Он такого наслушался и насмотрелся за тридцать лет работы в полиции, что пора бы ему лишиться иллюзий, но человек он был крепкой закалки, к тому же добрый, он так и не поверил, что люди такие злые или такие слабые, какими их постоянно представляли в суде.

– Вряд ли. Этот уик-энд, не исключено, был единственным путешествием в страсть. Может, и совсем неудачным. Может, как вы уже достаточно сурово определили, – минутный каприз. Но это осложняет дело. Любовь, такого рода любовь, всегда осложняет дело. Кэтрин Бауэрз относится к типу женщин, которые говорят своему мужчине, что они готовы на все ради него, и так иногда и оказывается.

– А она знала о таблетках, сэр?

– Никто не сознается, что сказал ей, думаю, она не кривила душой, настаивая, что ничего о них не знала. Ей могла сказать Салли Джапп, но они не очень-то ладили, вернее, насколько я выяснил, они просто не выносили друг друга. Но из этого ничего не следует. Мисс Бауэрз должна была знать, что в доме есть какое-то снотворное и где оно может храниться, знал и Херн.

– Странно, что он остался, а не уехал.

– Думаю, объяснение одно: убийство совершено кем-то из членов семьи, и он не уезжает, чтобы постараться отвести наши подозрения. Он даже, может быть, знает, кто убийца. Если так, боюсь, он не совершит промашки. Я попросил Робсона последить за ним. Его рапорт, если отбросить психологические домыслы – а он очень любит их высказывать, – подтверждает мои ожидания. Вот он. Досье на Феликса Херна. В годы войны – отличные отзывы. Бог знает как он их добился, или же все-таки война добила его. С 1945 года он болтается без дела, немного пишет. Он совладелец издательства «Херн энд Иллингворт». Его дед, Мортимер Херн, основал это издательство. Его отец женился на француженке, мадемуазель Аннет д'Апприус в 1919 году. Этот брак укрепил их материальное положение. Феликс родился в 1921 году. Получил образование в обычных и закрытых дорогих учебных заведениях. С Деборой Рискоу его познакомил ее муж, его школьный товарищ, который был намного его младше, в Мартингейле: судя по словам Робсона, он никогда не видел Салли Джапп до того, как посетил этот дом. У него самого очень приятный домик в Гринвиче, похожий на этот, за хозяйством приглядывает его бывший денщик. Ходят сплетни, что он и миссис Рискоу любовники, но доказательств у нас нет, а из слуги хоть калеными щипцами тащи – не вытащишь ничего. Да я и не знаю, есть ли что выяснять. Миссис Рискоу, конечно же, лгала, когда сказала, что они провели всю субботнюю ночь вместе. Полагаю, Феликс Херн мог бы в принципе убить Салли Джапп, чтобы вызволить Дебору Рискоу из затруднительного положения, но присяжные этому не поверят, да и я тоже.

– Он не держит таблеток?

– Нет. Не думаю, что стоит сомневаться в том, что таблетки, которые подбросили Салли Джапп, извлекли из аптечки мистера Макси. Тем не менее такие таблетки были еще кое у кого. Мартингейлский пузырек могли закопать таким эффектным способом для отвода глаз. По словам доктора Эппса, он выписывал это снотворное – соммейль – мистеру Макси, сэру Рейнольду Прайсу и мисс Поллак из приюта святой Марии. Ни один из этих страдающих бессонницей людей не может сказать с определенностью, сколько у него было таблеток. И неудивительно. Обычно все относятся к лекарствам весьма небрежно. Где это сообщение? Вот оно. О мистере Макси нам все известно. Сэр Рейнольд Прайс. Рецепт он получил в январе этого года, лекарство купил четырнадцатого января у Гудлиффа. У него было двадцать три таблетки в гранулах, говорит, что принял приблизительно половину, а потом бросил. Очевидно, он быстро отделался от своей бессонницы. Логика подсказывает, «что пузырек, найденный в кармане его пальто доктором Эппсом, принадлежит ему. Сэр Рейнольд готов признать это, хотя не помнит, когда сунул пузырек в карман. Не совсем подходящее место для снотворных, но он часто не ночует дома, так что, по его словам, вполне мог второпях положить его в карман. Нам хорошо известен сэр Рейнольд Прайс, местный бизнесмен, cum[23] фермер, позволяющий себе небольшие убытки в сельском хозяйстве, которые он покрывает за счет прибыли со своего бизнеса. Он был вне себя, что кто-то, как он выражался, осквернил Чадфлит-Ньютаун, построив викторианский псевдозамок, да такой уродливый, что удивляюсь, почему никому не пришло в голову основать общество по его охране. Безусловно, сэр Рейнольд – обыватель, но, думаю, не убийца. Правда, у него нет алиби на прошлую субботу, от его слуг мы узнали, что он уехал на машине из дома около десяти вечера и вернулся только рано утром в воскресенье. Сэр Рейнольд чувствует себя таким виноватым, он так сконфужен из-за этой своей отлучки и так явно отмалчивается – как и положено истинному джентльмену, – что, думаю, тут кроется любовная интрижка. А когда мы надавим посильнее и он поймет, что ему грозит обвинение в убийстве, мы скорее всего узнаем имя леди. Он частенько отправляется куда-то на ночь, и, по-моему, эти экскурсии не имели отношения к Джапп. Он вряд ли рискнул бы поехать на своем «даймлере», если бы ему предстоял столь опасный визит в Мартингейл.

Нам все известно о мисс Поллак. Она, пожалуй, к таблеткам относится, как наркоман должен бы относиться к кокаину, но такого редко встретишь. Она долго сражалась с двумя дьяволами – искушением и бессонницей, и в конце концов пыталась бросить таблетки в унитаз, мисс Лидделл отговорила ее от этого и, может, вернула их доктору Эппсу. Доктор Эппс, по словам того же Робсона, не исключает, что она вернула их, но поручиться не может. Их было немного, и опасности они не представляли, к тому же они были в запечатанной упаковке. Чудовищная небрежность, по-моему, но люди так уж устроены. И снотворное не значится в списке DDA[24], к тому же Салли Джапп положили всего лишь три таблетки, и, по здравому рассуждению, они были взяты из мартингейлского пузырька.

– А это вновь возвращает нас к семейству Макси и их гостям.

– Безусловно. И преступник не так уж глуп. Если мы не найдем эти таблетки и не докажем, что кто-то из Макси имел к ним доступ, никакого шанса на то, что мы сможем предъявить обвинение. Легко представить, что нас ждет. Салли Джапп знала о таблетках. Могла сама их принять. Их положили в кружку миссис Рискоу. Доказательств, что они были предназначены для Салли Джапп, нет никаких. Во время праздника любой мог проникнуть в дом и поджидать девушку. Просто так, без злого умысла. Кто угодно мог взять снотворное. И насколько я знаю теперь, убийца правильно рассчитал.

– Но если он нечаянно положил лишнюю дозу и тем самым убил девушку, это непреднамеренное убийство.

– Это невозможно. Эти барбитураты слишком медленно действуют, так что они плохое орудие смерти. Девушка могла быть в состоянии комы несколько дней, а потом прийти в себя. Любой врач это знает. С другой стороны, попробуй удуши сильную, здоровую девушку, да просто проберись к ней в спальню, если она не под действием наркотика. Комбинация довольно рискованная для убийцы, но менее рискованная, чем если бы прибегнуть к одному из способов. К тому же не думаю, чтобы кто-нибудь смог проглотить смертельную дозу, даже не заподозрив, что он глотает. Соммейль не такой горький, как большинство снотворных, но не совсем безвкусный. Может, потому Салли Джапп мало выпила какао. Вряд ли сон одолел ее от такой мизерной дозы, но она приняла смерть не сопротивляясь. Вот что любопытно. Джапп или ждала своего ночного гостя, или не испугалась его. А если так, зачем надо было подбрасывать таблетки? Может, эти два события и не связаны одно с другим, но слишком уж странное совпадение – некто подложил опасное лекарство ей в ту же ночь, когда ее решили задушить. Да и следы от пальцев в неожиданных местах. Некто спустился по сточной трубе, но на трубе – только следы от пальцев Джапп, и весьма свежие. В мусорном ведре мы нашли банку из-под какао, но без бумаги, которой она была выстелена. На банке следы пальцев Джапп и Балтитафт. На задвижке в спальне только следы пальцев Джапп, хотя они почти стерты. Херн говорит, что брался за задвижку носовым платком, когда открывал дверь, что – учитывая обстоятельства – свидетельствует о присутствии выдержки у него. Можно сказать, даже слишком большая выдержка, Херн – единственный из всех, кто не теряет голову в момент опасности и не забывает о самом важном.

– Тем не менее что-то его здорово выбило из колеи к тому времени, как он пришел на допрос.

– Верно, сержант. Я бы спокойно отнесся к его выпадам, если бы не считал, что это он со страха. Люди иногда со страха именно так себя ведут. Бедняга просто жалкое зрелище собой представлял. Учинил какой-то дикий спектакль. Даже Проктор, и тот классом выше представление устроил, один Господь знает, как он напуган.

– Мы знаем, что Проктор не мог совершить убийство.

– Это знает и Проктор. Но врал он без зазрения совести, только мы его расколем, когда придет время. Думаю, насчет телефонного звонка он не врал, во всяком случае, почти что не врал. Ему не повезло, что дочка подошла к телефону. Если бы он взял трубку, сомневаюсь, чтобы он упомянул об этом звонке. Он по-прежнему настаивает на том, что звонила мисс Лидделл, и Берил Проктор подтверждает, что звонившая представилась именно так. Сначала Проктор сказал жене и нам, что она звонила просто сообщить, как дела у Салли. Когда мы позднее вновь задали ему этот вопрос, прибавив, что мисс Лидделл отрицает, что звонила ему, он продолжал стоять на своем: сказал, что то была или она, или кто-то, притворившийся ею, но добавил, что она поделилась с ним новостью – Салли помолвлена и собирается замуж за Стивена Макси. Это уже безусловно более резонный мотив, чем просто желание рассказать, как поживает его племянница.

– Удивительно, как много людей знали о помолвке еще до того, как она состоялась.

– Или до того, как она состоялась по версии Макси. Он по-прежнему утверждает, что сделал Салли предложение под влиянием минуты, когда они повстречались в саду без двадцати восемь вечера, в ту субботу, и что раньше он и не думал просить Салли стать его женой. Это не значит, что она не думала о замужестве. Не строила планы. Но слов нет, говорить о радостном событии заранее не надо, можно сглазить. А что могло толкнуть ее сообщить об этом своему дяде, если не злорадство и стремление досадить ему? Коли так, зачем было притворяться мисс Лидделл?

– Вы готовы признать, сэр, что звонила Салли Джапп?

– Нам же говорили, что она умела великолепно подражать другим. Думаю, мы можем с уверенностью считать, что звонила Джапп, и немаловажно, что Проктор по-прежнему не хочет согласиться с этим. Еще одна небольшая тайна, которую, похоже, нам никогда не разгадать, – где была Салли Джапп после того, как уложила ребенка спать, вплоть до своего появления на парадной лестнице в Мартингейле. Никто ее в этот промежуток не видел.

– Разве нельзя допустить, что она была у себя в комнате с Джимми, а потом вышла взять какао на ночь, когда уверилась, что Марта легла спать и ей никто не помешает?

– Безусловно, это самое убедительное объяснение. Ее вряд ли встретили бы с распростертыми объятиями в гостиной и на кухне. Может, она хотела побыть одна. Право же, ей было о чем подумать.

Они помолчали. Далглиш размышлял о том, сколько разных нитей ведет к разгадке этого дела. Упорство, с которым Марта твердила об одном из недостатков Салли. Пузырек со снотворным, который кто-то второпях зарыл в землю. Пустая банка из-под какао, девушка с золотистыми волосами, смеявшаяся над Стивеном Макси, когда он снимал воздушный шар с вяза в усадьбе, анонимный телефонный звонок и рука в перчатке, блеснувшая на солнце, когда кто-то закрывал люк на сеновал в конюшне Боукока. А в самой сердцевине этой тайны – непонятный характер Салли Джапп, разгадка которого все упростила бы.

1

Утро в четверг в госпитале св. Луки выдалось на редкость суетливым, и Стивен Макси вспомнил о Салли Джапп только за ленчем. Потом, как это всегда бывает, происшедшее словно ножом отсекло не требующую особых усилий приятную суету повседневности. Разговоры за столом казались сплошной фальшью, а его коллеги словно прятали неловкость, которую испытывали подле него, за потоком банальностей. Они слишком уж предусмотрительно отложили в сторону газеты, чтобы какой-нибудь заголовок ненароком не напомнил им, что среди них – человек, подозреваемый в убийстве. Как осторожно старались они втянуть его в беседу. Без излишнего нажима, чтобы он не подумал, что им жаль его. Но и не вяло, опасаясь, что он решит, будто они избегают его. Мясо дали отвратное, просто кусок картона. Он заставил себя проглотить несколько кусков – совсем никуда не годится коли подозреваемый отказывается от еды, изобразил на лице отвращение к пудингу. Его буквально одолела жажда действия. Если полиции в голову не пришло, то он сообразил, что надо делать. Бормоча извинения, он оставил своих коллег – пусть себе голову ломают. А как же иначе? Что удивительного в том, что они хотят задать ему один-единственный роковой вопрос?! Его мать (рука ее лежала на его руке, когда он взял телефонную трубку, лицо, искаженное горем и отчаянием, повернуто к нему) хотела спросить то же самое. И он ответил: «Можешь не спрашивать. Я ничего не знаю, клянусь».

В его распоряжении был один час, и он знал, что он сделает. Разгадка смерти Салли – в ее жизни, вернее, в жизни до приезда в Мартингейл. Стивен был убежден, что ключ к тайне – в отце ребенка, если только удастся его найти. Он не задумывался над тем, что толкает его на эти поиски, рождено ли желание найти неизвестного мужчину логикой, любопытством или ревностью. Он искал облегчения в действии, сколь безуспешным оно ни оказалось бы.

Он помнил, как зовут дядю Салли, но точного адреса не помнил, пришлось поблуждать между разными Прокторами в поисках номера телефона обитателя Кэннинг-бери. Ему ответил неестественный, напряженный женский голос, видно, его обладательница не привыкла говорить по телефону. Когда он представился, наступило такое долгое молчание, что он решил – их разъединили. Он просто физически ощутил ее недоверие, словно оно передалось ему по проводу, и постарался рассеять его. Но она все еще мялась, и он поинтересовался, может, ей удобнее, чтобы он позвонил позднее и переговорил с мужем. Он вовсе не собирался ей угрожать. Представил себе, что она относится к тому типу женщин, которые не способны совершить даже пустяковый поступок самостоятельно. Реакция была неожиданной. Она выпалила:

– Ой, что вы! Нет! Вовсе не надо. Мистер Проктор не хочет говорить о Салли. Ни за что не звоните мистеру Проктору. В общем-то ничего страшного не случится, если мистер Макси узнает, что ему надо узнать. Но лучше бы мистеру Проктору вовсе не знать, что он звонил.

И она дала Стивену адрес. Когда Салли забеременела, она работала в Клубе подбора книг, в Сити, на Фалькон-ярд.

Здание клуба стояло во внутреннем дворе рядом с собором св. Павла. Пройти к нему надо было узким темным проулком, нашел Стивен его с трудом, но сам двор был залит светом и был тихим, как площадь перед провинциальным собором. Скрежещущее крещендо городского транспорта здесь превратилось в приглушенный стон, точно отдаленный шум моря. Воздух пропитали речные запахи. Он с легкостью нашел нужное ему здание. На солнечной стороне двора в маленьком окошке клуба были выставлены книжки, которые предлагал клуб; витрина эта была устроена с тщательно продуманной небрежностью, на фоне драпировок из алого бархата. Клубу неспроста дали такое название. Он обслуживал любителей остросюжетных повествований, которым не важно было, кто их придумал, главное – избавиться от скучной процедуры самостоятельного выбора, они были убеждены, что книжный шкаф с книгами одинаковой величины, объема и цвета придаст благородство любой комнате. Клуб предпочитал, чтобы добродетель торжествовала, а порок был наказан. Тут остерегались непристойностей, избегали двусмысленностей и, чтобы не рисковать, не держали книг безвестных авторов. Неудивительно, что сотрудникам частенько приходилось рыться в старых рекламных списках издателей, чтобы обеспечить текущий выбор. Стивен отметил только несколько книг с импринтом «Херн энд Иллингворт». Удивительно, что они тут очутились.

Ступени, ведущие к парадной двери, были стерты добела, открытая дверь вела в небольшой уютный офис, предназначенный для тех посетителей, которые предпочитали сами выбрать книги раз в месяц. Стивен услышал, как пожилой чиновник мучительно вспоминает подробности и неожиданную концовку какого-то романа, дежурная библиотекарша бесконечно долго, оживленно его пытает на этот счет, считая, что ему не следует удаляться, пока он не помянет все достоинства предложенной ему книги. После того как он справился с этой задачей, последовал вопрос относительно мнения его ближайших родственников, а также его мнения о книгах, предложенных в прошлом месяце. Стивен терпеливо ждал, пока с этим будет покончено, и женщина, освободившись, перевела на него свой решительный, ясный взор. Небольшая карточка на столе гласила, что это мисс Титли.

– Простите, бога ради, что задержала вас. Вы наш новый посетитель, верно? Я не имела удовольствия беседовать с вами раньше, если не ошибаюсь; со временем я со всеми нашими читателями знакомлюсь. Вот тот человек, что сейчас был, – Кэнон Тэтлок. Очень милый. Наш постоянный клиент. Но его нельзя было торопить. Нельзя.

Стивен, пустив в ход все свое обаяние, объяснил, что хотел бы поговорить с кем-нибудь из администрации по очень важному личному делу. Он не собирается ничего продавать и, откровенно говоря, не может долго задерживаться. Он просит прощения, что объясняет все скороговоркой, но дело действительно очень важное.

– По крайней мере для меня, – добавил он с улыбкой.

Улыбка ему удалась. Мисс Титли, естественно, пришедшая в волнение от непривычной ситуации, отошла в глубь кабинета и с кем-то тихо заговорила по телефону. Разговор затянулся. Она бросила на него несколько взглядов, словно хотела убедиться, насколько он внушает доверие. Наконец она положила трубку и вернулась сообщить, что мисс Молпас готова принять его.

Кабинет мисс Молпас был на третьем этаже. К нему вела узкая крутая лестница, покрытая дорожкой. Стивену и мисс Титли приходилось отступать в разные концы лестничной площадки, чтобы пропустить спускавшихся сотрудников.