Фельдмаршал должен умереть Сушинский Богдан

7

Бургдорфу вдруг вспомнился слух, просочившийся из окружения фюрера о том, что, якобы, арестовывая адмирала Канариса, бригаденфюрер Шелленберг тоже по-рыцарски предоставил ему возможность бежать. Сделано это было, дескать, совершенно демонстративно. Оставив сопровождавшего его эсэсовца на первом этаже особняка, он предложил шефу абвера подготовиться к аресту в таких условиях, при которых тот мог без особого труда улизнуть или, что ещё проще, покончить жизнь самоубийством. При этом Шелленберг, известный в ставке фюрера ещё и под кличкой «Красавчик», сильно рисковал, поскольку после любого из этих «уходов» мог возникнуть вопрос об аресте самого бригаденфюрера.

Но адмирал такой возможностью не воспользовался, «великодушно» отдав себя в руки правосудия. К его поступку в СД и рейхсканцелярии относились по-разному: одни одобряли, считая, что как офицер он обязан был предстать перед судом, чтобы попытаться защитить свою честь и честь своего рода; другие же, наоборот, рассматривали этот его поступок как проявление непрофессионализма, который, собственно, и погубил в своё время абвер.

Значит, говорили они, у шефа военной разведки не оказалось в запасе ни одной надёжной явочной квартиры, ни одного заранее подготовленного где-нибудь в городском подполье или в горах «лежбища», ни одного пограничного коридора, по которому он мог бы уйти за пределы рейха. Но в таком случае грош ему цена как разведчику, а тем более шефу разведки.

Однако самое любопытное заключалось не в рейхсканцелярской молве, а в том, что, узнав об устроенной Шелленбергом игре в поддавки, фюрер не пришёл в ярость и не приказал арестовать его самого, хотя Мюллер рассчитывал именно на такую реакцию. Наоборот, пригласив к себе Шелленберга и услышав от него правдивое признание в своем грехе, Гитлер с интересом расспрашивал его о том, как именно вёл себя бывший шеф абвера, действительно ли у него была возможность бежать, и почему обер-разведчик рейха не воспользовался этой возможностью или хотя бы не покончил с собой.

Этот разговор происходил в присутствии Бургдорфа, поэтому генерал уверен, что фюрер был бы рад, если бы адмирал не попал в руки судей Народного суда. И хотя завершался он вполне благожелательно, Шелленберг стоял перед Гитлером бледный и, как показалось адъютанту, пребывал в полуобморочном состоянии. Все знали, как панически он боялся гнева вождя.

– И вы действительно позволили бы адмиралу спастись? – спросил его Бургдорф после того, как, избежав ярости фюрера, шеф внешней разведки Главного управления имперской безопасности отходил после этого посещения в адъютантской комнате, в ожидании машины.

– Теперь меня тоже одолевают сомнения по этому поводу, – честно признался Вальтер Шелленберг.

– Неужели у вас не было твердого решения относительно того, как вести себя с Канарисом?

– Кое-что вырисовывалось, но очень смутно. Поэтому теперь, когда в связи с этим легкомыслием я сам оказался в шаге от виселицы, меня уже начинают мучить сомнения.

– Почему вы так решили, что в шаге от виселицы, бригаденфюрер? Насколько я понял, фюрер был настроен весьма радушно.

– Если бы Гитлер сразу же разразился яростью, я бы чувствовал себя спокойнее.

– Вы первый, кто мыслит подобным образом. Все остальные боятся любых проявлений гнева Гитлера.

– Бояться следует не вспышек ярости фюрера, а его скрытой, тлеющей мести, – поучительно произнес Шелленберг.

Именно эти слова Бургдорф вспоминал теперь всё чаще. Получив приказ об убийстве фельдмаршала Роммеля, он по существу повторял путь, пройденный в своё время самим Шелленбергом, и путь этот вполне осязаемо вёл его к гибели, как и Лиса Пустыни.

Настойчивые попытки фюрера избежать ареста Роммеля тоже, очевидно, продиктованы этим его «абверовским проколом». Однако дело не в нём. После этого ареста Шелленберг остался в памяти многих штабистов и людей, приближённых к ставке, как человек, пытавшийся спасти Канариса, – вот что привлекало сейчас Бургдорфа во всей этой истории.

«В любом случае, – размышлял он сейчас, находясь в машине, почти у самой усадьбы Роммеля, – следует сделать так, чтобы мой жест великодушия тоже каким-то образом был замечен историками. Дескать да: Бургдорф вынужден был выполнять приказ фюрера об аресте фельдмаршала, но в то же время предоставлял ему возможность…»

– Ладно, Майзель, – молвил он своему сообщнику, – хватит ходить вокруг да около! Вон та черепичная крыша посреди зелени, очевидно, и есть бункер Лиса Пустыни.

– Не исключаю, – проворчал судья.

– Так предадимся же воле Божьей, а не воле сомнительного случая.

8

На южной оконечности островка их настиг лёгкий бриз, и шлюпка заплясала на накатывающихся на берег волнах. Скорцени сразу же почувствовал себя как-то неуверенно. Он и в самом деле всего лишь третий раз в жизни садился на вёсла, да и то дважды его мореплавание ограничивалось небольшими тихими озёрцами.

– Держитесь поближе к берегу, внебрачное дитя капитана Моргана! – мягко злорадствовала Мария-Виктория, по-детски радуясь, что есть возможность ощутить своё превосходство. – Поскорее заходите вон за тот мыс, иначе мы никогда не окажемся у пристани.

– Так вы не собираетесь возвращаться к вилле?

– Не побывав на Скале Любви? Вы меня удивляете, Скорцени. Почувствуйте себя хоть ненадолго Робинзоном. Тем более что, как я уже говорила, знание острова очень даже может вам пригодиться.

– А что, штурмбаннфюрер – Робинзон СС! В этом что-то есть.

Ветер тем временем усиливался, и Скорцени с трудом удалось развернуть шлюпку так, чтобы войти в крохотный залив. Был момент, когда он неудачно подставил борт волне, чуть было не опрокинул своё судёнышко, что вызвало у княгини новый прилив насмешек. Она вела себя почти с детским озорством, совершенно пренебрегая при этом опасностью. К морю девушка привыкла, перспектива потерять шлюпку её не пугала, а возможность заночевать в связи со штормом на островке казалась заманчивой.

– Сейчас начнётся ураган, который будет длиться трое суток, – накаркала она штурмбаннфюреру. – Сама слышала прогноз. И все трое суток нам придётся просидеть на островке, без еды и воды, питаясь только тем, что вам удастся выловить с помощью самодельной удочки в прибрежных водах.

Выслушивая её милый бред, Отто столь же мило отмалчивался. Причал выглядел почти новеньким, что, однако, не делало его привлекательнее. Сколоченный из неотёсанных брёвен и каких-то старых досок, с оставшимися в них ржавыми гвоздями, он свидетельствовал лишь о том, что мастерили его наспех, причем делали это люди, имеющие весьма приблизительное представление о плотническом ремесле. Да к тому же без надлежащих инструментов.

– Работа Нантино, – извиняющимся тоном объяснила княгиня, – того самого, из охраны. Это он у нас топорных дел мастер.

– Неважный, следует сказать, – скептически оценил его усердие Скорцени, высаживаясь на берег и помогая сойти княгине. Шлюпку он подтянул повыше, чтобы её не смыло в море, и привязал к одной из опор причала.

– Хижину тоже он сварганил?

– Вы несправедливы, Отто, хижина получилась вполне приличной: почти двухэтажной, на сваях…

– Да ну?! Похожей на хижины индейцев?

– Полинезийцев, как объяснил её создатель, Морской Пехотинец. Однажды во время учений его роте пришлось полтора месяца провести на островке в Океании. Именно там он достиг своего совершенства как хижиностроитель. Здесь, правда, Морской Пехотинец не обнаружил бамбука и ещё чего-то, чем они обычно скрепляют бревна и стебли.

– Очевидно, лиан.

– Вам тоже приходилось бывать на островах в Океании?

– Сегодня впервые.

– Да ещё со мной! Вам непозволительно повезло. Такое просто невозможно забыть.

– Такое грешно забывать.

Скорцени обнял её за плечи, привлёк к себе и как можно нежнее поцеловал в губы.

– Такое тоже грешно забывать, – польстила ему Мария-Виктория. – Только стоит ли соблазнять друг друга?

– Не стоит, – решительно подтвердил Отто.

Хижина показалась Скорцени довольно уютной. Он был явно несправедлив по отношению к её создателю. Поднявшись по шаткой лесенке на второй этаж, штурмбаннфюрер осмотрел часть островка, ограниченную подковообразной скалой, благодаря которой он, очевидно, и был назван Скалой Любви. Затем прошёлся взглядом по зеленому массиву материка, посреди которого виднелись черепичные крыши виллы и хозяйственных построек, по палубе яхты, от борта которой они с княгиней недавно отчалили.

Островок и впрямь казался заброшенным посреди океана, а ближайший берег – всего лишь оконечностью другого такого же осколка тверди земной – необитаемого, поглощённого вселенской отрешённостью. Впрочем, местность, в которой приютилась «Орнезия», представала перед открывшим её для себя в одинаковой степени дикой и в то же время по-своему чарующей.

– Вы уверены, княгиня, что вон там, на самой этой скале, действительно кто-либо когда-либо занимался любовью?

– Как уверяет нас легенда…

– Подобные легенды обычно зарождаются на какой-то реальной основе.

– Хотите испытать эту страсть со мной?

Столь лобового вопроса Скорцени не ожидал, поэтому промычал в ответ что-то нечленораздельное.

– Сразу же огорчу: никакая сила, даже сила любви к вам, не заставит меня подняться по её губительному склону. Ведь эта твердь названа Скалой Любви, а не Скалой Безумия.

– После нашего визита название придётся изменить.

– Вы, как всегда, слишком самоуверенны.

Скорцени спустился с мансарды и остановился напротив Марии-Виктории. Досчатый лежак с набитым сеном тюфяком находился в двух шагах от них и казался таким же доступным, как и женщина. Сардони стояла, почти касаясь подбородком его груди, и внимательно следила за каждым движением, за выражением лица, глаз, но Отто так и не смог понять, что ею двигало, что удерживало рядом с ним: обычное любопытство, желание быть обладаемой им, или же, наоборот, желание вовремя заметить опасность и метнуться к выходу?

– Знаете, о чём я вспомнила сейчас, Скорцени? – прошептала она, когда руки штурмбаннфюрера вновь сомкнулись у неё за спиной.

– Уверен, что вспомнили лес неподалёку от виллы «Карпаро», и тропинку, по которой вы шли, расстреляв саму себя задолго до того, как мне пришло в голову извлечь пистолет.

– Вот видите, как трудно нам встречаться после этого «расстрела»?

– Которого не было.

– Который все же состоялся, Скорцени; состоялся, состоялся! Несмотря на то, что вы так и не решились – уж не знаю, из каких побуждений – потратить на меня свой драгоценный патрон.

– И там, в лесу, и затем, каждый раз, когда вы начинали вспоминать об этом расстреле, меня не покидало чувство, что вы жалеете, что расстрел всё же не состоялся. А ведь я обязан был пристрелить вас. Так заведено во всех разведках мира.

– Хотите исправить свою оплошность прямо сейчас, здесь, на Скале Любви?

– О чем это вы? – налился свинцом взгляд обер-диверсанта рейха.

– Может, пожелаете повторить расстрел или, точнее, завершите тот, который так и остался недоведенным до логического завершения.

– Слишком рискованно провоцируете, княгиня Сардони. Причём делаете это не впервые, – резко молвил Скорцени. – Никогда не рискуйте таким образом. Оружие – как заклятие, оно способно срабатывать само по себе, спущенное с курка неосторожным словом. Не существовало виллы «Карпаро», не существовало леска, не было ничего такого, что напоминало бы вам о расстреле. Запомните это наконец, любимица смерти.

Вместо ответа Мария-Виктория провела кончиками пальцев по его шрамам, по подбородку, задержала руку на шее.

– Любовь тоже подобна проклятию, господин «самый страшный человек Европы». Но, сколько ни вызываю её, сколько ни провоцирую, ничего не получается. Не смогли бы объяснить, почему?

– Очевидно, потому, что воспринимаете меня не как мужчину, а как палача – улыбку ему заменил полузвериный оскал, способный остепенить или же, наоборот, повергнуть в трепет кого угодно.

– Оказывается, всё дело во мне, – потянулась к нему Мария-Виктория, призывно поводя подбородком и пытаясь добиться его поцелуя.

Дальше слова уже потеряли всякий смысл. Почти бросившись в объятия друг друга, они вместе ступили два шага, отделявших их от лежанки. Немного поблуждав по несложным нарядам девушки, Отто наконец сорвал с неё всё, что только можно было сорвать, и, повалив поперёк тюфяка, чуть не переламывая женщину в пояснице, брал её долго и ненасытно. Не отпуская, не давая возможности не то, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, но хотя бы прийти в себя.

Были мгновения, когда Отто казалось, что этой женщиной вообще невозможно утолить свою страсть. Но не потому, что не ощущал её тела, а потому, что ощущение это было настолько сильным, настолько необычным и неповторимым, что ликование плоти не угасало, как это случалось обычно, а, наоборот, возгоралось в новом огне желания и ярости, в новом первородном стремлении обладать и быть обладаемым. Во что бы то ни стало – обладать и быть обладаемым!

9

… Когда это наваждение наконец развеялось, Скорцени обессиленно присел рядом с лежаком и уткнулся лбом в судорожно сжатые ноги женщины. Разгоряченному, истекающему потом, невероятно уставшему, ему уже не хотелось ни подниматься, ни продолжать сражение страстей. Просто сидеть вот так, уткнувшись в ноги женщины, сидеть целую вечность, прислушиваясь ко всё нарастающему рокоту волн, к поскрипыванию жердей на крыше хижины, к шепоту крон.

«Теперь я знаю, – сказал себе Скорцени, – что первый человек Земли был зачат на точно таком же острове, а может, именно на этом под грохот прибоя, потрескивание стен хижины и стенание лесной кроны. Вот почему всё это и произошло сейчас на острове. И ты здесь ни при чём. Это и в самом деле не Скала Любви, а самая настоящая Скала Безумия».

Обхватив руками икры женщины, он потянулся вверх, с удивлением ощущая, что не сможет отпустить её до самого утра. Он вновь хотел её с той же неутоленной жаждой, с какой набросился в первый раз.

– Ты способна подняться?

– По-моему, нет, – едва слышно проговорила Мария-Виктория.

– Что-то случилось?

– А вы так и не поняли, что именно?

– Значит, всё в порядке? – несколько встревоженно спросил Отто.

– Считайте это словами отпевания.

– Мы могли бы лечь, так было бы удобнее…

– О, нет! – простонала женщина. – Всё это уже невозможно.

«Поднимется и уйдёт! – испугался Скорцени. – И всё это уже никогда не повторится. Никогда! Уйдёт!..».

Вновь набрасываясь на неё, Отто из-за сумерек не мог видеть широко раскрытых, наполненных ужасом глаз княгини. Услышал лишь её пронзённое изумлением: «О Господи! Неужели опять?!».

Женщина попыталась защититься, сжать ноги, но прибегла к этому слишком поздно. Зарычав от наслаждения, мужчина впился руками в её тело и терзал его, терзал, то обессиленно сникая, то вновь поглощая, по-каннибальски овладевая всем существом партнёрши.

В этот раз они осели, а затем встали на колени вместе, двое грешных и двое святых.

– Нельзя было так, Скорцени, – обессиленно положив руки на плечи, уткнулась ему в грудь Мария-Виктория. – Так не любят.

– Кто знает? Возможно, только так и следует любить.

– Так не любят, Скорцени, – едва выговаривала слова девушка. Дыхание княгини астматически прерывалось, и она буквально задыхалась, объятая бессилием и пресыщенностью. – Это было как расстрел. Нет, не «как», это и был тот, настоящий расстрел «на месте, без суда и следствия», через повешение, не подлежащий ни помилованию, ни оплакиванию. Меня больше нет, – Мария-Виктория отпустила его руки и, всё ещё стоя на коленях, опрокинулась навзничь, приваливаясь спиной к лежаку. – Я убита и похоронена на этом островке. «Любимица смерти» – кажется, так вы назвали меня? На самом же деле я всего лишь отпетая дрянь.

– Вы не правы: всё было так прекрасно. Вы… потрясающая женщина.

Ветер за стенами хижины всё усиливался. Его порывы проникали сквозь непрочные стены укрытия, напоминая, что здесь всего лишь север Италии, а вовсе не тропики. Тем более, когда природа подступает к осени. Скрип жердей напоминал поминальный плач по всем, чьи мечты о таком островке так никогда и не сбылись, поскольку им так и не повезло, как этим двоим.

– Теперь вы понимаете, Скорцени, почему этот островок называется Скалой Любви?

– Поведайте это миру, княгиня Сардони, – обер-диверсант рейха уселся на лежак и привалился к стене хижины, да так, что она чуть было не рухнула под тяжестью его тела.

– Не рассчитывайте, что стану пересказывать некую древнюю легенду. Назвавший его так, по всей вероятности, слыл…

– Эй, на острове?! Где вы там?! – неожиданно ворвался в их диалог хриплый голос Морского Пехотинца. Островитяне сразу же узнали его по характерному, американскому произношению немецких слов. – Вы ещё живы?

Ничего не ответив, княгиня и Скорцени приблизились к выходу и остановились у него с тоскливым чувством пленников, слишком уж сроднившихся с местом своего заточения. Как же им не хотелось возвращаться в суетный мир материка! Каким уютным и обитаемым казался этот доселе необитаемый островок!

Солнце ещё окончательно не зашло. Скала Любви всё ещё нежилась в его лучах, хотя там, в хижине, им казалось, что уже наступила глубокая ночь. Самого бывшего сержанта морской пехоты Джона Шеридана островитяне не видели, но понимали, что он находится буквально в нескольких шагах от них, за кустарником, у причала.

Прежде чем предстать пред его очи, они осмотрели каждый себя и друг друга.

– Ну, что тут скажешь? – попыталась сохранить чувство юмора Мария-Виктория. Тут и объяснять чего-либо нет никакого смысла, всё на нас написано, как на полотне Оноре Фрагонара.

– Пусть этот любимец смерти убирается к дьяволу, – проворчал Скорцени. – Предложите ему такую прогулку. И без него как-нибудь доберемся до виллы.

– В отличие от вас, господин штурмбаннфюрер СС, бывший морской пехотинец заботится о моём спасении.

– Вечная судьба диверсанта: выглядеть в глазах женщины настоящим чудовищем.

– В заливе поднимается шторм! – вновь прозвучал голос Джона Шеридана. – Мы решили, что вам трудно будет добраться до усадьбы. А главное, следует поторопиться.

Скорцени и княгиня вновь удрученно переглянулись. Они обнаружены и изобличены, поэтому отмалчиваться уже не было смысла.

– Своими страхами вы убиваете мои лучшие пиратские порывы! – наконец отозвалась Мария-Виктория.

– Рад слышать ваш голос, княгиня! – в самом деле возрадовался итало-американец.

Кое-как приведя себя в порядок, Сардони первой ступила на тропинку. Обер-диверсант рейха ступал за ней, как безнадёжно провинившийся раб за своей владелицей, твердо зная, что прощения ему не будет.

Сержант ждал их, стоя посреди причала. Парусиновые штаны его и рукава рубахи были закатаны, оголяя волосатые босые ноги и являя взору загорелые мускулистые руки. Вид его был одновременно и воинственным, и по-крестьянски убогим.

– И что же вас так встревожило, сержант? – поинтересовался Скорцени, даже не пытаясь скрывать своего недовольства. – Насколько я помню, сигнала SOS мы в эфир не посылали.

– К вашему сведению, господин штурмбаннфюрер, генуэзский залив – подлейший из лигурийских заливов. И если вам угодно будет выслушать собственное мнение сержанта морской пехоты…

– Разве что «подлейшая»…

– Предлагаю сесть в мою шлюпку – она чуть побольше – и положиться на мой опыт. На всякий случай я захватил два спасательных круга. Вашу шлюпку я приведу завтра утром.

– Будем благоразумны, а, господин Скорцени? – вопросительно взглянула на обер-диверсанта Мария-Виктория.

– Если я кому-то и позволяю командовать собой, так это сержантам морской пехоты, – заверил её штурмбаннфюрер сквозь полусжатые зубы.

От Скорцени не скрылось, как придирчиво осматривал Морской Пехотинец владелицу «Орнезии», когда она проходила мимо. Янки всё понял, и в душе, очевидно, завидовал, что не оказался на месте эсэсовца, которого, будь его воля, тотчас убил бы, и не только потому, что тот служит в СС. Но он получил приказ не высовываться.

Американской разведке тоже нужен был такой вот послевоенный диверсионно-политический анклав, каким представлялась ей ватиканская вилла «Орнезия» – с её хозяйкой-разведчицей и полным набором представителей чуть ли не всех европейских спецслужб. В аналитическом центре справедливо предполагали, что после капитуляции Германии все эти разведчики превратятся в союзников, а сама «Орнезия» – в международный шпионский центр, в том числе и в центр связи между американской разведкой и католической церковью, с её необозримыми географическими и людскими возможностями.

Когда уже на берегу бухты Орнезии Скорцени подал девушке руку, чтобы помочь выйти из шлюпки, она склонилась ему на плечо и прошептала:

– Так вы знаете, почему этот островок называется Скалой Любви?

– Сгораю от нетерпения услышать наконец вашу легенду.

– Это не легенда, а документалистика. Святая правда, подтверждаемая клятвой на Библии.

– Если учесть, что ни над одной книгой, священной или безбожной, не произносили столько лжи, как над Библией… По-моему, она только для того и придумана, эта «клятва на Библии», чтобы позволить врунам дурачить всю остальную публику.

– Не святотатствуйте! – по-школярски, за рукав одернула его Сардони. – Вы же христианин.

– Признателен за напоминание.

Ступив ещё несколько шагов, княгиня оглянулась на Морского Пехотинца. Тот возился со шлюпкой. Вытолкав на берег, он теперь пытался понадёжнее закрепить её у причала и, казалось, не обращал на них никакого внимания.

Решив, что они отошли на достаточно безопасное расстояние, Мария-Виктория остановилась и, глядя на чернеющий вдали, на фоне угасающего неба, островок, произнесла:

– Вы вот спросили, с какой стати островок называется Скалой Любви. Понятия не имею, кто, когда и почему назвал его так, но отныне он будет иметь воистину правдивое толкование. Потому что и расстреляли меня на этом островке без любви, и похоронили на нем тоже без сочувствия и оплакивания.

– И даже похоронили… – то ли спросил, то ли покаянно подтвердил Скорцени. – Парадоксальное толкование. Будущим поколениям оно достанется в виде ещё одной тайны виллы «Орнезия».

– Да, мой штурмбаннфюрер, я так и погребена была… расстрелянной без любви.

– Тогда уж называйте его островом Расстрелянной Любви, – иронично заключил обер-диверсант рейха.– По крайней мере, это будет во фронтовом духе.

Услышав новое название, Мария-Виктория вновь остановилась и на какое-то время, забыв о своём спутнике, смотрела на островок с таким душевным рвением, словно только в нём и видела своё спасение.

– «Остров Расстрелянной Любви»? Это будет слишком жестоко.

Скорцени снисходительно рассмеялся.

– Не вижу причины, – усовестила его девушка. – Наделяя его этим названием, вы ведь совершенно не думали о том, что война не вечна. А каково будет островку жить с таким названием сотни лет спустя, после войны, после нас и после нашей эпохи?!

10

В парке, посреди которого высился двухэтажный особняк, выстроенный в старогерманском стиле, уже вовсю буйствовала осень. Кроны старых клёнов сонно покачивались на фоне потускневшего, холодеющего неба, словно огромные воздухоплавательные шары. По выложенным из розоватого камня аллейкам хмельно разгуливали стаи опавших листьев, а кусты шиповника и боярышника покорно обнажались под порывами холодного ветра.

– Даже трудно представить себе, как должен был чувствовать себя человек, владеющий такой виллой чуть ли не в предгорьях Альп, оказавшись в шатре, поставленном посреди раскалённой, безжизненной Ливийской пустыни. – Эти слова не адресовались Майзелю. Генерал Бургдорф задавался ими сам, независимо от предполагаемого ответа.

– Он должен был чувствовать себя человеком, у которого нет выбора, – суховато объяснил своё видение положения командующего Африканским корпусом генерал Майзель.

– Это у Роммеля не было выбора?!

– А чем он отличается от всех остальных фельдмаршалов и генералов рейха? Все просто: или Роммель выполняет приказ Верховного главнокомандующего и отправляется в пустыню, или же с него срывают погоны о отправляют под военно-полевой суд. В лучшем случае его направили бы на Восточный фронт, в Россию.

– Тогда он стал бы «героем Смоленщины» или «героем Дона», а то и, страшно выговорить, «героем России». Причём вопрос о том, как должен чувствовать себя владелец подобного поместья посреди заснеженных русских равнин, уже не возникал бы.

– Вот так всегда: никакой попытки хоть немного пофилософствовать, – с укором произнёс Бургдорф, снисходительно глядя на судью.

– Напротив, только что я воспроизвёл один из основных постулатов военной службы, без которой Роммель не только не мыслит себя, но и без которой он попросту… не Роммель.

– «Без которой Роммель – не Роммель!», – повторил Бургдорф и сокрушенно покачал головой, развеивая какие-то свои мысли. – Такое слишком трудно себе вообразить. Лис Пустыни принадлежит к тем людям, которые сами по себе самодостаточны, вот почему я уверен, что и без Африки Роммель оставался бы Роммелем.

– В корне неверный подход, в корне! Без фюрера, без сотворённого им мира, все мы – ничто, в том числе и наш нетленный «герой Африки».

Адъютант фюрера понял, что полемизировать с Майзелем бессмысленно, и резко сменил тему:

– Взгляните на этот пейзаж: еще не Швейцария, но уже тот уголок Германии, который стоит половины России.

– Меня больше интересует, почему человек, имеющий такое поместье и дослужившийся до маршальского жезла, решился на предательство рейха.

– Он не считает, что решился на предательство.

– Ни один предатель не признаёт своего предательства, – пожал плечами Майзель. – Однако суть его поступка от этого не меняется.

– Фельдмаршал не считает, что предал Германию, – задумчиво произнёс Бургдорф.– Как и многие другие заговорщики, он жаждет видеть Германию без фюрера.

– И вы решились бы дать такое объяснение его действий самому фюреру? – удивился Майзель.

– Уже решился, – соврал адъютант вождя нации.

Майзель недоверчиво взглянул на Бургдорфа и ещё более недоверчиво покачал головой.

– Ни Роммеля, ни кого-либо другого из этой своры заговорщиков подобное объяснение не оправдывает.

– То же самое я произнёс в присутствии фюрера.

– Извините, Бургдорф, но подобные высказывания я считаю непатриотичными.

– Я понимаю, что подобные высказывания непатриотичны, господин судья чести. Но попробуйте не впадать в них, вышагивая аллеями этого старинного, насквозь пропитанного германским аристократизмом парка.

11

…Их разведывательно-диверсионная ассамблея была прервана неожиданным появлением охранника-итальянца Нантино. Он попросил Марию-Викторию выйти, и несколько минут они шептались за дверью. Поскольку разговор вёлся на итальянском, Скорцени понял только, что речь шла о партизанах. Но сразу же обратил внимание, что «бедный, вечно молящийся монах» Тото и Морской Пехотинец слегка занервничали.

– Господа, – вернулась княгиня в зал. Она тоже была встревожена. – В Масенте – деревеньке в шести километрах отсюда, – объяснила она исключительно для Скорцени, – появились красные партизаны.

– Давненько они сюда не наведывались, – заметил Морской Пехотинец. – Если гарибальдийцы разыскивают здесь дуче, то нам придётся сильно разочаровать их.

– Это отряд Каррадо, – объяснил итальянец-охранник, вошедший вслед за хозяйкой виллы. Поскольку здесь присутствовал Скорцени, он говорил на германском, который понимали все. – Его разведчики уже наведывались в ресторанчик «Тарантелла». Самого ресторанщика Кешлера они пока не трогают, так как считают своим давним информатором. Но расспрашивали о вилле «Орнезия».

– Из каких источников вам стало это известно?

Владелец ресторана прислал парнишку, который работает у него на кухне. Предупредил, что к ночи возможны гости. Обычно они нападают к полуночи, как волчья стая. Кстати, к «Тарантелле» они подъезжали на двух грузовиках.

– Эти кабальеро удачно соединяют в себе лозунги партизан с замашками заурядных грабителей, – подтверждал каждое свое слово несильным ударом кулака по столу Морской Пехотинец. – Думаю, столь же удачно они начнут соединять в себе наглость налётчиков с благочестием покойников.

– Как только сунутся сюда, – уточнил Тото. И вместе со всеми взглянул на штурмбаннфюрера СС.

– Сколько их может появиться? – спросил штурмбаннфюрер. – Хотя бы приблизительно, исходя из численности отряда.

– Да не менее пятидесяти, – потряс кистями рук охранник. Численность партизан казалась ему впечатляющей. Об отряде гарибальдийцев он говорил как о несметной орде. – Нам придётся срочно связаться с комендатурой городка Империи и попросить подкрепления. Самим нам атаки не отбить.

Скорцени воинственно рассмеялся, у него на сей счёт было своё мнение.

– Речь идёт не о том, чтобы как-то отбить атаку, а чтобы ни один из нападающих не сумел убраться с подступов к вилле живым.

На штурмбаннфюрера взглянули как на провинциального забияку, правда, тут же вспомнили, что это говорит «самый страшный человек Европы».

– Но какими силами мы будем отстаивать виллу? – спросил Тото.

– Вы забыли, что со мной прибыло небольшое сопровождение. Причём парни эти, как и все вы тут, просто измаялись от безделья.

– К помощи гарнизона Империи мне не хотелось бы прибегать ещё и потому, – объяснила княгиня, соглашаясь таким образом с мнением Скорцени, – что я избегаю привлекать внимание к самой вилле. Замечу: чьё бы то ни было внимание. До поры до времени, естественно, – уточнила она после многозначительной паузы. – А пока не будем терять времени, господа храбрецы из числа защитников «Орнезии». Надеюсь, штурмбаннфюрер Скорцени не откажется принять командование нашим стойким гарнизоном.