Забудь меня такой Кайдалова Евгения

XVI

…Сперва я никак не могла понять, откуда в манеже столько воробьев. Потом догадалась: они выклевывают остатки овса из конского навоза. Запах навоза, запах слежавшихся опилок… Я знаю людей, которые находят эти запахи тошнотворными, но для меня это были запахи мечты. Увы, несбывшейся мечты.

– Группа, повод! Учебной рысью марш! Галопом марш!

Боже, чего он только не проделывал со мной поначалу! Лошадь очень тонко чувствует, уверен всадник в своих силах или нет, и, если нет, непременно задаст жару человеку, усевшемуся в седло. Наш манеж был перегорожен на три части высокой сеткой, чтобы в нем могли заниматься три группы одновременно, и Горизонт, мой первый конь, имел обыкновение в разгар занятий устремляться прямо на половину другой группы; сетка не была закреплена и легко поддавалась его напору. Я, двенадцатилетняя мелюзга, пыталась одновременно сдержать треклятое животное и выпутаться из сетки; не получалось у меня, естественно, ни то ни другое. Трибуны, поднимавшиеся вдоль манежа, громко хихикали, а тренер, подавляя смех, отдавал команду добровольным помощникам вернуть беглеца. Горизонта возвращали в строй, а я мечтала стать невидимкой от стыда.

А седловка! Горизонт обожал стоять в деннике крупом ко входу, и я, пришедшая к нему с уздечкой и седлом, терялась, не зная, как поступить. Нас многократно и строго предупреждали, что подходить к лошади сзади опасно, но подойти к моему скакуну с какой-либо другой части тела не представлялось возможным. К тому же стоило мне приоткрыть дверь денника, как Горизонт начинал угрожающе приподнимать заднюю ногу с явным намерением лягнуть незваную гостью. От этих мучений меня могли избавить только конюхи, уверенно входившие в денник и разворачивавшие лошадь в требуемом ракурсе. Однако едва я приближалась к морде коня с уздечкой, как начинался второй виток мучений. Горизонт вскидывал голову и стискивал зубы, не давая мне вставить трензель ему в рот. Я пыталась перехитрить животное, преподнося ему трензель на ладони вместе с кусочком сахара, но Горизонт ловко прихватывал зубами белый кубик и вскидывал голову, по-прежнему не давая себя взнуздать.

Едва мне удавалось справиться с уздечкой, как начинался черед подпруг. У меня никогда не хватало сил затянуть их как следует, и едва я ставила ногу в стремя, собираясь оказаться у лошади на спине, как оказывалась вместе с седлом у него под животом. Ведь хитрый мерин во время седловки еще и надувал свое пузо, чтобы не дать подпругам хоть сколько-нибудь себя стеснить.

Наконец я в седле, полумертвая от волнений и свекольно-красная от усилий. Минут десять цепочка лошадей, разминаясь, идет шагом, и Горизонт обманчиво спокоен. Но через десять минут начнется рысь, а затем мы пустим коней вскачь, и вот тогда… О, тогда меня ждут путешествия через сетку, отказ подняться в галоп после слабого посыла моих шенкелей, вылет в центр круга, образуемого нашей группой, несколько удалых толчков крупом – и я обнаруживаю себя на опилках манежа в непосредственной близости от недавно наваленной кучки навоза. Из последних сил сдерживая слезы, я вскакиваю и бросаюсь ловить Горизонта, победоносно рысящего по манежу. Он дает ухватить себя за уздечку и удержать на месте, но при моей попытке сесть в седло снова двигается вперед, и я, уже поставив одну ногу в стремя, никак не могу оттолкнуться второй, чтобы перекинуть ее по другую сторону лошади. Пару раз я беспомощно подпрыгиваю на одной ноге, а затем, изловчившись, повисаю у Горизонта на боку, вцепившись в обе луки седла. Еще чуть-чуть – и мои усилия будут вознаграждены…

– Группа, шагом!

Это знак того, что занятия закончены. Пытаться сесть в седло уже не имеет смысла – еще минут пять, и наших лошадей передадут другим всадникам. Так и не взгромоздившись на Горизонта, я сползаю на опилки и, не поднимая глаз, вожу его в поводу, пока новый наездник не приходит мне на смену. Вот эта девушка по имени Рита уже на манеже. От одного ее облика веет уверенностью в себе и умением подчинить себе лошадь. Приветливо, но властно потрепав Горизонта по шее, Рита легко взлетает в седло, и конь как шелковый подчиняется едва заметным посылам ее шенкелей. А мне предстоит глотать слезы в темноте конюшни и в раздевалке пить воду из-под крана, под которым после езды моют конские удила. Мой Горизонт и на сей раз остался непокоренным.

Однако, каждый раз с замиранием сердца приближаясь к Школе верховой езды при Центральном московском ипподроме, я твердо знаю, что по большому счету мне повезло. Ведь я попала в группу! Тогда, в восьмидесятые годы, мест, где учили верховой езде, было наперечет, а девчонок, помешанных на лошадях, гораздо больше, чем самих лошадей, и Школа при всем желании не могла предоставить место в седле всем желающим. Счастливчикам удавалось прибиться к группе, а несчастливчикам – часами ждать от сеанса до сеанса, пока в какой-нибудь группе не образуется свободное место; тогда и им перепадал шанс почувствовать себя всадниками. Так попала в группу и я. Приметила, у какого тренера какой сеанс частенько пропускает одна из учениц, и постоянно отиралась рядом. Меня стали брать на свободное место, и мало-помалу ученица-халявщица выбыла вообще, а мои птичьи права сменились гражданскими – я стала полноправным членом группы.

Мне повезло, что и говорить! К тому же вдвойне: ведь родители выдавали мне на лошадей по целому рублю, да еще два раза в неделю: конный спорт и в советские времена был удовольствием недешевым! А скольким девчонкам приходилось вечно стрелять по двадцать копеек там и тут или фотографировать лошадей и продавать более состоятельным всадницам портреты их любимцев. (Портрет Горизонта лежал под оргстеклом на моем письменном столе и значил для меня на порядок больше, чем все школьные предметы и все мероприятия, вместе взятые.) Мне повезло, надо лишь чуть-чуть набраться опыта… стиснуть зубы… приноровиться…

Детям несвойственно рефлексировать; тогда, в двенадцать лет, я не смогла бы внятно объяснить, что так безумно влечет меня к лошадям через все тернии конюшни и манежа. Теперь могу. Ни один другой спорт, кроме верховой езды, не дает такой всеобъемлющей, яркой радости, как чувство полета, отрыва от земли в слиянии с другим живым существом. Ни один не приносит подобного упоения своей внутренней силой: что твои бицепсы и шенкели по сравнению с мощью твоего скакуна, а вот поди ж ты, слушается и летит! И уж точно верховая езда не знает себе равных по части восторга и пытки преодоления: ты преодолеваешь не только себя самого, не только своих соперников, но и поставленную самой природой границу между человеком и лошадью. А награда все та же: полет, полет, полет! Полет вдвоем. Не это ли, кстати, принято называть любовью?

Я любила Горизонта, и только сейчас понимаю, насколько сильно. Я терлась щекой о его морду и обнимала за шею, кормя морковкой. Для меня было счастьем почистить его серую шкуру щеткой и накрыть попоной. У меня колыхалось сердце, когда я накладывала сено в его кормушку. Чего же боле? И только сейчас я осознаю, почему именно конный спорт, который, как ни один другой, требует от человека исконно мужских качеств – смелости, веры в себя, стремления покорять, – на девяносто процентов состоит из девушек. Для всех нас это был опыт первой любви. Прекрасной, чистой, без предательства и слез в подушку. Едва твой конь начинал тебя уважать, вы становились парой, верной и слаженной. И – Боже! – какой красивой парой!

Надо было видеть меня в школе, невзрачную, с опущенным взглядом среди цветущих одноклассниц, чтобы оценить, насколько преображалась я в манеже. Теперь едва я выходила из конюшни, чтобы сменить в седле предыдущую всадницу, как Горизонт сам вырывался из строя мне навстречу. Я оглаживала его, с наслаждением втягивая конский запах, легко бросала себя в седло… Мне было уже четырнадцать, и, разбирая поводья верхом на коне, я считала себя всемогущей. Теперь он легко поднимался в галоп от малейшего прикосновения моих шенкелей; чтобы сделать красивый вольт, мне достаточно было лишь слегка набрать повод. Я легко обхватывала ногами его стройные бока и умело резонировала телом в такт его скачкам. Теперь меня часто ставили головной в цепочке лошадей, и на галопе я, бывало, задыхалась от восторга.

Однажды после занятий тренер между делом вручила мне какие-то бумаги и велела дома их заполнить. Когда я разобралась, что это были за документы, мне показалось, что Бог на руках поднял меня в небо. Анкета для собирающихся сдавать норматив третьего юношеского спортивного разряда. Это означало, что меня переводят в спортивную группу.

Если и был в моей жизни миг абсолютного, яркого, безукоризненно чистого счастья, то он сверкнул именно в тот день. Весь вечер я ходила по квартире из конца в конец, прижимая к себе бумаги, беспричинно смеясь и изумляя родителей. Спортивная группа! Большой спорт! Жизнь в слиянии с лошадьми! Я видела себя на соревнованиях по троеборью, забрызганную грязью, стиснувшую зубы и яростно рвущуюся к победе через полосу препятствий. Видела стремительно летящие навстречу травы и серую шею Горизонта, мчащего меня за горизонт. Видела, как, сидя на нем без седла, в одном купальнике, я, откинувшись, спускаюсь к реке и въезжаю в теплую воду. За этот единственный в жизни вечер я прожила с десяток жизней, проскакала десятки километров в лесах и полях, искупала своего Горизонта в морях и реках и уснула в степи, примостившись рядом с теплым конским боком.

Прозрение пришло не сразу. Передав тренеру заполненную анкету, я отдалась счастливому ожиданию, не задумываясь о том, сколько оно должно продлиться. А через месяц вдруг увидела спортивную группу занимающейся на соседней половинке манежа. Группа сплошь состояла из мальчиков; тех единственных экземпляров, что с трудом отыскались во всей Школе верховой езды. Видимо, считалось, что девочек в будущем обременит семья и материнство, а посему они не будут столь ревностно отдаваться спорту… Но это я понимаю сейчас; тогда мой вывод был совсем иным: меня не сочли достойной. Значит, я недостойна той жизни, о которой мечтала. Ну что ж… ну что ж…

Как бы ни была убита я сама, убить во мне любовь к лошадям не удалось даже таким манером. Еще несколько лет занималась я в Школе верховой езды, и лишь когда успехи спортивной группы, тренирующейся по соседству, стали слишком очевидны, я не выдержала. Мой уход от лошадей совпал с окончанием школы, и боль от прощания с Горизонтом была слегка заглушена горячкой подготовки к экзаменам. Но лишь слегка.

Впрочем, я сделала еще одну попытку. Пошла на день открытых дверей в Тимирязевскую академию, естественно, на факультет коневодства. Но основной задачей выступавшего перед абитуриентками мужчины было убедить их в том, что рафинированные горожанки академии не нужны. Вот по направлению из колхозов – пожалуйста! А для таких, как вы, влюбленные в лошадей девочки, оставим, так и быть, пять процентов мест. Но все равно – не надейтесь!

После этого я сдалась. Моя настоящая жизнь уже не могла состояться, и я зажила какой-то другой. Где за мной неожиданно быстро явилась старость.

XVII

– Так вы больше ни разу не ездили верхом? – спросил Карим.

Майя отрицательно покачала головой.

– А почему? Ведь верховая езда сейчас так доступна.

– Почему? – печально повторила Майя. – Не хочу вспоминать, вот почему! Не хочу себе напоминать, что мечта не сбылась. Ведь я мечтала жить так же, как и вы, на воле, в скачке, в полете. Чтобы душа все время летала, вы понимаете? Хотелось свободы, радости, покоя… Знаете, я ведь выросла в городе, но город терпеть не могу! Мне кажется, что все эти высотные коробки, весь этот блеск вперемешку с выхлопными газами, вся общественная установка на то, что «рвись вперед или проиграешь» – это не для людей. Люди не могут выдержать такой нечеловеческий темп – они или ломаются, теряют к жизни интерес, или становятся офисными роботами. Но при этом считают, что все у них удалось: чем бешенее спрессовано время, чем больше отдача – тем они ценнее в собственных глазах. Вы можете считать меня неудачницей, думать, что я просто не вписалась в свою эпоху, но для меня настоящее мучение так существовать. Для меня человеческая жизнь – это делать то, что радостно, а отдыхать – лежа в поле и глядя в небо. А еще я хочу – наверное, это уж совсем невероятно о таком мечтать! – чтобы я видела сына не только поздно вечером и по выходным, но весь день напролет. Чтобы он жил одной со мной жизнью – такой же вот простой и славной. Я понимаю, конечно, школа… Но, с другой стороны, думаю: а зачем она нужна? Ведь человечество тысячи лет обходилось без того, чтобы столько часов в день убивать за партой. А чего ради? Неужели кто-то станет счастливее, если выучит закон Бойля – Мариотта? Я скажу вам, зачем нужны школы – чтобы готовить новых офисных роботов. Ведь школа отучает думать о том, что жизнь можно устроить и по-другому – не таращась целый день в компьютер.

Она смолкла и опустила глаза. Выплеснув все то, что теснилось на сердце, она почувствовала себя невероятно беззащитной перед Каримом. Она как будто положила свою душу ему в руки и вот теперь с трепетом ожидала, как он поступит с этой добычей. Глафира не замедлила бы ее растерзать и доказать Майе, что та не более чем жалкие ошметки человека. А что сделает ее внук?

Она почувствовала, как Карим берет ее руку в свои. Теперь Майя еще больше боялась поднять на него взгляд и все взволнованней ощущала, как он притягивает ее к себе. Она вслепую ткнулась лицом в его грудь, в ту ее часть чуть ниже подключичной ямки, где Глафира имела обыкновение носить кулон. «А что же дальше?» – с безвольным ужасом подумала она.

– Теперь я знаю, что нам делать, – сказал Карим.

– Что? – прошептала Майя.

– Ты должна вернуться к лошадям.

– Куда же? В прошлое?

Карим раздумывал над ответом, но тут у Майи в голове неожиданно вспыхнули слова: «Эту местность издревле называли “Край прекрасных лошадей”».

– Каппадокия! – изумляясь собственной догадке, произнесла она.

– Каппадокия? Где это?

– В Турции.

– А почему именно туда?

– Потому что «Каппадокия» означает «Край прекрасных лошадей». По-персидски.

Последовало молчание, во время которого Майя пыталась оценить, сошла ли она с ума или вышла на новую, полную риска, но полную и непередаваемой прелести дорогу.

– Значит, едем в Каппадокию, – произнес Карим, наклоняясь губами к ее голове так, что она почувствовала на макушке его теплое дыхание. – Из Севастополя в Стамбул ходит паром. Загранпаспорт у тебя есть. Визу ставят по приезде. Видишь, как все просто! Если только захотеть…

XVIII

– Скажи, а я похож на свою бабушку? – спросил Карим поздним вечером два дня спустя, когда они стояли на палубе парома, облокотившись на релинги.

Майя покачала головой:

– Внешне – нет, по характеру – тем более. Для нее главное – уничтожить человека, ты, наоборот, даешь силы жить. Хотя с молодостью, – Майя лукаво улыбнулась, – у тебя и вышла осечка.

– Должны же у меня быть какие-то недостатки!

Оба рассмеялись.

– Я все время думаю, – продолжала Майя, – сейчас, когда ты рассказал мне о том, что она сделала в прошлом, я никак не могу понять: за что она так к нам, ко всем? Ко всем своим близким людям? Что мы ей сделали?

– Дело не в том, что вы ей что-то сделали, – откликнулся Карим, – а в том, что вы к ней были ближе всех. Именно от вас она и могла набраться сил. А с людьми, с которыми близко не сошелся, такого не проделаешь. Их сначала нужно очаровать, подпустить к себе на близкое расстояние, а уж потом… выпотрошить всю душу.

– Откуда ты все это знаешь? – поразилась Майя тому, насколько точно была описана тактика Глафиры. – С тобою такое тоже было?

Карим промолчал. Майя поняла, что он не хочет откровенничать о своем прошлом.

– Но зачем нас потрошить?

– Затем, что таким людям, как она, для жизни нужно очень много сил. А где их взять? В других людях. В их чувствах, точнее. Будешь по-хорошему к ним относиться – получишь любовь, а с точки зрения энергии это совсем немного. Вот когда то любовь, то ненависть – это настоящая батарея с двумя полюсами.

Майя передернула плечами:

– Никак не могу свыкнуться с тем, что весь этот ужас – наяву.

– Для тебя уже нет. Ведь ты к ней больше не подойдешь на опасное расстояние.

– И останусь одна, – неожиданно для себя проговорила Майя.

– Почему? – удивился Карим.

Майя смотрела в непроницаемую черноту моря.

– У меня и так-то было не слишком много знакомых. Когда родился Никита, все силы стали уходить на него, а последние три года я все вкладывала в Глафиру. Даже с подругами созваниваться перестала. Так что будешь смеяться, но никого у меня сейчас нет, кроме нее.

– А сын?

– Сын… – У Майи дрогнули губы. – Для него теперь Глафира вместо матери.

– И что, ты так и собираешься оставить его ей? Чтобы он стал следующим?

– Следующим после кого?

– После моего деда и дяди.

Майя замерла: отвлекшись мыслями о Каппадокии, она и забыла, к чему приводит любовь к Глафире. Мать, пожирающая собственных детей… Достойная дочь своей кровавой родины, перерезавшей половину сыновей в гражданской войне, высосавшей кровь у крестьян, выгрызшей «врагов народа» и завалившей трупами дорогу Гитлеру. Да, у такой страны не могло быть никакого другого знамени, кроме вампирски-красного!

– Я не отдам его ей, – твердо сказала она. – Я вообще не должна была оставлять его в Москве. Он бы так сейчас радовался поездке в Каппадокию! Верил бы, что найдет здесь свои сокровища…

– Какие сокровища? – заинтересовался Карим.

– Ах да, ты не знаешь! У него хобби такое… – И Майя вкратце рассказала о кладоискательском увлечении Никиты и об их каппадокийских приключениях.

– Ты его недооцениваешь, – подвел итог Карим, выслушав ее рассказ. – А если там действительно было что-то спрятано?

– Но что я должна была сделать? Задержать группу?

– Вернуться туда на следующий день, как он и предлагал.

– Но неужели ты действительно веришь…

– Я – да, а вот ты почему-то упорно отказываешься верить в чудеса, хотя они за тобой просто ходят по пятам. Знаешь, в чем твой сын молодец? В том, что, живя с тобой, он до сих пор верит в то, что найдет свой клад.

Майя была задета:

– По-твоему, жизнь со мной – для людей, лишенных воображения?

– Ты еще помолодеешь, – пообещал ей Карим, – помолодеешь и будешь верить в то, во что взрослым дядям и тетям верить не положено. Да ты уже начала молодеть, разве не чувствуешь? Ведь если бы ты не прошла Каньон, ты бы и думать сейчас не стала ни о какой Каппадокии!

Майя молчала. Она не знала, молодеет ли она, но, по ее собственным ощущениям, глупела она стремительно.

В каюте было хорошо освещено настенное зеркало, и, перед тем как лечь в постель, Майя вгляделась в свои черты. Сколько она себя сознавала как личность, столько ей было больно сталкиваться с собой лицом к лицу. Отражение в зеркале неизменно являлось свидетельством ее несовершенства, причем несовершенства, которое Майя при всем желании бессильна была исправить. В отроческом возрасте ей жестоко пригнули голову гормональные бури – засоренные поры воспалялись, передавая друг другу эстафету, словно бегущие друг за другом красные огни на гирлянде. Впоследствии она прочла, что безумие пластических операций Майкла Джексона началось именно с того, что подростком он мучился от буйства собственной кожи. Абсурд? Но как прекрасно Майя его понимала! Ведь лишь к институтскому возрасту она впервые отважилась поднять глаза на сверстников, и то подняла их так, чтобы ни в коем случае не выдать в себе юную женщину. Она не привыкла ею быть и стеснялась играть подобную роль в своей учебной группе.

Единственным спасением было то, что в их техническом вузе обделенные женским обществом однокурсники все же уделяли Майе крохи внимания. Но тут Майя, привыкшая бороться со своим лицом, присмотрелась к фигуре, и результатом от увиденного стала черная тоска. Долгие годы усердно учась, она волей-неволей придала своему телу форму максимально удобную для сидения за письменным столом. А именно: выступающий дряблый животик, плосковатые ягодицы, тонковатые икры. Майя в ужасе бросилась стройнеть и одновременно наращивать мышцы; и на какое-то время единственным для нее мужчиной стал тренер на занятиях по шейпингу (тогда, в середине девяностых, еще не слышали слова «фитнес»). Должно быть, тренер заметил собачью подобострастность в глазах не слишком привлекательной ученицы, потому что решил смилостивиться над ней. В результате именно от него Майя родила сына. И вновь на долгое время забыла о мужчинах как о людях, способных войти в ее жизнь.

Первые годы после рождения ребенка были единственным промежутком в жизни женщины, когда ей временно стало не до внешности – уцелеть бы под грузом забот! Но к тому моменту, как Никита пошел в сад, его мать вновь с пристрастием разглядывала себя в зеркале и вновь чуть не рыдала. Правда, нехватка времени на еду помогла ей достичь того, с чем не справился шейпинг, – похудания, но… но собравшаяся в мелкую складку кожа на животе… но испещренные пломбами зубы… Чуть позже Майю стали сводить с ума волосы: они сильно поредели после беременности и, выходя на работу, женщина решилась на химию. В итоге зрительно объем увеличился, объективно при этом уменьшившись, а регулярные окраски придали ее волосам их теперешнюю безжизненную сухость. Едва Майя успела свыкнуться с новым фокусом проблем, как стали наступать приметы возраста: расширенные поры на крыльях носа, стянутая кожа щек… словом, в какой бы момент жизни женщина ни взирала на саму себя, делала она это с глубоким прискорбием.

Но сегодня при взгляде в зеркало Майя удивленно нахмурилась. Глаза! И откуда они взялись на ее лице? Она никогда не замечала их раньше. Но возможно, во взгляде долго и глубоко страдавшего (а можно ли не страдать от общения с Глафирой?) человека и впрямь есть нечто, что не дает отвести взгляд? А еще – брови! Прежде Майя и не замечала, что они столь картинно, трагически надломлены. Кроме того, ей показалось, но, возможно, лишь показалось, что оставшиеся с юности дефекты кожи не просто скрыты под свежим загаром, но перестали существовать вообще. Майя глядела на саму себя с таким неподдельным изумлением, что вышедший из ванной комнаты Карим тоже удивленно присмотрелся к ее отражению.

– Есть перемены? – вкрадчиво осведомился он.

Майя покачала головой – она боялась на словах признать то, что видела воочию. Слово сильнее мысли. Слово заставит ее саму поверить, что купание в Ванне молодости не прошло бесследно. А там недалеко до того, чтобы всерьез отдаться мыслям о чуде.

* * *

Безмятежно заснуть ночью женщине не удалось по множеству причин. Во-первых, какая уж тут безмятежность, когда чувствуешь себя медленно, но верно лишающейся рассудка! Юная старуха пытается ее уничтожить. Философски настроенный старухин внук пытается возродить ее к жизни. Собственный сын пытается променять ее на ту, что кажется ему воплощением бодрости и силы. А память так и стремится вновь превратить ее в девочку, впервые ставящую ногу в стремя. Что же в итоге? Каппадокия. Майя обреченно перевернулась с боку на бок.

Теперь при желании она могла бы открыть глаза и вместо серой стены увидеть напротив спящего Карима. Но подобная перспектива вызывала у женщины внутренний трепет. А вдруг он тоже не спит? И что тогда? Одни, ночью, в этой каюте… Нет, она по-прежнему далека от мысли, что Карим может проявить себя неподобающим образом, но что ей сказать ему, если он тоже далек от сна? Уже не прикинешься просто туристкой, не сошлешься на то, что устала от жизни… Веришь ты в это или нет, но ты уже давно в его руках. Вопрос только в том, когда эти руки окончательно сомкнутся вокруг тебя, освобождая от цепких объятий старухи.

– Майя…

– Да?

– А ты уже знаешь, зачем тебе молодость?

Молчание. Вздох.

– Ну, для начала я хочу хорошо выглядеть.

– Замечательно, а дальше что?

Молчание. Раздумья.

– А разве должно быть что-то дальше?

– Конечно, иначе какой смысл!

Молчание. Наигранная бодрость.

– Ну, надо же набираться сил и что-то решать с работой! Ни она меня не радует, ни я ее…

– Ты не задумывалась о том, что можно просто влюбиться? Так иногда случается с людьми, когда они молоды.

Майя в испуге распахнула глаза. Но нет, Карим не мог вести с ней этот разговор. Его лицо сосредоточенно, как это часто бывает у людей во сне, а поза и дыхание свидетельствуют о том, что этот сон глубок. И кто же он тогда, ее ночной собеседник?

Вновь закрывая глаза, Майя вдруг ощутила, как неудержимо расплываются под веками слезы. Влюбиться! Вместе с опостылевшими приметами возраста взять да и скинуть с себя наконец жесткий корсет устоявшихся взглядов, непробиваемую кольчугу благоразумия, отодрать от сердца коросту недоверия и отчуждения. Влюбиться! Как отчаянно все-таки хочется любить! Поднять над головой все то, что составляет твою теперешнюю скорлупу обитания, какой бы верной и надежной она ни казалась, швырнуть ее под ноги кому-то одному на земле и, упав коленями на острые осколки, прижаться лицом к его ногам. Чтобы твое счастье и твое наказание за счастье слились в одно. Наказание? А как иначе! Она уже не девочка и наперед знает, что к чему. Знает и то, что рано или поздно, поднявшись с изодранных в кровь колен, будет долго и мучительно залечивать свои порезы, а потом еще годы тоскливо ждать, пока рассосутся рубцы. А затем однажды взглянет на себя в зеркало и грустно усмехнется: «Любовь, говоришь?» И обреченно двинется жить дальше.

Майя вновь перевернулась на другой бок и уткнулась лицом в стену. Ее плечи были сведены судорогой так и не прорвавшегося плача.

XIX

…Он действительно очень молодо выглядит, хотя и не отдает себе в этом отчета. Считает, что именно так и должен выглядеть человек в его возрасте. Идеалист! Неужели он никогда не замечал, что у других мужчин, его ровесников, отвисшие животы и усохшие от сидячей жизни голени? Вялые руки, не привыкшие поднимать ничего тяжелее телефонной трубки, и чуть ли не по-женски свисающая грудь? Красные от компьютера глаза и расползающийся по стулу зад? Нет, у них могут быть светлые головы и успехи на работе, но в физическом смысле это начинающие дедули. Все до одного. В том числе и те, что крутятся сейчас вокруг меня. Такой вот «контингент личного состава», как говорил, вернувшись из армии, брат. И куда же мне теперь? За ними в старость? Ведь за Каримом в молодость уже не получится…

Проворонила свое счастье? Да нет, признаться честно, не было никакого счастья. Попытка была, а результат… Но поймите меня правильно: на дворе девяностые годы, люди сколачивают кооперативы, мотаются челноками в Турцию, благо нам до нее рукой подать, поднимают нешуточные деньги, а он все ходит по своим горам. А квартира? Я же в конечном итоге на нее заработала! Он и сам это честно признавал, когда нас разводили. И ни на что не претендовал. А я ведь просила его тогда спуститься с неба на землю. Или хотя бы с гор. Но нет, не барское это дело заниматься вопросами жилплощади. Он не захотел. А я знала, что иначе не могу, что должна обеспечить. Вот и сижу теперь одна на своих квадратных метрах. А он один в своих горах. Или уже не один?

Что у него периодически возникают какие-то временные варианты, это даже не вопрос. Это ежу понятно. Но постоянный? Ну, посудите сами: какая нормальная женщина согласится жить в этой вечной молодости без ответственности и обязательств, с мужем, которого носит неизвестно где, без семейных вечеров, без того, чтобы вместе решать какие-то ежедневные проблемки? То взлет, то посадка – это только в песне хорошо, а в жизни хорошо, когда надежно и спокойно. А какой тут покой, когда на уме одно: что бы еще такое придумать, как бы извернуться, чтобы только лишний раз его дома оставить. Тут уж мне и «болеть» частенько приходилось, и бить на жалость. Иногда выходило по-моему – он оставался. Но надо было видеть, с каким лицом! Я, конечно, пыталась не упускать такие моменты – втягивала его в свой бизнес потихоньку. Сначала – по мелочи: «Видишь – я болею, может, съездишь туда-то и туда-то – отвезешь то-то и то-то?» Ездил, отвозил. Потом, чтобы он начал осваиваться, просила его вместо меня развесить товар, посидеть на моей точке денек-другой. Развешивал. Сидел. Прибыль в эти дни была нулевая, потому что вместо того, чтобы завлекать покупателей, он читал какую-то чушь о крымских пещерных городах. А если покупатель сам что-то спрашивал, отвечал: «Вы знаете, хозяйка болеет, приходите через пару дней». Ну что тут скажешь? Когда соседки по точке мне обо всем этом рассказали, я его убить была готова. А он ни капли не чувствовал себя виноватым и сказал мне еще так уверенно, спокойно: «Ты хочешь, чтобы я жил твоей жизнью, а я хочу – своей».

Я тогда, конечно, сорвалась, наговорила кучу всего: мол, твоя жизнь приносит одни копейки, а благодаря моей у нас в итоге будет квартира. Тогда он усмехнулся и говорит: «А ты спрашивала, нужна ли мне эта квартира?» Я говорю: «И спрашивать не собираюсь! Не нужна – так будет нужна. Ты ведь рано или поздно перестанешь быть мальчиком и скакать по своим горам, а вспомнишь о том, что ты женатый человек, и тут не радоваться жизни надо, а выполнять обязательства!»

Он тогда из дома ушел недели на три. А когда вернулся, то принес несколько серебряных монет. Явно древних каких-то. Я их потом одному нумизмату сбыла, так он – уж на что скупердяй! – дал такую цену, что мне на ремонт в санузле хватило. Да еще и на кухню осталось. Так вот, Карим брякнул их на стол и говорит: «Этого хватит, чтобы ты больше не отнимала у меня силы?» На полном серьезе, клянусь! Я тогда просто в трансе была. Это мне-то такое сказать, когда я пашу как проклятая ради нашего с ним будущего?! Он тогда помолчал, как будто жалел меня немного, а потом говорит: «Да нет у нас с тобой никакого будущего». И пошел собирать свои вещи.

Я пахала, он жил, как душа велела, и кто из нас в итоге оказался прав? Да никто, похоже, каждому – свое. Мне – квартиру, ему – весь остальной мир. Тут недавно соседка по точке на рынке видела его в Стамбуле. Чуть не упала, говорит, от такой встречи. А он ничего, спокойный, поздоровался, спросил, как торговля. Сказал, что собирается в Каппадокию. Светка попросила узнать, какие там цены на кожу, но он сказал, что вряд ли найдет время, потому что будет заниматься лошадьми. Тут уж я чуть не упала: что за лошади, какие лошади?! Тут своих-то девать некуда, неужели на турецких будет спрос? В общем, когда человек по натуре не бизнесмен, нечего ему в бизнес и соваться – прогорит как пить дать! Неужели Карим до сих пор о себе этого не понял? Ведь не мальчик же он, в конце концов! Впрочем, черт его знает…

У него всегда были какие-то странные, полудетские понятия о жизни. Ну, например, он верил в чудеса. Не в то, что Дед Мороз из Великого Устюга, конечно, а в то, что чудеса случаются по жизни. Нет, поймите меня правильно: я тоже в церковь хожу и знаю, что все не так просто, но всерьез верить в свою судьбу? В то, что она тебя ведет, что посылает какие-то знаки? Ну до какого возраста можно быть таким романтиком? Все мы обламываемся рано или поздно, а он… Однажды, через пару лет после развода, мы с ним случайно встретились на улице; у меня тогда дела в гору шли, я и одета была, и выглядела – супер! А Карим… ну, явно не на коне. Зашли в кафе поболтать – я даже подумала: а денег-то у него хватит расплатиться? Ну, сидим, кофе пьем, он честно рассказывает, что с клиентами напряг, да и не сезон, так что он работает на перспективу – разведывает новые маршруты. Я говорю: «Ты смотри, если захочешь делом заняться, могу тебе это устроить. Работать у себя я тебе, понятное дело, не предлагаю, но у кого-нибудь из моих партнеров – запросто». Он на меня тогда посмотрел, как будто я была не в себе, и спрашивает: «Ты что, хочешь меня убедить, что я занимаюсь чем-то не тем?» Я говорю: «Да ты посмотри правде в глаза: кто из нас двоих добился успеха? Значит, я имею право давать тебе советы». Он, конечно, напрягся, но отвечает спокойно: «Ты живи своей жизнью, ладно? А я знаю, что должен делать, что буду делать и что у меня получится». Я разозлилась и говорю: «Ага, сейчас! Кому он нужен теперь, наш Крым, когда заграница открыта? А если и нужен, то пляжи, а не мотаться твоими маршрутами. Сейчас еще люди едут по старой памяти, а скоро у тебя вообще клиентов не останется». И тогда он сказал такую странную фразу: «Я верю, что у меня все будет так, как я хочу. А если верю, то так оно и будет. И клиенты найдутся, и маршруты им понадобятся, и проводники. А сейчас судьба специально дает мне время как следует к этому подготовиться».

Ну что тут скажешь? Спятил? Спятил! Эх, будь у меня сейчас возможность вернуться и спятить вместе с ним! Ведь в итоге-то именно так все и вышло: он подготовил почву, а люди, наездившись по забугорью, начали возвращаться в Крым. А поскольку Карима каждая собака знала – от смотрителя маяка на Казантипе до ребят с биостанции, где в советское время выращивали дельфинов-подрывников, – он мог предложить какие угодно экскурсии, даже самые экзотические. И пошло, и пошло… Благодарные клиенты его буквально передают с рук на руки. Почти без передышки.

Вы не подумайте, по большому счету я не жалею, нет. Сумасшедшая это все-таки была бы жизнь. Говорят, конечно, что разлука обостряет чувства, но это только говорят, никто не знает, как оно было бы на самом деле. И еще, одного я до сих пор не могу понять: откуда он знал? Почему верил, что именно так все и произойдет? Но ведь верил и знал! И жил так, как будто неудача – это просто подход к дистанции, а дистанция обязательно будет.

Я еще понимаю, если бы он к бабке сходил, чтоб она карты на него разложила, или к старцу какому-нибудь за советом – я-то так частенько делаю. Так ведь нет, наоборот, смеялся над этим всегда. И говорил: «Ты же чувствуешь свои ноги, когда идешь, так почему не чувствуешь свою дорогу?» Ну что тут скажешь? Не было бы у нас с ним нормальной жизни, это как пить дать.

Я бы дорого дала за то, чтобы увидеть, с кем он сейчас. Знаете, я не хвастаюсь, но я всегда считала, что внешне я очень даже ничего. Фигура – как у девочки, и лицо, когда захочу, могу сделать очень интересным. Ко мне всегда, куда б мы ни пришли, мужики клеились. А Карим этого как будто не замечал; обидно было до смерти! И когда мы разбегались, я ему сказала сгоряча: «Посмотрим еще, найдешь ли ты кого-нибудь, чтобы данные были не хуже, чем у меня». Он знаете, что на это сказал? Нет, знаете, что сказал? Он странно так улыбнулся и сказал: «Обязательно посмотрим». Как будто что-то знал загодя. Посмотреть бы и мне теперь! Должна же я наконец понять: знал он что-то заранее или нет?

XX

Майя с задумчивым интересом разглядывала свои запястья, переводила взгляд на щиколотки, затем доставала пудреницу и ловила в зеркальце основание шеи и мочки ушей. Ну не глупость ли накупить этих простеньких и очаровательных браслетов, бус, сережек в виде стилизованных голубых глазков? Глупость, а потому особенно приятно! Тем более что прежде она никогда не была любительницей украшений, не видя повода их надевать. Перед кем красоваться при ее-то образе жизни? Однако вот она, новая жизнь, неумолимо вырисовывается из небытия, а стало быть, есть повод слегка преобразиться перед ее приходом.

Созерцая браслеты на своих щиколотках, Майя вдруг обратила внимание на то, что икры ног, всегда угнетавшие ее своей худосочностью, сейчас показались ей куда более округлыми, чем раньше, точно налитыми силой. Неужели это результат ее многочасовых мучений в Каньоне? Столько часов непрерывной тяжелой нагрузки… Видимо, они и смогли преобразить ее ноги к лучшему.

– Ты улыбаешься, – с приятным удивлением отметил Карим.

– А что, я редко это делаю?

Он кивнул. Майя смутилась: ей хотелось поделиться с ним радостью, но она по-прежнему опасалась произнести свои мысли вслух. Слово делает невозможное – оно заставляет верить, а Майя все еще не в силах была всерьез воспринимать, что становится другой.

– Я подумала… как это странно – ужинать на кладбище. Но почему-то не грустно.

– Хотя настраивает на мысли о вечном, – добавил Карим.

Бесчисленное множество стамбульских мечетей были окружены небольшими старинными кладбищами – узкими белыми каменными стелами, по которым, словно украшение, вились узорные арабские письмена. Некоторые из надгробий были увенчаны каменной чалмой – Карим объяснил ей, что здесь похоронены мужчины. А чуть поодаль от могил располагались уютно освещенные кафе, хозяев которых (да и посетителей) ничуть не смущало подобное соседство. Похоже, наоборот, вид на могилы придавал особую остроту блюдам и разговорам. Майя сперва была слегка шокирована, когда поняла, что за место они облюбовали для ужина, а затем махнула на все рукой. Расцвет и угасание столь тесно сплелись в ее жизни в последнее время, что не все ли равно, где именно они встретятся и завихрятся на этот раз?

– Я звонила в Москву, – сообщила Майя, – там вроде все нормально. А Никита нашел на улице золотой кулон, представляешь? Я не удивлюсь, если он когда-нибудь найдет золотой слиток!

Она рассмеялась.

– И я не удивлюсь, – серьезно сказал Карим. – Судя по тому, что ты о нем рассказываешь, ценностям нравится быть у него в руках.

– Ну что ты говоришь! Просто он вечно ходит, уткнувшись себе под ноги.

– Вот-вот, он высматривает свое, понимаешь? Когда человек пытается найти свое, оно само к нему идет. Представь себе, что когда-нибудь твой Никита отыщет клад там, где сотни человек прошли и ничего не заметили. На этот клад вы купите квартиру, и ты окончательно поймешь, что Глафиру надо было давным-давно обойти стороной.

Майя хмыкнула:

– Ты предлагаешь мне поверить, что не надо разумно обустраивать свою жизнь?

Карим вздохнул:

– Я предлагаю тебе поверить, что в жизни надо идти туда, куда тянет. Тогда придешь ко всему, чего хочешь.

Майя задумалась: а тянуло ли ее когда-нибудь к чему-нибудь? Или, похоронив свою юношескую мечту, она в каком-то смысле похоронила и себя саму? Не эту ли обреченность ощутила в свое время Глафира, начав подминать ее под себя? Словно хищник, почуявший запах пролитой крови…

– Ну, вот я иду, куда меня тянет – к лошадям в Каппадокию, – медленно проговорила она. – А что из этого выйдет?

– А вот и увидим, – отозвался Карим.

Майя покачала головой. Почему он так легко относится к будущему? И подняла на него глаза. Этот взгляд… Веселый и внимательный одновременно, уверенное спокойствие в осанке, молодость, разлитая по лицу… Словно очнувшись от забытья, она наконец поняла, что так безумно тянуло ее к этому человеку все это время – тот невероятный сплав мудрости и юности, что дается лишь немногим любимчикам судьбы, устоявшим на своем пути после всех ее толчков и подножек, а значит, пришедшим к победе.

– У тебя ведь есть зеркало? – сказал вдруг Карим. – Посмотри на себя.

Майя недоуменно достала пудреницу и повернулась так, чтобы свет падал на лицо. Что, интересно, нового он в ней увидел? И вдруг заметила, что сухая, стянутая кожа между крыльями носа и щеками разгладилась, а расширенные поры наоборот сжались, исчезли мимические морщинки на подбородке и у глаз и лицо выглядело настолько свежим и гладким, что Майя отказывалась вполне доверять отражению. «Возможно, – попыталась она мысленно объяснить необъяснимое, – это всего лишь освещение. А направь свет под другим углом – и старость вернется».

– Ну? – нетерпеливо спросил Карим, едва она захлопнула крышку пудреницы.

Стараясь не выдавать своего состояния, Майя пожала плечами:

– Я, конечно, посвежела за это время – отпуск как-никак…

Карим усмехнулся и обреченно покачал головой.

XXI

– Дрянь, – сказала Глафира. – Дрянь – вот ты кто. Предала ты меня, и не говори ничего, предала!

Майя попыталась оправдаться:

– Но, Глафира Дмитриевна, я же просто немножко задержалась; мы и не договаривались с вами точно, на сколько дней я уеду.

– Ты кому поверила? – с болью в голосе вопрошала Глафира, вцепившись руками в стол и в упор глядя на Майю. – Этой мерзавке, дочке моей? Да это она у меня всю жизнь на коленях прощение вымаливать должна! Бросила меня, когда мне страшнее всего в жизни было. Ты представь себе только – сына потерять! Это какое же сердце надо иметь, чтобы мать после этого одну оставить?!

Старуха принялась утирать слезы, а Майя испытала то самое состояние, которое принято называть «сердце разрывается». Она вскочила на ноги и бросилась к старухе:

– Глафира Дмитриевна! Ну простите меня, ради Бога! Господи! Вы же сами мне дали адрес…

– Все ведь хотела, как лучше, и что я за это получила? – продолжала жалобно бормотать Глафира. – Хотела, чтоб ты деньги не тратила – к себе пустила жить. Хотела, чтоб Никита твой на продленке не болтался – стала за ним присматривать. Хотела, чтобы мальчик порадовался, на салют сходил – и все тебе не так! Сама-то ты что ему можешь дать? Ни отца, ни семьи, ни возможностей… Думаешь, этому – как его? – внуку этому моему с нерусским именем – думаешь, ему ты будешь нужна?

Потрясенная, Майя отступила от старухи.

– А почему вы считаете, что нет?

Глафира раскаркалась смехом:

– Да ты на себя в зеркало-то посмотри? Авось поймешь почему!

Майя чувствовала, как у нее отказывают ноги, но все же ей удалось шагнуть к зеркалу. Боже! Вместо волос – безжизненные патлы, устало наплывшие на глаза веки, собравшийся в морщины подбородок… Сухость, вялость, бледная обесцвеченность… И ни следа загара, словно была она не на юге, а на Крайнем Севере. Майя чуть отступила от зеркала, чтобы лицезреть свою фигуру. Да, все вернулось на круги своя: дряблый, выступающий животик, сухие ноги, устало повисшие плечи. А на заднем плане в зеркале проступила подошедшая к ней со спины Глафира. Величественная стать, осанка балерины, нежность и твердость, безупречно слитые в лице. Майя застонала.

– Что, завидуешь? – улыбаясь, спросила сибирячка.

Майя опустила голову, не желая выдавать себя взглядом.

– И кому ты такая нужна? – задалась вопросом Глафира. – Думаешь, хоть один охотник отыщется? И не мечтай! Ну, где он там, твой Карим? – уже с большим оживлением продолжала она. – На улице ждет? А ты пригласила бы его сюда! Поговорим, чайку попьем…

– Ты с ума сошла? – в ужасе выговорила Майя. – Ты что, не понимаешь? Он же твой внук!

– Внук? – с недоуменной улыбкой подняла брови Глафира. – Да ты посмотри, сколько мне лет! Откуда у меня внуки?

Она сделала шаг в сторону входной двери.

И тогда Майя закричала. Сперва она вскрикивала: «Нет, нет, не смей!» – но по мере того, как юная Глафира двигалась к дверям, женщина зарыдала. «Нельзя!» – навзрыд кричала она, думая этим жалким словом остановить продвигающуюся к цели старуху. «Нельзя-а-а!!!» – это был и крик, и плач, и стон. И все это, вместе взятое, оказывалось бессильно.

Майя билась на сиденье и мотала головой так, что соседи по ночному автобусу мало-помалу стали просыпаться вокруг нее. Послышались недовольные восклицания по-турецки. Карим как можно крепче прижимал ее к себе, пытаясь успокоить, но никак не мог преодолеть власти сна, а во сне Майя все еще оставалась наедине с Глафирой.

– Нельзя! – захлебываясь, шептала Майя, но она уже открывала глаза.

Она была настолько потрясена увиденным и пережитым, что, придя в себя, не смогла сразу осознать, что происходит. Ночь. Мерное покачивание. Шум мотора. Она полулежит в объятиях какого-то мужчины. Майя не узнала во всем этом ни единой реалии своей привычной жизни, а потому сочла происходящее новой частью сна.

– Куда мы едем? – едва разлепляя губы, пробормотала она.

– В край прекрасных лошадей, – отозвался державший ее мужчина.

Майя была не в состоянии осмыслить этот ответ; он камнем провалился куда-то в подсознание. Вскоре тепло отгородивших ее от ночного ужаса рук стало делать свое дело – женщина вновь задремала. В новом сне она чувствовала, что покачивается так, как если бы сидела на скачущей галопом лошади, однако не прикладывает при этом ни капли сил. Свобода. Счастье. Полет. Перед ней расстилалось немыслимое разнотравье; яркость синевы, зелени и солнечного света сливались в какую-то фантастическую симфонию, а она продолжала качаться и качаться в седле. И губы потихоньку складывались в умиротворенную улыбку.

Карим осторожно опустил женщину на сиденье. Она не проснулась, и он облегченно вздохнул, вновь закрывая глаза. Конечным пунктом их маршрута был Гёреме – городок в самом сердце Каппадокии, сказочной страны розовых гор.

XXII

Карим сосредоточенно изучал выданную им на рецепции рекламную брошюру на английском, пытаясь по немногим знакомым ему словам установить, есть ли в Гёреме прокат машин. А Майя блаженно раскинулась на кровати, отдыхая после ночных неудобств. Двенадцать часов в автобусе! Сон в сидячем положении оставил в теле столько ломоты, что сейчас хотелось лежать и лежать. Впрочем, почему бы не расслабиться после такой дороги? Торопиться в кои веки некуда, четкого плана действий у них нет, как нет и приблизительного плана. Впервые в жизни Майя ощущала себя в роли перекати-поле, которое не знает, куда его погонит по земле очередной порыв ветра. Было в этом что-то одновременно безумное и пленительное – утратить контроль над происходящим.

– Кажется, нашел, – довольно сообщил Карим, протягивая ей брошюру, чтобы поделиться своей находкой. – Вот здесь. «Rent a car» – это ведь прокат, да?

Майя кивнула, но не проявила к прокату машин ни малейшего интереса. Она как раз рассматривала свою босую ступню, приподняв ее в воздух. У женщины с детства было плоскостопие, а потому обувь на каблуках искривила ей пальцы ног: на том, что был ближе всего к большому, стала выпячиваться косточка; соседний же с мизинцем, наоборот, выгнулся горбом. Но сейчас на фоне обоев гостиничного номера Майя наблюдала то, что напомнило ей выводок молодых маслят – ровных, гладких, трогательных на вид. Она подняла другую ногу – та же картина. «Очаровашки!» – вспыхнуло в уме.

Майя уже почти перестала удивляться происходящим с ней переменам и задумывалась лишь о том, насколько далеко они зайдут. Неужели и зубы, над которыми некогда в поте лица потрудились дантисты, вдруг вернутся к исходному здоровому состоянию? Рассосется ли бесследно рубец от ушивания паховой грыжи? Покинут ли шею начавшие выпячиваться несколько лет назад родинки? А если пойти еще дальше – какие открываются перспективы! У нее перестанет разламываться голова перед грядущими скачками погоды, а боли в пояснице – последствие беременности – прекратят одолевать ее в конце сидячего рабочего дня. Она наконец-то позволит себе всерьез задуматься о гардеробе, косметике, украшениях – обо всем, что раньше считала несовместимым со своим лицом и фигурой.

Майя улыбнулась этим мыслям и поймала взгляд Карима. Он смотрел на нее так же, как иногда Никита, с надеждой выжидающий, что вечно усталая мама возьмет да и сводит его в зоопарк.

– Ну, теперь-то ты веришь? – с видимым волнением спросил он.

– Чему? – попыталась прикинуться Майя.

– Тому, что видишь.