Фамильный оберег. Закат цвета фламинго Мельникова Ирина

Глава 5

гаркнула, словно по-над ухом, добрая сотня луженых глоток.

Мирон поднял тяжелую голову с подушки, огляделся.

– не унимались певцы-молодцы, но уже в удалении от избы, в которой князь Мирон Бекешев с трудом продрал глаза после тяжелого сна.

Он абсолютно не помнил, как оказался на широкой лежанке возле облицованной изразцами печки, на роскошной перине под пуховым одеялом. Но не печь и не перина были причиной того жара, что заставил его сбросить одеяло. Рядом храпела дородная девка с тугим белым телом и разметавшейся по подушке черной косой. Она лежала на спине, непотребно раздвинув ноги. Полная грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, тяжелому, как у мужика, весь день гнувшего спину на пашне. Пылала она, как самовар, но и потом от нее разило, будто от того же мужика, весь день не снимавшего онучи!

Мирон окинул ее брезгливым взглядом. Мерзкая баба! Откуда она взялась? Ведь он хорошо помнил, как письменный голова подсаживал его на коня возле съезжей избы, а затем Захарка помогал сойти у высокого крыльца. Впрочем, последнее, что отчетливо отпечаталось в памяти, было даже не само крыльцо, а широкая ступенька, которая стремительно неслась навстречу…

Он осторожно ощупал нос, щеки. На лбу – свежая ссадина, да и нос распух. С чего вдруг? Неужто и впрямь приложился к ступеням? Но подобное с Мироном случалось редко. Даже напившись до положения риз, голову он не терял. Здесь, видно, сказалась усталость. От Томска скакали с короткими передышками неделю, чтобы успеть до того, как вскроется река, преодолеть ее по льду.

Девка с трудом повернулась, обхватила Мирона рукой и, тесно прижавшись, принялась елозить рядом, не открывая глаз. Толстые губы шевелились, пальцы скользнули по его животу вниз. Мирон вовремя схватил ее за запястье, отшвырнул руку, а затем турнул девку с кровати.

Она тяжело плюхнулась на пол. Открыла глаза – темные, запухшие, то ли от сна, то ли от щедрых возлияний.

– Чёй-то? – просипела она. – Чё дерешься, сокол? Ночью ласкал, заездил совсем, а счас гонишь… Али не мила стала?

– Пошла вон! – Мирон натянул одеяло и повернулся лицом к стене, бросив через плечо: – Чтоб духу твоего не было!

Девка что-то ворчала, роняла, затем снова подошла, постояла мгновение. Мирон не повернулся, сделал вид, что задремал. И вдруг одеяло рванулось с него, а наглая тварь с хохотом ущипнула его за ягодицу. Крепко ущипнула, с вывертом. Мирон взвился от боли, схватился за сапог. Негодная баба успела метнуться в дверь, и сапог, отлетев рикошетом от косяка, свалился в ушат под рукомойником.

Мирон ухмыльнулся и с довольным видом огляделся. Впрочем, его лицо тут же приняло кислое выражение. Да и что хорошего было в том, что он увидел? Шляпа, кафтан и епанча валялись неряшливой грудой на лавке, а камзол и исподнее – на ковре. Один сапог красовался на столе, накрытом изорванной в клочья скатертью. Второй торчал из ушата. Шпагу кто-то воткнул в цветочный горшок, скосив под корень пышную герань.

Свет с трудом проникал в горницу сквозь слюдяные оконницы, обитые белым железом. И все же Мирон рассмотрел, что устилавшие пол китайские ковры с драконами изрядно затоптаны. А валявшиеся подле лежанки сапоги лакея покрыты толстым слоем красноватой, успевшей засохнуть глины. Лакей же Захарка странным образом куда-то испарился, оставив барина в одиночку воевать с крючками и пуговицами камзола. Мирон, верно, и грязные сапоги стаскивал сам? А лакею даже в голову не пришло их почистить, что случалось крайне редко даже во время их долгого и опасного пути из Москвы в Краснокаменск.

Как же такое случилось? Мирон нахмурился. Почему он ничего не помнит из вчерашних событий? Откуда провалы в памяти, черные, как угольные ямы? Даже собственное прибытие вспоминалось смутно, словно затянутое мороком. Что ж никто не привел его в чувство? А ведь состояние, в котором он пребывал, грозило хозяевам дома большими потерями. К счастью, только слегка погрозило. Кроме скатерти заметно пострадала медвежья шкура, которую содрали со стены вместе с деревянными клиньями, крепившими ее к бревнам избы, и тоже бросили на пол… Промелькнули в голове неясные видения: разъяренная медвежья морда, смрадный запах из клыкастой пасти и нож, который вошел в грудь зверя на все лезвие.

Ага, вот и нож рядом валяется! Мирон вздохнул. Надо же! Личный посланник царя Петра Алексеевича, ревизор его величества, и так опростоволоситься в первый же день пребывания в Краснокаменске. С чего вдруг кинулся сражаться с медвежьей шкурой, похоже, охотничьим трофеем хозяина? А тот, несомненно, человеком был состоятельным и чистоплотным. У порога – дубовые сундуки с добром, резные, желто-красные, с окованными железом углами и огромными замками. Напротив входа – поставец с фаянсовой и фарфоровой посудой. В красном углу – икона святого Николы Чудотворца; от горевшей лампады живые отблески падают на серебряный оклад. На стене – огневая пищаль с пороховым прикладом, над изголовьем – мушкет с серебряными насечками.

Мирон сел, потянулся, отчего одеяло снова сползло и упало на пол. Пить хотелось неимоверно. Просто адски! Голова трещала. Эх, сейчас бы водицы холодной с брусникой испить или кваса ледяного!

Как был, голышом, он доковылял до стола и, наступив на скатерть, чуть не упал. Из-под ног выкатилась пустая баклага. Мирон поднял ее, понюхал и сморщился. Хлебное вино! Дешевое пойло! Возле стены на лавке стоял жбан для кваса, тоже пустой. По нему ползали мухи. Одна, зловредная, с лету ударила Мирона в лоб. Он отмахнулся и, борясь с головокружением, цепляясь за стенку, двинулся к выходу.

– Захарка! – гаркнул на всякий случай.

В ответ ни звука.

– Ах ты, собачий сын!

Ноги подкашивались, тянуло на свежий воздух, к колодцу, к проточной чистой воде. Но страсть как не хотелось натягивать вчерашнее исподнее. У лакея в сундуке должна сохраниться последняя чистая пара. Но куда его черти занесли, покуда хозяин спал?

Держась за косяк, Мирон выглянул в сени. Ну вот, ясень-пень! Лакей дрыхнул на скамье, подложив кулак под щеку. В кудрях и бороде запуталась солома, на лбу набухла приличная гуля, но он так безмятежно и счастливо улыбался во сне, что Мирон только покачал головой. Парню тоже изрядно досталось! Но кто ж их так отходил, не страшась последствий?

Он толкнул Захарку в плечо. Тот что-то промычал и перевернулся на другой бок. Рубаха на спине была порвана. Сквозь прорехи виднелась крепкая мускулистая спина и могучие плечи.

– А, чтоб тебя! – выругался Мирон и, схватив Захарку за шиворот, стащил его на пол.

Лакей согнул ноги калачиком. Из портов торчали босые ступни, все в грязи и прилипшей к ним соломе.

Недолго думая, Мирон схватил деревянный ковш, зачерпнул из стоявшей рядом бочки и обрушил водопад холодной водицы на буйную голову лакея. Тот даже не шелохнулся. Мирон пнул его в бок, пожалев, что нет на нем тупоносых башмаков с серебряными бляхами. В походе хороши лейб-гвардейские сапоги. Но от сапога удар по ребрам слабее. А босой ногой вроде и не ударил вовсе, только слегка пощекотал.

Захар всхрапнул в луже воды и почмокал губами, ну чисто младенец, потерявший мамкину титьку. И Мирон вмиг вспомнил, чего искал в сенях. Заглянул в бочку. По поверхности воды плавали какие-то жучки или мошки. Мирон разогнал их ковшиком. Вода отдавала деревом, имела странный привкус. Но он наконец утолил жажду, залив в ссохшееся горло два ковша воды. А уж изгнать ее насовсем попробует возле колодца. Ведро ледяной воды на голову – и сразу жизнь засияет яркими красками.

Мысленно поклявшись отправить Захарку на дыбу, Мирон вернулся в горницу и тут же увидел свой сундук, стоявший за дверью. Надо же! Он почесал в затылке, отметив, что длинные, до плеч, волосы уже не слипались в космы. И хоть с трудом, но вспомнил, как парился в бане, как лупцевал его веником дюжий казак, как окатывал из ушата чистой водицей… Да, очень кстати он заметил сундук! Есть во что переодеться!

Минут через двадцать Мирон стоял на высоком крыльце-рундуке и жадно тянул носом воздух, настоянный на сосновой хвое и березовых почках – чистый, прозрачный после пропитанной пьяным духом горницы. Над крыльцом раскинула ветви огромная береза, которую, видно, посадили при закладке крепости, а может, и сама она выросла задолго до строительства, потому что вымахала выше башенного шатра. Сережки на ней трепетали от слабого ветерка. Сквозь сетку ветвей виднелись клочки неба такой безупречной синевы, что казалось, там, в вышине, опрокинули бочку с лазурью.

И ни облачка, ни малейшего белого перышка в таинственной глубине, подсвеченной мягким апрельским солнцем. Только черные после ночного дождя шатры крепостных башен выделялись на его фоне. От них веяло страхом. Вроде ничто не предвещало опасности, но огромные, высотой до пяти саженей сооружения были возведены, чтобы уберечь людей от тревоги за жизнь, уверить их, что они надежно защищены.

Невольно Мирон остановил взгляд на хоромах, в которых провел ночь. Знатный домина! Похоже, воеводский! Но тогда он совершил очень большую ошибку, оставшись на ночлег у того, кого Петр Алексеевич давно подозревает в корысти и мздоимстве, иначе не отрядил бы в Краснокаменск ревизора! Но, видно, подсыпали в еду или питье дурное зелье, отчего потерял Мирон голову, да еще девку непотребную подсунули… Только не привыкать Мирону Бекешеву из переделок выходить победителем. Не зря отец называл его выкормышем Петровым. Доверял ему государь безоговорочно, хотя задание для двадцатитрехлетнего князя на первый взгляд казалось невыполнимым. Но Мирон не слишком об этом задумывался. Несмотря на молодость, он слыл человеком осмотрительным. К каждому поручению государя относился с тщанием бывалого служаки и с огоньком, что присущ юнцам, с равным старанием совавшим свою голову и в огонь, и в полымя.

С крыльца виднелись пять башен крепости, шестая находилась за спиной Мирона. Именно к ней прилегали хоромы, в которых он ночевал.

Мирон сбежал вниз и направился к пятиугольной, самой высокой башне, смутно припоминая, что накануне проезжал через ее ворота. Над воротами с наружной стороны виднелась навесная часовня с маковкой, вершенной крестом. Обитая белым железом, часовня сверкала в лучах солнца до боли в глазах. Проезжая башня – самое слабое место в крепости, поэтому ей и нужно покровительство святого.

Перекрестившись на Спасов образ – Божие Милосердие под крышей часовни, Мирон перевел взгляд на другие башни. По верху каждой была устроена крытая шатром сторожевая вышка – караульня с галереей, огражденной перилами. В одной из них, угловой, он разглядел колокольню с большим набатным колоколом. На каждой вышке виднелось по часовому, вооруженному пищалью. Не стояли на месте сторожа, обходили караульню по галерее. И лишь иногда останавливались, осматривали из-под руки горизонт – не видна ли вражеская конница? Все ли спокойно на реке? При хорошей погоде в степи можно разглядеть врага верст этак за тридцать. Близкие скалистые сопки тоже как на ладони: знай смотри, не зевай! На маковке каждой караульни или жестяный флюгер, или двуглавый царский орел. Сразу видно, откуда ветер дует!

С четырех сторон окаймляла крепость, соединяя башни, двухрядная срубная городня, сажени в три высотой. Над стеной возвышалась двускатная крыша. Под ней – галерея для защитников острога и бойницы для затинных пищале [15] и легких медных пушек.

В стене Мирон разглядел свежие бревна, а на крышах, крытых гонтом – деревянной черепицей, – светлые заплаты. Это значило, что молва о приезде государева ревизора намного быстрее его обоза достигла Краснокаменска. Конечно, сие могло быть совпадением, и воевода на самом деле рачительный хозяин, исправный служака, город и уезд содержит в порядке. Правда, слухи, что достигли Москвы, сообщали обратное. И даже невероятное: мол, воевода краснокаменский, дворянин московский Иван Костомаров, надумал вести переговоры с богдыханом, чтобы уйти под его защиту и покровительство…

Мирон беспрепятственно миновал воротную башню. За стенами крепости кипел жизнью посад. Его узкие улочки и переулки, застроенные крепкими, на подклетях избами, мангазейными амбарами, казенными складами и лабазами, вели к Соборной площади. Где-то там находилась съезжая изба – канцелярия воеводы.

Знакомясь с городом, Мирон попутно приводил в порядок мысли и сопоставлял увиденное с тем, что ему поведали «сказки», выданные в Сибирском и Посольском приказах в Москве, а позже, уже в Томске, разъяснил разрядный воевода Илья Фадеев.

По дозору письменного головы Краснокаменска, присланного в Сибирский приказ в прошлом 1701 году, выходило, что город состоит из трех частей – крепости, острога с посадом и слободами, окруженными двойным частоколом, усиленным земляными валами и рвами, и заострожного поселения, где ютились в жалких хибарах пришлые бугровщик [16] лесомыки да прочие гулящие люди.

Весь дозор Мирон Бекешев знал назубок. Бумага бумагой, в дальней дороге что только не произойдет, а память надежнее, тем более молодой князь на нее не обижался.

Но то были строки казенной грамоты, а город, что лежал перед ним, давно проснулся и жил привычной жизнью, как жил вчера и позавчера, как десять лет назад, когда на высоком утесе была заложена и построена на сибирской земле новая русская крепость Красный Камень.

Весенняя распутица, лужи… Острог тонул в грязи. Сновавший кругом городской люд: стрельцы и казаки в кафтанах, монахи в стеганых рясах, торговцы в зипунах, армяках и азяма [17] бабы в душегреях и шабура [18] длинных сарафанах и юбках, подолы которых они задирали выше колен, сверкая белыми гладкими ляжками, – все ловко перепрыгивали с пенька на пенек, с камня на камень, с кочки на кочку. На Мирона в его непривычном для местной публики зеленом кафтане, красной епанче и щегольских сапогах с раструбами косились, но не задирали. Он и сам чувствовал себя неловко среди этих людей, одетых по-простому, но тепло и удобно. На дворе – апрель, но ледяные ветры с севера могли еще принести метель и снег вполовину с дождем. По этой причине многие горожане расхаживали в меховых шапках, похожих на татарские малахаи.

Грязь заливала телеги поверх ступиц. Орали возчики, хлопали бичи, дико ржали лошади. Громко смеялись девки возле казенной лавки – над ним, наверно: в ту секунду Мирона угораздило провалиться в лужу, чуть ли не по колено. Вдобавок проезжавший мимо ямщик лихо свистнул, лошадь рванулась вперед. Из-под копыт вылетел фонтан грязи, и все – на щегольский кафтан.

Мирон раздраженно стряхнул перчаткой грязные капли, вытер лицо батистовым платочком в кружевах и с монограммой «Э.Р.» в уголке. На девок Мирон не взглянул, лишь чертыхнулся про себя, представив, как будет выглядеть, когда появится в съезжей избе.

Какая-то баба, покосившись на него, сплюнула в лужу:

– У-у-у, анчихрист, гола рожа, чтоб тебе повылазило!

– Чё к младеню лезешь? – заступилась другая, помоложе, с широким лукавым лицом. – Чисто азанка кидашься! Чё злисся-то?

– Сама азанка! Понесла без весла! – откликнулась та, что старше. – Смотри, чтоб глазыньки не вылезли, на чужой уд глядючи!

Молодая что-то крикнула в ответ и захохотала, но уже за спиной Мирона. Он предпочел ее слова не расслышать.

Где-то звонко стучал молот по наковальне; девичий голос нежно звал ягненка: «Бася, бася…»; перекликались часовые на вышках; лаяли собаки; громко квохтали куры и голосил петух, обнаружив, что круживший в небе коршун плавно пошел вниз. На высоком заплоте сварливо орали сороки, а из скворечников неслись звонкие песни пернатых новоселов. Скворцы прилетели, значит, тепло не за горами!

Впереди Мирона по кривому закоулку брели два инородца – скуластые, с бронзовыми от степного загара лицами, в лисьих шапках с хвостами и в бараньих, крытых сукном шубах. Их узкие, по-рысьи быстрые глаза ни на чем не останавливались и в то же время все замечали. Мирона тоже заметили. И тут же приняли по-детски наивное выражение. В ухе одного из них, возрастом постарше, Мирон заметил серебряную серьгу – барс свернулся кольцом. Большим искусником был мастер: барс, казалось, свился в пружину, чтобы – хоп! – мгновенно распрямиться в броске.

Рядом с инородцами крутился дюжий кривой мужик с плечами молотобойца.

«Кузнец, – определил Мирон по кожаному фартуку, прожженному во многих местах. – Да и глаз, наверно, искрой выжгло».

Инородцы несли медный котел. Остановились посреди закоулка, выбрали место посуше возле плетня, на котором висели глиняные горшки да корчаги, присели на землю, неторопливо закурили трубки. Потом склонились над котлом, долго его осматривали и ощупывали, а кузнец размахивал руками, бил рукояткой ножа по котлу, чтобы звенело. Инородцы смеялись.

«Ишь, как дети малые! – подумал Мирон. – Радуются этакой безделице».

Он медленно миновал живописную троицу. Кузнец покосился на него, но ноги подтянул, освобождая проход. Инородцы вынимали из мешка соболиные шкурки, ловко их встряхивали, чтоб мех играл на солнце, и бросали в котел. Кузнец провожал каждую шкурку жадным взглядом. Когда котел наполнился, провел закопченной рукой по его кромке: вровень идет – значит, договорились.

Ударили по рукам, и инородцы, что-то весело балабоня на своем языке, поволокли котел за дужку к проезжей башне острога. А кузнец, быстро затолкав шкурки в мешок, ринулся через улицу к покосившейся избенке – «ивану елкину». Мирон опознал кабак по еловой ветке, болтавшейся на дверном косяке вместо вывески.

Возле шинка возился в грязи человек в рясе – то ли поп, то ли монах. Он порывался встать, но раз за разом валился в мерзкую лужу. Фыркал, творил крестное знамение и снова падал. Опять творил крестное знамение и опять падал. Наконец подполз на четвереньках к гнилому крылечку, опустил голову на ступеньку и запричитал дребезжащим голосом:

– Господи, прости мя, Господи! Во грехе помру, сложу голову окаянную! Что тебе, Всевышний, стоило подбросить Фролке деньгу на опохмелку? Нет, не пожалел алтын. И надрался Фролка, как хряк-кладенец, как… – и захрапел на полуслове, стоя на коленях в грязи.

Кузнец тем временем скрылся за дверью кабака. Мирон направился дальше. «Пропьет ведь рухлядь, – размышлял он, сетуя на бестолковость и разгильдяйство кузнеца. – Вот ведь низкие людишки, живут одним днем. Нет чтобы продать шкурки, а на вырученные деньги закупить меди да слудить еще несколько котлов. Так, глядишь, и потекли бы денежки в карман».

По узкой дорожке навстречу ему шагал работный человек, рослый, широкоплечий, в домотканой рубахе, в портах из ровдуги, затертых до дыр, на ногах – разбитые опорки, за спиной вязанка дров – огромная, в три-четыре обхвата. Мирон невольно замедлил шаг: «Какова силища, а!»

Парень покосился на него, но уступил дорогу. Правда, долго смотрел вслед, открыв рот. Как говорится, и дух перевел, и любопытство потешил.

– Где съезжая изба? – спросил Мирон у паренька в рваной кацавейке, надетой на голое тело. Тот перестал подбрасывать ногой зоску – свинчатку, обшитую заячьей шкуркой, глянул исподлобья, махнул рукой вперед, а вслед злорадно прокричал:

– Зеленая лягуха, дурак – три уха!

Поверх тына сидела ворона и жадно клевала обглоданную кость.

«Дурная примета», – подумал Мирон и огляделся по сторонам, подыскивая, чем бы запустить в нахальную птицу. Бредущая впереди старуха захлопала в ладоши, но ворона даже не повернула головы в ее сторону. Стрелец, справлявший малую нужду возле частокола, подтянул штаны. Ворона подняла голову, скосила на него глаз и вновь принялась долбить кость, лязгая по ней крепким клювом. Стрелец быстро стянул с плеча самопал. Долго целился. Наконец вспыхнул выстрел. Эхо прокатилось глухо, отрывисто. Ворона, распластав крылья, кувыркнулась вниз и, цепляясь за выступы бревен, шлепнулась на землю.

Над башнями и стенами острога поднялись тучи ворон. С громкими криками они стали носиться над погибшей товаркой. Несколько птиц налетели на стрельца, обильно поливая его пометом. Сконфуженный служивый, закрывая голову руками, бросился в открытые ворота казенного амбара. Возле него два хмурых мужика сгружали с телеги мешки с зерном.

Мирон быстрым шагом миновал опасное место. Но возбужденные птицы долго еще носились в небе и гомонили на всю округу.

Глава 6

В съезжей избе с раннего утра и до заката солнца рьяно скрипели гусиные перья писцов. Готовые грамоты переходили в руки подьячих, которые, не разгибая спин, трудились за ясачным, хлебным, денежным, торговым столами. Подьячие скрепляли бумаги и отдавали на подпись дьяку. А тот уже решал, куда их направить дальше: письменному голове или самому воеводе Ивану Даниловичу Костомарову, правившему в Краснокаменске третий срок подряд, что для Сибири было более чем удивительно.

На воеводство дворяне соглашались охотно – и честь большая, и корм сытный да обильный. Мало того, обивали пороги Сибирского приказа, подносили щедрые почести, лишь бы достучаться до сердца приказного дьяка.

А как последует царский указ, то уж радости не передать. И сам дворянин на седьмом небе от счастья; и жена в полном восторге: ей тоже будут приносы; радуются дети: после батюшки и матушки всякий желающий подсластить воеводе зайдет на праздниках и к ним с поклоном; ликует вся дворня – ключники, подклетные: будут сыты; прыгают малые ребята: и их не забудут; пуще прежнего несет вздорные речи юродивый, живущий во дворе: ему точно что-нибудь да подадут. Все родственники и свойственники, вся челядь – поднимаются и, торжествуя, едут в огромном воеводском обозе на верную добычу…

Обычно хватало трех-четырех лет, чтобы выдворить воеводу обратно в Россию, чаще с позором, намного реже – со славою. А тех, кто задерживался дольше, чтили не один десяток лет, хоть и поминали частенько недобрым словом.

В избе было людно, тесно, душно и сумрачно. От воскового чада и книжной пыли слезились глаза. Степенно переговаривались ражие русские купцы в поддевках и толстые бухарские торговцы в халатах и тюрбанах на бритых головах; с шумом толпились пашенные крестьяне, мелкий ремесленный и служивый люд. В разномастных кафтанах, армяках, шубейках, фуфаях шлепали они побитыми сапогами, ичигами, торбазами по каменным плитам, оставляя за собой комья грязи. У каждого за пазухой или в холщовой суме либо петух, либо курица, либо поросенок; у иных кусок отбельной холстины, узорчатое полотенце или другие «поминки».

Вершил этим «вертепом» дьяк Никита Егунов – старец строгий, узколицый, морщинистый, с маленьким рыбьим ртом и скудной бородкой. Он озабоченно смотрел в подслеповатое оконце, зевал, широко раскрывая рот, не забывая всякий раз его перекрестить.

К нему и направился Мирон, вспомнив, что уже виделся с дьяком накануне. Вручал ему царскую грамоту по прибытии в Краснокаменск.

– Воеводу надобно видеть, – сказал Мирон, перекрестившись на образа, висевшие над головой дьяка.

– Здравия тебе, князь, – степенно отозвался Никита. – Иван Данилыч на берегу. Смотрит, как дощаники ладят, а затем Эпчея, кыргызского князца, принимать будет в приказной избе. Неделю тот в своих шатрах пробавляется. Воевода его томит помаленьку. Говорит, пусть дозреет, а то совсем разбаловался. Месяц назад батюшку Кодимского, что ихнее племя в веру православную пытался обратить, вельми батогами отхлестали и часовню порушили. Будешь воеводу в избе дожидаться? Ясыр [19] велю за ним послать. Парень резвый, быстро обернется.

– Не буду ждать, – Мирон направился к двери, – сам найду воеводу.

– А то гляди, – усмехнулся дьяк синими губами, – в избе-то сподручнее. Хиу [20] вон, до костей ноне пробирает. А в грязи и вовсе потонуть можно!

– Ничего! – насупился Мирон. – У нас в Воронеже тоже грязи хватает.

– Эка тебя занесло, – покачал головой дьяк, – а говорили, от самого государя доверенный человек?

– Правильно говорили, – прищурился Мирон. – Петр Алексеевич меня еще в Воронеже приметил.

Распахнулась дверь, и на пороге возник уже знакомый Мирону письменный голова – Козьма Сытов.

– О, батюшка Мирон Федорович, дорогой вы наш! Уже проснулись? А я-то думал, до вечера почивать будете! На всякий случай послал к вам Степаниду, женку мою. Она шибко хорошо кулебяки стряпает, а уж щерба из тайменя да под славную наливочку… – Он сладко зажмурился и, подхватив Мирона под руку, потащил его наружу из духоты и шума съезжей избы.

– Как ночевали? Мухи не одолевали-с? А блохи? Я распорядился кругом сухой полыни натрусить, но жрут проклятые, жрут-с!

Они сошли с высокого крыльца, и Мирон схватил письменного голову за грудки:

– Что так сладко поешь? С чего в глаза не смотришь, Козьма Демьяныч? В чьи хоромы меня поместил? Что за девку мне подложил? Решил упоить да секреты выпытать?

– Господь с вами, Мирон Федорович! – замахал руками письменный голова и отшатнулся на всякий случай на длину вытянутой руки. – Поместили вас в лучшие покои. Там у нас важные люди по приезде живут. Соседние воеводы, прикащики, государевы люди. Давеча немец один жил. Тоже от государя с поручением: карту Сибирских земель составить. А девка та, – он исподлобья покосился на Мирона хитрым глазом, – женка гуляшшая Олена. Я ее послал бельишко вам постирать. А вы в постелю ее затащили. Видно, шибко вырывалась девка, коли в лоб засветила?

Мирон хмыкнул. Завирал Козьма и не морщился. Девка совсем не смахивала на ту, что взяли силой. Похоже, и утром не прочь была продлить ночные забавы, если б не столкнул ее с лежанки. Но дальнейшие подробности выяснять не хотелось. Наверняка чести они ему не прибавят.

– Давай-ка, проведи меня по острогу, – приказал Мирон, – хочу все своими глазами посмотреть, прежде чем доклад государю составлять.

– А кулебяку отведать? – льстиво улыбнулся голова. – Степанида у меня шустрая. Уже небось пирогов напекла! Столовать она горазда! А наливочки испить? У меня оне отменные. Сладкие и горькие. Анисовая, полынная, померанцевая, зверобойная, перцовая, пихтовая, бадановая… А на ягодах! Черемуховая, малиновая, брусничная, клюквенная, – он принялся на ходу загибать пальцы. – На меду, на диких яблоках. На кедровых орешках и на ревене. За ревень, милостивый государь, китайцы золотом платят. А еще хороша наливочка на мараловом корне. Она мужицкую силу дает и крепость духа.

– С обедом погоди, – буркнул Мирон, хотя страсть как захотелось наливки, а еще больше квасу или рассолу капустного, чтобы перестали крутиться в голове мельничные жернова. – Сначала дело!

Сытов развел руками, а Мирон натянул плотнее на лоб шляпу, которую снял при входе в съезжую избу. И ссадину закрывает, и ветром не снесет. Ледяной хиус проникал под тонкую епанчу, не спасали даже суконный кафтан и камзол под ним. Мирон с завистью покосился на лисью шубу головы. Надо будет присмотреть себе более подходящую для здешних краев одежду.

– Подберем вам верхницу, – голова будто прочитал его мысли. – Эдаким чабером по посаду пройдетесь, у девок глаза лопнут! А то ваша одежа, ясно дело, больше для столичных променадов. У нас по тайге да грязи быстро поистреплется. И обутку стачаем. Есть у меня пара юфтевой кожи. Для себя берег, но уступлю, не в пример Москве, дешево.

Похоже, Сытов мог долго говорить о чем угодно, но только не о том, что интересовало Мирона, поэтому он спросил строго, давая понять голове, что государственные дела занимают его больше, чем новые сапоги:

– Сколько инородцев в уезде платят ясак?

– Весенний ясак со всего уезда заплатили полторы тыщи и двадцать два лука, – с готовностью ответил письменный голова. – У нас в ясачных книгах все чин чинарем записано. Можно еще около тыщи набрать, только увиливают, сукины дети. Алтын-ханам алба [21] платят, ойратам, а от наших ясатчиков бегают. Хуже бывает, бьют их почем зря, или стараются вместо знатного соболя албаного всучить, а то белку подложить или росомаху. И берем, что поделаешь! Казна рухляд [22] требует, попробуй не выполни наказ!

– Выходит, ясак не только соболем берете?

Голова вздохнул и перекрестился.

– Ставка ясачная одна – три соболя али три шкуры сохатого с лука. То бишь со взрослого мужика. Но принимаем и лисицами, и бобрами, и другой рухлядью ценою в три соболя. А его промыслить не каждому по силам. Порой случается, в роду всего-то с десяток настоящих добытчиков. Вот и отдуваются за всех. Соболь – зверь зело хитрый, чуткий. Только зимой по тропу его и возьмешь. По мягкому снегу, пока тот не огрубеет.

– А что ж русские добытчики? Сдают в казну пушнину?

– Сдают, – горестно вздохнул голова, – только вечная с ними морока. На чужие «заводы» зверовать лезут. Со своими товарищами сговориться не могут, так еще в угодья кыргызов и тунгусов заходят. Князьцы жалуются, де из-под носа добычу уводят. Наши не стрелами бьют, муторное это дело. Они ж черкан [23] да кулем [24] ставят. А ловушка да петля всех без разбору давит: и куницу, и белку, и соболя. Если вовремя тушку не взять из той же кулемы, мыши потратят или лисы. Так что урон большой угодьям. Вокруг города верст на десять уже зверя нет. Все истребили. Раньше до ста сороков соболя-аскера в казну отправляли, самого лучшего, значица. И прочего зверя видимо-невидимо, а счас и двадцати сороков не наберется. И черной лисы меньше стало, и куницы, и бобров. А казна каждый год все больше и больше ясака требует.

– За меха в Европе золотом платят. А Петру Алексеевичу золото нужно, – вздохнул Мирон. – Новую Россию намерился строить государь, чтоб перед всем миром зазорно не было. И флот, и армию вооружает. Видел я новые корабли. Сила! С ними нам ни турок, ни швед не страшны!

– Государь правое дело вершит. Хватит уже России-матушке немцам да литве кланяться, абы каверзу какую не учинили, – глубокомысленно заметил голова.

Но величие России, видно, занимало его не слишком, больше волновали местные дела.

– Более пяти-шести соболей даже опытному добытчику не по силам взять. И дают за него три рубля, редко бывает пять. Раньше, случалось, к нам баргузинский соболек заходил. Так тож удача великая. Один на полсотни рублев тянул.

Мирон озадаченно хмыкнул, вспомнив, что в Европе шкурки соболя влет уходят за двести-триста рублей. Имей он сотню соболей, то и к Эмме мог бы посвататься. А уж если тысячу…

Тут ему пришлось одернуть себя. Мздоимцев Петр не любил, а если учесть, по каким обстоятельствам Мирон попал в Сибирь, то о соболях даже мечтать не следовало.

– Сегодня видел, как местный кузнец взял за медный котел пять соболей. Почему у вас мягкой рухлядью торгуют все кому не лень? – строго спросил Мирон.

– Ясак в Москву мы сполна отправили после масленичной недели, – ответил голова, – теперь пущай торгуют. Десятная подать с торговли тоже в казну течет.

– В кабак она течет, – скривился Мирон. – Видел, как кузнец туда поспешил.

– Течет! Течет! Иногда речкой льется, – закивал Кузьма. – Но не в этом случае. Вы небось Степку-кривого приметили? Дак он в кабаке с купцами торгуется. Те ему медь везут, а он за то соболишком расплачивается. Ну не в кузне ж ему мену вести?

Мирон пожал плечами. Хорошо, если так. Но и кабатчики вряд ли бывают внакладе.

– Весна у нас замечательная, – отвлек его от мыслей голос головы. – Зима – злая, долгая. Выше избы поленницы городим, иначе не выжить. Морозы такие, сморкнешь, и возгря на лету в сосульку превращается. А счас лед по реке пройдет, рыбу ловить зачнем. По зиме на налима проруби рубили, а с мая, как вода ото льда совсем очистится, и стерлядь пойдет, и осетр, и хайрюзов добудем, и тайменя… Заживем! А там и пашню засеем…

Мирон рассеянно слушал Сытова, отмечая тем временем, что острог, как и крепость внутри него, срублен добротно и на первый взгляд поддерживается в хорошем состоянии. Все его шесть башен из толстого бруса с бойницами разного размера: большие – для стрельбы из медных пушек, малые – из мушкетов и пищалей.

Они миновали, по словам Сытова, воеводские хоромы. В этой части острога луж не было вовсе, видно, потому, что хоромы воеводы стояли на возвышении. Недалеко от них располагались избы: приказная, где заседали воевода и письменный голова, караульная – воеводских служек и казаков, четыре амбара, поварня и две мыльни. В одну из них выстроилась очередь человек двадцать казаков с березовыми вениками и деревянными шайками. Видно, их разудалое пение разбудило недавно Мирона.

Между избами были проложены деревянные мостки. Даже к аманатско [25] избе, встроенной в стену острога, вел хлипкий, в две горбылины, мостик. Изба была закрыта на огромный амбарный замок и засов, а возле нее прохаживался навстречу друг другу караул из двух стрельцов, которые заметно взбодрились при появлении письменного головы. А один из караульщиков, видно, старшой, выпятил грудь колесом и рявкнул: «Все спокойно! Аманат в железах, изба запечатана!»

Мирон посмотрел на Сытова:

– Почему в цепях? Важный заложник?

– Так тож Тайнашка, сын езсерского князца Искера, – охотно пояснял Сытов. – Воевода велел отдать его на караул и держать в железах. Искер, вишь, ограбил матурского шамана Ниргишку и убил его брата. Ниргишка воеводе жаловался, просил наказать супостата. Только Искер сразу перекочевал на другой берег, попробуй достань его быстро. Тогда казаки изловили сына князца и в острог привезли. Ниргишка тот скоро с Искером помирился, получил от него двух женок да три коня за обиду.

– Вот же мерзавец! – скривился Мирон. – Поймать надо бы Ниргишку да батогов всыпать как следует.

– Какое там! – с досадой произнес Сытов. – Того Ниргишку днем с огнем по тайгам искать! А Тайнашка и сам не лыком шит. В прошлом месяце, в канун Масленицы ушел из караульной избы. Сторожили его два казака. Один вывел до ветру во двор, а второй остался в избе. Долго ждал, когда Офонька, первый, значитца, сторож, вернется с аманатом, не дождался. Вышел. Глянь, валяется Офонька подле крыльца, а в горле у него отказ торчит – нож такой, без рукоятки. Ну, мы всех служилых подняли и – в тайгу. Через два дня есаул Андрюшка Овражный отыскал огонь, где Тайнашка ночевал. Вскоре схватили Тайнашку. Из сугроба выволокли.

– Выяснили, кто помог Тайнаху бежать?

– Провели сыск. В тот же день, – кивнул голова. – Оказалось, шубу ему передал новокрещен Спирька с согласия караульных. Только не проверили они шубу, а в ней как раз все для побега было припрятано. А Офонька в ту ночь не замкнул оковы за пять соболей, что ему Спирька пообещал, если Тайнашка сбежит. Но не соболей получил, а нож в горло.

– Служилых, надеюсь, отметили за поимку беглеца? – поинтересовался Мирон. – Сдержал воевода слово?

– А как же! – с гордостью посмотрел на него Сытов. – Овражный получил четыре рубля, а остальным выдали по два рубля в награду из неокладных дене [26]

– Хочу посмотреть на этого бегуна, – сказал Мирон и поднялся на крыльцо, оттеснив караульного, когда тот заступил ему дорогу.

– Не положено, – сказал глухо, но твердо служивый.

И снова преградил ему путь уже снятой с плеча пищалью.

– Пропусти, Якушка, то царев посланник, – подал голос Сытов.

И шагнул вслед за Мироном на крыльцо.

Караульный долго возился с замком и все косился на Мирона, дескать, ходят тут всякие. Не дают достойно справлять государеву службу.

Наконец дверь открылась. Мирон, а за ним Козьма Демьяныч, пригнувшись, шагнули через порог, ступив вниз по скользким ступеням, как в яму. Какая там изба! Жалкая, смердящая гнилью и мочой клеть, в которой едва ли три человека поместятся. Сквозь единственное оконце – через него родственники, как пояснил голова, кормили аманатов – с трудом пробивался зыбкий свет. Поначалу Мирон даже не понял, что оказался чуть ли не нос к носу с обитателем этого жуткого помещения. На земляном полу сидел человек в вонючих лохмотьях, прикованный ржавой цепью за ногу к железной скобе на стене. Вторая цепь тянулась от металлического ошейника к той же скобе. Глаза пленника поблескивали в сумраке, как у зверя. Да и заворчал он при их появлении низко, с угрозой, подобно медведю.

– Посвети! – приказал за спиной Сытов.

Тут же в руку Мирону ткнули толстую чадящую свечу. При слабом свете разглядел он крепкого инородца, с широкими скулами и узкими щелочками глаз, с редкой черной бородой и косичкой на затылке. Рубаха на нем была изодрана в клочья. Босые ноги в коростах, как после ожогов. Об их происхождении Мирон предпочел не спрашивать. В последнее время всякое упоминание о пытках приводило его в угнетенное состояние.

Тайнах сидел, прислонившись к стене, и не сводил с них настороженного взгляда.

– Изен, – поздоровался Сытов. – Горе мыкаешь, шелопутко?

– Изеннер, – ответил Тайнах.

Его глаза, казалось, совсем исчезли под веками. Он что-то пробурчал невнятно, судя по ухмылке, не слишком приятное. Голова сердито засопел за спиной, и Мирон быстро спросил:

– Он без толмача понимает?

– Говори, – усмехнулся аманат. – Тайнах все понимает. Однако Тайнах не понимает, почему Великий Тигир крыльев ему не дал?

– Чем выше летаешь, тем больнее падаешь, – подал голос Сытов. – Чего тебе не хватало, собачий сын? Тебя воевода кормил, вино давал, а ты побежал.

– Тебе не скажу, – расплылся в улыбке аманат. – Ему скажу, – кивнул он на Мирона. – Иди ближе!

Князь с готовностью присел на корточки. Аманат вздернул руку, повел плечом, и тяжелая цепь мигом захлестнула горло царева посланника. Мирон захрипел, его руки беспорядочно лупили по воздуху, пока пальцы не вцепились в холодные звенья, пытаясь ослабить захват.

Дико закричал Сытов. Караульщик, непотребно ругаясь, силился оттеснить письменного голову. А тот лез на Тайнаха, норовил ухватить за косицу. Аманат ловко уворачивался. И хохотал, хохотал…

Мирон уже безвольно обвис на цепи, но сознание не потерял. Черные раскосые глаза приблизились к его лицу, сверкнули, опалили огнем, который, казалось, выжег все изнутри. Мирон засипел, дернулся. И тогда Тайнах прошипел что-то и сбросил с него железную удавку. Мирон упал лицом в пол. Все еще пытаясь содрать цепь, хватался за горло, судорожно глотал воздух и никак не мог наглотаться.

Кто-то подхватил его под руки, помог подняться. То был белый, как снег, голова. Губы его тряслись.

– Прибей его, Якушка! Крепко прибей! – выкрикнул он по-бабьи визгливо.

Стрелец протиснулся между ними, занес нагайку над головой Тайнаха, а тот не пригнулся, не вжался в стену, не отгородился от удара руками. Инородец снова захохотал, а затем, издевательски ухмыляясь, бросил в лицо караульному:

– Чахсы железо, харахыс?

– Ах ты погань татарская! – рявкнул казак.

И нагайка рванула плечо Тайнаха. Мигом набухший рубец лопнул. Темные струйки крови побежали по груди, по ребрам, скатываясь во впадину живота. Глаза аманата блеснули бешенством. Он ринулся на стрельца. Загремели цепи. И Тайнах повис на них: скоба не пустила.

– Йя-я-я! – яростно выкрикнул он и ощерил мелкие кривые зубы.

А затем прокричал что-то, видно, угрожал крепко. Стрелец вновь поднял нагайку и гаркнул так, что Мирон мигом пришел в себя:

– Мать твою растак и этак! Вышибу мозги, курва косоглазая!

Сытов за спиной Мирона озадаченно крякнул. А князь, все еще держась одной рукой за горло, свободной вырвал у стрельца нагайку и с трудом просипел:

– Оставь его! Сам разберусь!

Тайнах что-то пробурчал злобно, подтянул колени и, глядя на Мирона, с надменной усмешкой произнес:

– Ты, сын росомахи! Придет время, я от твоего острога одну золу оставлю.

И захохотал так, что за стенами избы подняли лай собаки.

Этот смех бился в ушах Мирона до тех пор, пока они с Сытовым выбирались из аманатской избы на белый свет. Оказывается, второй караульный на всякий случай запер их на засов и долго не мог вытолкнуть его из ржавых пазов.

Шея болела немилосердно, кожу саднило, и Мирон обмотал горло трехцветным офицерским шарфом. И теплее, и рана, полученная по глупости, скрыта от любопытных глаз.

Сытов пытался оправдываться, жалобно кряхтел и разводил руками, пока Мирон не приказал ему замолчать и забыть об инциденте.

Они оставили строптивого степняка маяться в кандалах на ледяном полу и двинулись дальше. В центре острога возвышался деревянный Троицкий храм, больше похожий на огромную избу с тремя шатрами, которые венчали небольшие луковичные главки с крестами.

– Вишь, храм-то у нас шатровый, – виновато глянул в глаза Мирону Сытов, – противо указа патриарха. Повелел он не строить шатровые храмы, часто, мол, горят от молнии. Но не рушить же церковь Божию? Ежели сама сгорит, тогда другое дело. А пока стоит себе и стоит.

За пороховым складом, в темном глухом углу, утопая в прошлогоднем бурьяне, скрывался высокий палисад с черной от дождей крышей. Из-за него доносились глухие, словно из-под земли, вопли. Письменный голова с тревогой покосился на палисад и прошептал:

– Застенок воеводский! Чтоб в приказной избе излишне места не занимать, поместили пытошную отдельно. Спекулатором в остроге Тишка Бородач. Но, сдается мне, у него кликух, как у моей Степаниды веснушек. Всяких озорных людишек, гулящих да ярыжек безродных здесь пытают за татьбу и речи лихие.

Козьма Демьяныч мимо застенка прошел поспешно и Мирона за рукав потянул, чтоб поторопился. Князь и сам прибавил шаг, помня, что палачи Преображенского приказа сотворили с его отцом и старшим братом. Но тут в пыточной скрипнула дверь. И Мирон невольно оглянулся.

На крыльцо из-под низкой притолоки шагнул на свет божий детина – косая сажень в плечах, косматая борода – по самые глаза. Волосы, стриженные под горшок, перетянуты кожаным ремешком, рукава засучены по локоть. Рубаха на нем кумачовая и фартук до пола, совсем как у молотобойца, но в темных пятнах.

Мирон представил, что это за пятна, и вчерашняя еда подступила к горлу. Следом за детиной выскочил тщедушный мужичонка. Подал ковш то ли с водой, то ли с квасом. Видно, с водой, потому что, с жадностью опустошив ковш, детина вылил остатки на голову и снова нырнул за частокол палисада, выпустив на улицу короткий вопль, от которого даже у человека бывалого волосы становились дыбом.

Мирон с трудом сглотнул застрявший в горле тошнотный комок. «К такому попадись, живым не уйдешь!» Отец его и брат тоже прошли сквозь лютую пытку. Говорят, страшнее не бывает. На темя, с которого им выстригли волосы, стали лить с высоты по каплям студеную воду. Пытку прекратили, когда брат закричал истошным голосом и глаза у него вылезли из орбит. Отец же сошел с ума. Об этом Мирону с любезным видом сообщил Федор Ромодановский – глава Преображенского приказа. Улыбался с показным сочувствием, дескать, эх, дела наши скорбные. За Россию болеем, за нее, милаю! А в желтых волчьих глазах угроза. Мол, и за тебя взялся бы, сопляк, с превеликим удовольствием. Известно: яблоко от яблони недалеко падает. Только запретил тебя трогать Петр Алексеевич. Но будь моя воля…

Глава 7

Мирон снова судорожно перевел дыхание и поспешил за Сытовым, который в отличие от него по сторонам не глазел. Под стенами крепости разлеглась шумная, бранчливая, с криками торговцев, ржанием лошадей, гомоном кормившихся здесь птичьих стай и брехом бездомных псов торговая площадь, прозванная в народе купищем. Зловонная, застроенная вкривь и вкось рогожными палатками, ларьками и разномастными лавками – мясными, хлебными, квасными, товара красного и скобяного.

За кафтан из английского сукна с отделкой золотой нитью просили пять рублей, зато фунт коровьего масла стоил четыре копейки, аршин тонкого ярославского полотна – шесть копеек, а семь мужских исподних рубах, как уверял купец, «ни разу не надеванных», обошлись бы и вовсе в десять копеек…

А шум вокруг стоял, хоть святых выноси! Котельники оглушительно били в котлы и сковородки; сыромятники размахивали дубленными в еловых настоях полушубками; пьяные орали срамные песни; нищие тоскливо ныли, выпрашивая подаяние; ребятишки свистели и дудели на разные лады в глиняные свистульки и погудки. Бабка, ворожея на бараньих косточках, пытаясь перекричать базарный гвалт, гадала двум девкам-подружкам, а те пялились в ее беззубый рот и млели от страха и любопытства. Рядом старая колдовка продавала наговорную траву.

Писарь в рваном кафтане и в войлочном колпаке, перемазанный до ушей купоросными чернилами, хватал прохожих за подолы, за рукава – набивался за медную копеечку хоть на кого настрочить ябеду или навет.

Под крепостной стеной валялись на рваных рогожах, а где прямо в грязи седые от пыли бездомки, отметники – голь перекатная, у которой добра – сума да рваные порты.

Как пояснил Козьма Демьяныч, это был обычный, ничем не примечательный для торговли день. А вот в базарные дни, когда вся округа съезжалась на купище, мест не хватало. Тогда возы ставили в переулках, и в каждом из них – свои товары.

За купищем полукругом выстроились купеческие дома – добротные, не на скорую руку рубленные избы, с подклетями, крытыми дворами, с маленькими оконцами, глухими ставнями, крепкими воротами.

Чуть в стороне от купеческих лавок находился большой загон, где шел бойкий торг низкорослыми и большеголовыми степными лошадьми. Здесь же продавали коров и телят, быков и свиней. В отдельном загончике – овцы и козы. В больших плетеных коробах квохтали куры, гоготали гуси, звонко крякали утки.

– Лошади верховые до десяти рублев идут, – словоохотливо пояснял Сытов. – А для пахоты и перевоза – по семь-восемь рублев. Коровы – те подешевше, и овцы…

Мирон особо не прислушивался. Его привлекли вдруг близкие и звонкие удары молота. Кузнец расположился почти под открытым небом, только горн и меха прикрывало что-то наподобие крыши. Был он из инородцев: невысокий, но жилистый, широкий в плечах. Легкий молот в руках смотрелся игрушкой.

Мирон невольно остановился, залюбовавшись его работой. Частыми несильными ударами молота кузнец вытягивал на наковальне свитый из стальных полос клинок. Время от времени он разогревал его в горне и снова принимался постукивать по металлу своим нехитрым инструментом. Несколько готовых сабель стояли кружком возле изрубленного почти в щепу высокого пня. А одна из них, богато украшенная, лежала отдельно. Мирон попросил разрешения посмотреть оружие. Кузнец молча кивнул… Сверкающая узорчатая сталь немного изогнутой сабли была легкой и гибкой, костяная рукоять плотно легла в ладонь.

– Продашь саблю? – неожиданно для себя спросил Мирон.

– У этой сабли уже есть хозяин, выбери другую, – сказал кузнец и слегка понизил голос: – Возьми крайнюю слева. Наш молат ничуть не хуже булата. Не подведет! – И поднял открытую ладонь к небу. – Да умножит великий Тигир силу руки, в которой будет это славное оружие!

Мирон взял клинок в руки и оглянулся на Сытова. Только без его подсказки уже знал: саблю точно для него выковали. Он не уйдет без нее, потому что рука словно приросла к рукоятке.

– Берите, берите, – закивал Козьма Демьяныч, – знатная сабелька! Харалужная! – И пояснил: – Эта местная сталь молатом называется. Точно не хуже булата!

И грозно посмотрел на кузнеца:

– Ты мне смотри! Цену не заламывай!

Кузнец хитро прищурился:

– Так бери! Не нужны мне деньги! Вижу, хороший ты человек!

– Нет, так не пойдет, – покачал головой Мирон. – Не зря говорят: не откупишься от кузнеца, он свою плату головой возьмет. Поди, знаешься с чертями?

– Чертей не знаю, – расплылся в улыбке Афоня, – а вот под горном, как наши старики сказывают, тюндюк имеется – вход в Нижний мир, где Эрлик-хан кузню раздувает, верных воинов себе кует.

– Эх, Афонька, ты ведь по зиме в «иордани» крестился, – с досадой посмотрел на него Сытов, – пошто опять своим каменюгам кланяешься?

– Ваша вера сулит вечную жизнь там, – кузнец показал на небо, – а вера предков помогает нам на земле. Разве это плохо?

Сытов буркнул что-то сердитое и потянул Мирона прочь от кузни. Князь подал кузнецу голландский гульден и прижал руку к сердцу. Тот с довольным видом оглядел золотой и прищурился: дескать, принимаю твою благодарность, но долго и внимательно смотрел вслед цареву посланнику, который, шагая по лужам, будто цапля по болоту, высоко поднимал ноги и на ходу любовно разглядывал нежданно-негаданно обретенный клинок.

Чуть дальше за кузней в мрачном закутке между двумя лабазами спрятался грязный деревянный помост, на котором вповалку сидели и лежали люди – в основном узкоглазые, скуластые степняки, закованные в цепи, которые крепились на длинной железной палке, торчавшей вертикально. Они бесстрастно взирали на царившую вокруг суету. И даже когда Мирон и Сытов подошли вплотную, казалось, не обратили на них никакого внимания.

Откуда-то сбоку, словно из-под земли, вынырнул вдруг человек с курчавой бородкой и в таком живописном наряде, что Мирон разинул рот от удивления. Подобной красоты ему еще не доводилось видеть: лазоревый атласный кафтан с серебряными нашивками, золотыми турецкими пуговками и жемчужным ожерельем на шее, снизу – бархатный полукафтан без рукавов, а под ним – гвоздичного цвета суконный зипун с голубою каймою. Все это богатство ладно сидело на широких плечах владельца и было подпоясано шелковым турецким кушаком, на котором висел огромный нож в черных кожаных ножнах, оправленных серебром. На голове – кунья шапка с бархатным верхом, на ногах красные сафьяновые сапоги.