Фельдмаршал должен умереть Сушинский Богдан

30

Время шло, а Роммель всё не появлялся и не появлялся. Прохаживаясь у «мерседеса», Бургдорф пинал носками сапог клубки листьев, с нетерпением посматривая то на дом, то на темнеющее предливневое небо.

– Его надо было арестовать и вывести под дулами пистолетов, – вот что нам следовало сделать, – иссякло терпение Майзеля.

– И здесь же, в парке, предать Суду чести, – язвительно поддержал его Бургдорф. – Созвав всех его заседателей в полном составе.

– Почему же, с ним можно было бы и не церемониться.

– Бросьте, Майзель: «Не церемониться!». Забыли, с кем имеете дело? Даже фюрер – и тот, как видите, вынужден церемониться.

– Именно это и раздражает меня.

– Жаль, что фюрер так и не узнает об этом, он бы потешился, узнав о появлении ещё одного претендента на висельничный крюк.

– Но согласитесь, что и наш «храбрец» Роммель слишком уж затянул весь этот бенефисный спектакль своего ухода, – попытался Майзель увести адъютанта фюрера от столь опасной для себя темы.

Генерал Бургдорф взглянул на часы: через десять минут, как и было условлено, все бронетранспортёры начнут отходить к шоссе, ведущему на Ульме.

– Смерть не терпит суеты, генерал Майзель, – напомнил он благочестивому судье. – Это не ритуал, это священнодействие.

– Вот и священнодействуйте, – огрызнулся судья чести. – Какого дьявола? Исходя из высших интересов… Кстати… Что вполне соответствует… Высшие принципы офицерской чести…

Яростная зубная боль вызвала бы у Бургдорфа меньшее раздражение, нежели очередной словесный фонтан Майзеля.

– Какие еще «высшие принципы»? Их давно не существует. Вообще, в природе…

– Тем не менее запомните, Бургдорф, – неожиданно резко, официальным тоном заявил Майзель, – что я намерен… Невзирая и самым решительным образом… Вплоть до самоличного исполнения приговора, оглашенного фельдмаршалу самой историей.

– Это не фельдмаршалу, это уже нам с вами как убийцам Роммеля сама история приговор свой огласила.

Услышав эти слова, Майзель вздрогнул, подтянулся и напряженно всмотрелся в выражение лица Бургдорфа.

– Почему… нам? – дрогнувшим голосом и с явным опозданием спросил он.

– Потому что и после смерти фельдмаршала о нём с восторгом будут говорить как о знаменитом полководце, Лисе Пустыни, грозе англичан. О нас же будут вспоминать лишь как о палачах Роммеля. И не более того.

31

…На застекленной веранде было душновато, и Мария-Виктория приоткрыла одно из окон. Прямо перед ней возникали освещенная луной часть бухты, черная пирамида Скалы Любви и едва различимая гряда мелких островков, протянувшаяся вдоль побережья от виллы до северных отрогов хребта.

Перебирая в памяти имена обитателей виллы, Мария-Виктория в то же время старалась возрождать в воображении их лица, вспоминать фигуры, а главное, припоминать нечто такое, что во время их близости отличало того или иного телохранителя от всех прочих. Так она прошлась по всем, пока вдруг не вспомнила, что недавно у неё обосновался закоренелый баварский сепаратист герр Шварц, бежавший с Корсики вместе с Умбартом и Мартой фон Эслингер. Марта же и привезла его на виллу во время одного из своих визитов.

Сама баронесса по-прежнему наведывалась сюда крайне редко, предпочитая оставаться поближе к штабу батальона корсиканцев, к своему штурмбаннфюреру Умбарту, однако, это не мешало ей поддерживать с Марией-Викторией самую тесную, почти трогательную дружбу.

«Ну уж нет, – сказала себе княгиня, возродив в своем воображении кирпично-пепельное лицо Шварца. – Только не он». Даже если учесть, что пока что он остался последним из гарнизона «Орнезии», которого она даже близко к себе не подпускала. Иное дело, что всегда была с ним подчеркнуто вежливой, ценила его кулинарное искусство и то, как охотно брался он за оружие, чтобы с вечера до полуночи или после полуночи до утра исполнять роль ночного охранника виллы.

Тем временем воцарившееся в горах затишье вновь было нарушено. Теперь уже Мария-Виктория четко различала хрипловато-тявкающий говорок немецкого пулемета, ожившего чуть южнее виллы. Ему нервно и недружно вторили шмайсеры и итальянские карабины. Затем все слилось в хаотическую химерию пальбы, в которой голоса оружия и голоса человеческой боли уже становились неразличимыми. И уж совершенно неожиданными показались ей разрывы снарядов небольшого калибра: стреляли то ли из миномета, то ли из орудия танкетки.

Встревожившись, княгиня села в постели и, обхватив руками колени, долго сидела так, прислушиваясь и успокоительно отмечая про себя, что, хотя стрельба, вроде бы, и не ослабевает, тем не менее, постепенно отдаляется. Становилось ясно, что какое-то подразделение вермахтовцев оттесняет партизан в горы, преследуя их вдоль шоссе, ведущего в сторону.

«Неужто подоспели корсиканцы Умбарта? Но кто их вызвал? Сами в бой они обычно не рвутся. Разве что подошел русский князь-диверсант со своими курсантами из “Гладиатора”?»

– Господи, наконец-то ты вернулась, – обрадовалась она появлению Кристины, через плечо у которой свисал теперь шмайсер, а на ремне чернела пистолетная кобура. В таком облачении шведка и сама казалась предводительницей гарибальдийцев. – Что там происходит?

– Какое-то подразделение немцев оттесняет партизан, загоняя их все дальше и дальше в горы.

– Неужели партизаны намеревались напасть на виллу?

– Если бы намеревались, то что бы им помешало? Грегори говорит, что, по всей видимости, один отряд немцев вытеснил гарибальдийцев из гор сюда, на равнину, а второй, появившись на шоссе, начал теснить их назад в горы. Похоже, теперь у них есть только один путь отступления – по шоссе в сторону Генуи. Но в районе перевала он тоже может оказаться перекрытым.

– Наша охрана в бой пока не вступала?

– Не было необходимости. Но в каждой башне по пулемету и фаустпатрону. Так что в любом случае какое-то время продержимся. Кстати, почему бы вам, княгиня, не спуститься в подземелье? Или хотя бы вооружиться…

– Это я всегда успею. Охрана надежная, оружие – вот оно, – указала на лежавший на тумбочке автомат. – Вход в подземелье прямо из спальни. Так что бояться нам с тобой пока нечего.

– Мне остаться с вами?

– Должен же кто-то охранять меня, – беззаботно согласилась Мария-Виктория.

– Логично.

– Закрой двери передней и спальни. Возьми их на засов. Если капитану Грегори как начальнику охраны что-то понадобится, позвонит по телефону.

– Логично.

По-итальянски Кристина говорила с заметным скандинавским акцентом. Но похоже, что и по-шведски она тоже изъясняться не любила. Из всех обитателей «Орнезии» она слыла самой молчаливой. В Риме она оказалась под видом беженки из Польши, где якобы работала прислугой у одной польской графини. В Италии она тоже зарабатывала себе на хлеб гувернанткой в семье одного итальянского генерала. И Кристине еще очень повезло, что генерал сумел вырвать её из рук итальянской контрразведки, чтобы через службу безопасности Ватикана переправить сюда.

Правда, Паскуалина утверждала, что генерал заботился не столько о безопасности своей гувернантки-любовницы, сколько о собственном благополучии – слишком уж он бывал красноречив с ней в постели, а Кристина всегда была идеальной слушательницей. Однако это уже не имело особого значения. Она понимала, что война вот-вот завершится, и ей хотелось, чтобы в послевоенном мире узнали, что папа римский не только сотрудничал с итальянскими фашистами, но и активно помогал антифашистам, и даже некоей шведской агентке.

– Отложи автомат и присядь, – как можно мягче предложила Мария-Виктория.

Шведка всегда считала, что княгиня относится к ней предвзято и терпит только потому, что она навязана Паскуалиной Ленерт. Поэтому Кристина старалась быть как можно незаметнее и очень опасалась флирта охранников, особенно капитана Грегори, дабы не оказаться в соперницах хозяйки. А уж когда на вилле появлялись гости-мужчины, как это было в случае со Скорцени и его людьми, вообще пыталась избегать каких-либо контактов с ними. И если и приняла ухаживание адъютанта Скорцени гауптштурмфюрера Родля, то лишь после того, как на этом настояла сама Сардони.

Кристина сняла автомат и робко присела на краешек кровати. Ей казалось, что Мария-Виктория решила поговорить с ней по душам, и подозревала, что разговор может оказаться не очень приятным. В конце концов, они все еще оставались врагами, ведь княгиня работала на итальянскую разведку (какую именно: королевскую или фашистскую, Кристина так и не выяснила) она же – на шведскую. И была очень удивлена, когда, вместо того чтобы начинать разговор, Сардони придвинулась к ней, повернула лицом к себе и, стараясь смотреть прямо в глаза, принялась расстегивать гимнастерку.

– Здесь ужасно душно, – едва слышно проговорила она. – Не мешало бы раздеться.

– Логично, – так же едва слышно согласилась шведка, стараясь при этом следить за каждым движением княгини.

– Знаешь, в этом ложе со мной еще не побывал ни один мужчина.

– Они были не здесь, – с чисто женским коварством подтвердила шведка.

– Тогда почему бы нам не побыть здесь вдвоем?

– В постели? – с той же невозмутимостью удивилась шведка.

– Раньше тебе никогда не приходилось бывать в постели с красивой женщиной?

– Всякий раз рядом со мной почему-то оказывались мужчины. Далеко не все из них были красавцами, но в общем-то они не очень разочаровывали меня.

– Но мы говорим о женщинах.

– Женщины до моего ложа, как правило, не доходили. Очевидно, их перехватывали мужчины, которым удавалось избежать моих ласк.

– Вот такой ты мне нравишься.

– Еще больше понравлюсь, если сниму брюки и все остальное, – наконец-то поняла шведка, чего от нее хотят.

– С твоей стороны это было бы ошибкой. Предоставь мне, – с сомнамбулической заторможенностью убеждала ее Мария-Виктория. – Все таинство ритуала – в раздевании, в обнажении, явлении миру всего того, что мы стесняемся демонстрировать даже самим себе. – Княгиня вспомнила жестокий урок лесбийства, преподнесенный ей когда-то унтерштурмфюрером Лилией Фройнштаг, и только поэтому с особой нежностью провела ладонью по щеке Кристины, шее, груди… Закрыв глаза, потянулась губами к ее губам.

– Но это… противоестественно, – несмело отстранялась от нее шведка. – И потом, это ещё и неэстетично.

– Неестественно всё то, что проделывают с нами мужчины. Не говоря уже об эстетике. А между нами всё будет красиво и нежно. Нежно и трогательно. Очень нежно и очень трогательно.

Первый их поцелуй был едва обозначен легким касанием губ, пряностью дыхания, блужданием руки Марии-Виктории по упругой груди партнерши.

– Это ведь не слишком неприятно, правда?

– Не слишком, – вынуждена была согласиться шведка, с трудом приходя в себя. «Поцелуй невинности» явно ввел ее в смятение, из которого она так и не сумела выйти. Тем более что на этот раз итальянка действовала более решительно. Она уложила Кристину рядом с собой, после чего поцелуи ее стали еще более затяжными и страстными. При этом Сардони каким-то образом умудрилась постепенно стаскивать с нее брюки. И шведка, которая поначалу вяло сопротивлялась и поцелуям, и обнажению, затем как-то совершенно незаметно для себя стала помогать ей в том и другом.

* * *

Снова вспыхнула стрельба, на сей раз она долетала уже с небольшого перевала, на который взбиралось шоссе, ведущее на Геную. То есть бой постепенно перемещался в сторону горного ресторана «Тарантелла». Но Марию-Викторию это уже не тревожило. Рядом с партнершей она чувствовала себя на удивление умиротворенной, а зарождавшаяся в ней нежность к женщине, на которую еще вчера посматривала искоса, как на соперницу и просто нежелательную гостью, ибо понимала, что при случае Кристина способна была заменить ее в качестве ставленницы Паскуалины, становилась всепоглощающей.

Да, шведка и в самом деле могла рассматриваться папессой в роли новой управительницы виллы. Сардони определила это для себя сразу же, как только Кристина оказалась в «Орнезии». Все объяснялось просто: в случае появления здесь англичан или американцев папе римскому куда выгоднее иметь на вилле в качестве своей наместницы шведку, нежели запятнанную сотрудничеством с фашистской разведкой итальянку. К тому же не с самой лучшей репутацией.

«Но хватит об этом», – урезонила себя Сардони. Шведка открывала совершенно новый мир ее сексуальности, который в свое время так грубо, не так надолго приоткрыла когда-то садистка-эсэсовка. Но таков был этот мир, таковой была эта странная любовь, внезапно вспыхнувшая на одре войны, почти в самом эпицентре боя, посреди всеобщего страха и насилия.

Естественная женская любовь в неестественном, неженском мире.

32

Роммель появился таким, каким Бургдорф несколько раз видел его в штабе сухопутных войск, а также в «Вольфшанце», «Бергхофе» или в «Вольфшанце – II». Чёрный, почти до пят, кожаный плащ; с каким-то особым шиком пошитая фуражка с невообразимо высокой тульей, и… – что особенно бросилось сейчас в глаза генералу – маршальский жезл в руке. При этом лицо бывшего командующего Африканским корпусом источало то истинно германское высокомерие, которое возводило фельдмаршальский чин в абсолют непоколебимого достоинства.

– Ну с жезлом – это он, пожалуй, зря… – проворчал Майзель.

«Жезл – явное излишество», – в тон ему проскрипел зубами Бургдорф, вновь подумав о том, что всё же лучше было бы прибегнуть к вынесению «цианистого приговора Суда чести» прямо там, в домашнем кабинете Роммеля.

– Что это за гора такая у вашего дома, Эрвин? – спросил он первое, что пришло на ум. – Внешне похожа на занесённую песками египетскую гробницу.

– Это и есть гробница, – угрюмо подтвердил владелец Герлингена. – Гробница фельдмаршала Роммеля, если угодно. Недостроенная, правда, ну да что уж тут… Вначале давайте к её подножию, – обратился к водителю «мерседеса», опускаясь на сиденье рядом с ним.

Гестаповец радушно развёл руками: «Только-то и проблемы! Куда прикажете!».

Ведущая к горе старинная брусчатка напоминала дорогу римлян. Её булыжники хранили в себе отзвуки решительной поступи императорских легионеров и громогласных команд центурионов.

У часовни Роммель и Бургдорф вышли из машины и приблизились к валуну, у которого зарождалась горная тропинка.

– Гора Крестоносца, – проговорил фельдмаршал таким тоном, словно произносил первые слова молитвы.– Того самого крестоносца, который освятил своими нетленными мощами часовню.

– И, насколько я понимаю, одного из ваших предков?

– Так уж случилось, генерал. Существуют места, словно бы созданные для того, чтобы в них зарождался дух истинного рыцарства.

– Согласен с вами: именно в таких, величественных по духу и своей истории, краях рождаются великие полководцы и мыслители.

– Как, впрочем, и великие злодеи, – задумчиво поддержал его Роммель, заставляя Бургдорфа заинтригованно взглянуть на него.

Дополнение было явно не в пользу фельдмаршала, обвиняемого в предательстве рейха и в участии в заговоре против фюрера. Неужели Роммель не почувствовал этого? Или, может быть, упоминание о великих злодеях следует считать своеобразной иронической провокацией?

– Относительно злодеев вам, господин фельдмаршал, лучше поговорить с Майзелем, – обронил Бургдорф, оглядываясь на тщедушную фигурку плетущегося шагах в пяти позади них генерала. – Суд чести – это по его части. – Он выдержал паузу, выжидая реакция Роммеля, а не дождавшись её, произнес: – Есть в Горе Крестоносца, в этой круто уходящей под небеса тропе, что-то такое… манящее.

– Не зря уже в течение нескольких веков её называют Тропой Самоубийц. Последний шаг по ней достоин полета с двадцатиметрового обрыва.

Бургдорф заинтригованно взглянул на Роммеля, прошелся взглядом по тропе и вновь обратил свой взор на фельдмаршала. Могло показаться, что он вот-вот скажет: «Тогда какого чёрта мы стоим здесь, время тратим? На Тропу Самоубийц!». Однако вместо этого генерал благодушно поинтересовался:

– Сами вы не пытались? Тропа не манила?

Фельдмаршал остановился и, запрокинув голову, попытался рассмотреть медленно погружающуюся в сумерки вершину горы.

– Манила. Но только тропа, а не смерть. Убить себя, Бургдорф, ничуть не проще, чем убить кого-то, если, конечно, ты не в окопе, где со своей совестью мы разбираемся значительно проще.

– Не спорю: на фронте, в бою, всё действительно проще. Тропа Самоубийц, да к тому же в такой идиллической местности! Кто бы мог предположить?! Ну да хватит предаваться воспоминаниям, у нас мало времени.

Как только они вновь сели в «мерседес», сзади, из-за холма, появился бронетранспортер с эмблемой какого-то эсэсовского полка на борту. За ним еще один. Причем передний остановился настолько близко, что едва не протаранил задок их машины.

Роммель, которого на сей раз Бургдорф усадил рядом с собой, на заднее сиденье, удивленно оглянулся, однако, наткнувшись на холодный, словно бы уже остекленевший взгляд адъютанта фюрера, так и не решился спросить, что бы это могло значить. Впрочем, Бургдорф и не стал дожидаться вопроса.

– Машины сопровождения, – бросил он. И тотчас же приказал водителю: – Вперед, к шоссе!

33

Проснулся полковник Курбатов на склоне холма, когда солнце поднялось уже настолько высоко, что начало припекать лицо и слепить полуоткрытые глаза.

Еще какое-то время он царственно возлежал посреди небольшого, напоенного запахами цветов луга, распластавшись между двумя кустами жасмина, в идеальном ложе странника и идеальной могиле воина.

Едва придя в себя, полковник заметил, что где-то далеко впереди розоватая лазурь неба сливается с разреженной белесой синевой воды, но, лишь приподнявшись на локте, понял, что прямо перед ним открывается морская бухта.

«Черт возьми, неужели и в самом деле море?» Часть его, окаймленная гористыми берегами, представляла собой удивительно красивую, тихую бухту, в чаще которой виднелось несколько построек, а между ними и поросшими соснами скалистым островком, словно бы высеченная из синевы горизонта и окрашенная белой пеной прибоя, красовалась величественная яхта.

Еще чуть-чуть приподнявшись и опираясь руками о гряду каменной осыпи, Курбатов почти изумленно осмотрел лепестком открывавшуюся посреди залива белую, с красной черепичной крышей трехэтажную виллу, прячущуюся в глубине изумрудной долины, и только теперь с трудом начал припоминать, где они и почему он лежит здесь, посреди горного луга. Он, человек, прошедший от Маньчжурии до Италии, безо всякого преувеличения исходивший полмира… море видел впервые в жизни. Так уж сложилось: попадались реки, озера, но море… море ему не встречалось.

– Господин полковник! Вы ранены, господин полковник! – вдруг услышал он позади себя немецкую речь. – Мы повсюду ищем вас!

Курбатов резко оглянулся и замер: в трех шагах от него, на небольшом пригорке, завалившись спиной на куст, покоилось тело какого-то человека в немецком галифе и в изодранном гражданском пиджаке. Брюшина его была разорвана взрывом, а винтовочный ремень всё еще зависал на конвульсивно согнутой руке. Чуть правее и ниже по склону, уткнувшись лицом в траву, лежал еще один партизан, очевидно, погибший от осколков той же гранаты.

Поднимаясь на ноги, Курбатов видел, как, охватывая его полукольцом, по склону продвигались отличавшиеся своими мундирами курсанты разведшколы и егеря, между которыми чернело и несколько эсэсовских кителей.

– Вы на кого это ведете свое воинство, штурмбаннфюрер?! – узнал он между ними комбата корсиканцев. И даже оглянулся, уж не ощетинился ли позади него штыками взвод партизан.

– Прежде всего, нужно было найти вас, господин полковник. Мы уж подумали, что…

– Это не война, полковник, это великосветское дерь-рьмо! – огласил предгорные склоны оберштурмбаннфюрер Шмидт, двигаясь чуть позади цепи. – Вы так рванулись в атаку, так расшвырялись гранатами и врезались в группу партизан, что мы уж решили было, что партизаны убили вас или прихватили с собой.

– Слишком тяжелая ноша, – проворчал Курбатов и, переведя взгляд чуть левее, увидел в лощинке еще двоих партизан. Но этих он помнил: одному из них в рукопашной схватке он проломил автоматом череп, другого сбил с ног и, пока тот поднимался, почти мгновенно задушил. Был еще третий, вслед которому он швырнул нож, и был уверен, что попал. Однако тела его поблизости не оказалось. – Я действительно сдуру рванулся в самую их гущу, это так, но что-то не припоминаю, чтобы кто-то из вас, прохиндеев архиерейских, поддержал меня.

– В этом просто не было необходимости, князь, – рассмеялся Умбарт. Он больше всех радовался тому, что Курбатов отыскался живой и невредимый. – Такой рукопашной партизаны за всю жизнь свою не видели. Мы даже стрелять не могли, поскольку вы разметали этих бродяг, протаранили их гурьбу, а потом исчезли за возвышенностью.

– Не старайтесь, всё равно не оправдаетесь, вояки хреновы! – проговорил полковник по-русски.

Но по существу Умбарт был прав: тогда он действительно рассвирепел. Еще вчера утром в предгорьях по ту сторону хребта они наткнулись на партизанскую засаду. Потерь в его отряде не было, поскольку засаду вовремя обнаружило боковое охранение гладиаторов, но колонну пришлось отвести под прикрытие скал и потом несколько часов выкуривать гарибальдийцев из кустарников и ущелий. Уже тогда партизаны поняли, что в этот раз они столкнулись не с обычным армейским подразделением и не с трусливыми гвардейцами Муссолини.

Прорвавшись к миниатюрному городку, Курбатов обнаружил, что небольшой отряд партизан блокирует в городской ратуше десятка два верных дуче солдат и полицейских. Горные бродяги ожидали, что блокированные вот-вот выйдут и сдадутся, а потому, постреливая и попивая вино, не заметили, что в обоймах у них осталось по два-три патрона. Оцепив городок, Курбатов переловил всех уцелевших партизан и, пристыдив осажденных за их трусливое сидение за стенами, отдал им красных на растерзание. После казни он включил солдат и полицейских в свой отряд и в авангарде, как штрафбатовцев, погнал к перевалу.

Узнав, что целью колонны является вилла «Орнезия», лейтенант карабинеров пытался убедить Курбатова, что туда ей не пройти: все окрестные горы забиты партизанами, здесь, неподалеку, сразу две их базы. Однако Курбатова это не остановило. Он заставил Умбарта связаться по рации со своими корсиканцами и двумя отрядами двинуть их на оба партизанских лагеря. А сам разделил отряд на три группы, в каждую из которых, наряду с гладиаторами, были включены егеря, полицейские и итальянские солдаты, и сумел пробиться с ними к пологой вершине хребта. Там отряды разделились на более мелкие группы и, по классическим канонам диверсионной науки, начали снимать посты, нападать на заслоны, создавая при этом видимость полного окружения.

Партизанам не осталось ничего иного, как отходить на северо-запад, по гребню и горным лугам. Их отход продолжался весь вечер и всю ночь, и все это время гладиаторы и корсиканцы теснили их, сбрасывали в ущелья, огнеметами выжигали по альпийским лугам и пещерам.

– Я первый заметил вас в бинокль, – объяснил Шмидт Курбатову, – и решил, что вы погибли или, по крайней мере, тяжело ранены. Но вы, судя по всему, попросту спали!

– Зато теперь выгляжу намного бодрее, нежели любой из вас, валящихся с ног.

– Но уснуть во время боя, посреди трупов! – изумился Умбарт, которому так никогда и не пришлось побывать даже поблизости от передовой. – Такого попросту не может быть!

– Мне тоже когда-то так казалось, – благодушно возразил Курбатов.

Выбивая партизан из ущелья, он спустился почти к подножию горы и затем уже поднимался сюда, как бы заходя к ним с тыла. Он еще помнит, что метнул гранату в куст, из-за которого по нему открыли огонь, слышал крик партизана, сраженного его выстрелом. Когда он заполз сюда, на это плато, рядом, на перевале, еще постреливали партизаны, несколько из них даже попытались сбросить его со склона, однако он отбил атаку последним магазином патронов и последней гранатой. И тот, что лежит сейчас, уткнувшись лицом в траву, кажется, был последним, кто испытывал здесь свое фронтовое счастье.

Однако сам он, Курбатов, тоже оказался в сложном положении. Скатившись в эту лощину, полковник залег в ней, пытаясь не вступать в перестрелку. Автомат его был пуст, в пистолете оставалось три патрона, поэтому вступать в бой было бессмысленно. Спасло его только то, что, чувствуя приближение рассвета, партизаны тоже не решались больше спускаться с перевала, предпочитая уйти подальше в горы, пока не окончательно рассвело.

В ожидании развязки Курбатов лишь на несколько минут закрыл глаза, чтобы передохнуть и хоть как-то развеять свое полусонное состояние. И словно бы провалился в небытие. Вновь проявилась эта его ошарашивающая способность засыпать где угодно, в любой ситуации.

– Сколько мы потеряли людей, Умбарт?

– Троих убитыми и четверых ранеными. Среди раненых – один гладиатор. Остальные убитые и раненые – егеря и итальянцы-полицейские.

– Что ж, это война… Скольких уложили партизан?

– Черт их знает. Полагаю, не менее двадцати.

– Они тоже были солдатами, – попытался отпустить им грехи Курбатов. – Кстати, что это за дворец там, внизу?

– Это и есть вилла «Орнезия».

– Неужели?! Потрясающее зрелище. Тогда какого дьявола мы стоим здесь? Пошлите своих людей, чтобы привели туда всю колонну. Только первыми пустите минеров. Оборотень!

– Я здесь, господин полковник.

– Еще не навоевались?

– Нет пока.

– Штурмбаннфюрер, выделите ему десять гладиаторов и десять егерей, пусть пройдется по склонам, да так, чтобы выйти к морю по ту сторону виллы. Вы поняли меня, Оборотень?

– Еще как понял!

– Всех подозрительных – задерживать. Всяк сопротивляющихся – истреблять!

– Как и положено.

– Все остальные – за мной, к вилле. Умбарт, троих корсиканцев – в авангард. Пусть выяснят, что там, на вилле, в этом раю земном, происходит.

– Вилла на берегу Лигурийского моря! – мечтательно проворчал барон фон Шмидт. – Два часа в ее стенах стоят всей жизни. Только здесь начинаешь понимать, что война в Италии, кем бы она ни была затеяна, – всего лишь великосветское дерь-рьмо!

– Вам всерьез придется заняться своими манерами, барон, – заметил Курбатов. – Вот чего владелица виллы уж точно не потерпит – так это вашей плебейской невоспитанности.

Спустившись к подножию, полковник хотел было дождаться исчезнувших на вилле разведчиков, но увидев, что ворота распахнулись и в проеме возникли фигуры двух женщин в форме английских десантников, от излишних предосторожностей решил отказаться.

– Эй, вы кто такие?! – спросил их рослый солдат, высунувшись из-за мешков с песком.

– Отряд полковника Курбатова! – ответил князь. – Вас должны были предупредить.

– И отряд штурмбаннфюрера Умбарта, – добавил командир батальона СС. – Со своими корсиканцами, о появлении которых вас лучше не предупреждать!

– Так вы и есть Умбарт?! – человек что-то прокричал на непонятном Курбатову языке, перевалился через мешки и, скатившись по внешней стороне укрепления, побежал к воротам.

Таким же образом с радостными воплями начали оставлять свои позиции и другие защитники «Орнезии».

– Что-то мы не ощущали вашей поддержки, вояки, – упрекнул их Умбарт. – Бьюсь об заклад, что вы, сержант, – обратился он к тому, что бежал первым, – всю ночь проспали за своим пулеметом!

– Мог бы и вздремнуть, но кто-то до самого утра бесновался на прибрежных склонах.

Все это время женщины стояли, не проронив ни слова. Когда Курбатов был уже в пяти-шести шагах от них, они переглянулись и более рослая, рыжеволосая, осталась на месте, а та, что поэлегантнее, с растрепанными на ветру золотистыми волосами, пошла ему навстречу.

– Я не ошиблась: вы и есть тот самый князь Курбатов? – лишь приблизившись к полковнику, Мария-Виктория по-настоящему поняла, насколько громаден этот человек: рослый, широкоплечий, с невероятно большими ручищами, в которых автомат казался невесомой безделушкой. Он предстал перед ней, словно горный дух.

– Совершенно верно. Надеюсь, меня пустят сюда на постой, – Сардони вдруг уловила, что князь не очень-то обращает внимание на ее красоту, а смотрит как бы мимо нее. Уж не на Кристину ли?

– Можете считать, что приют вам обеспечен.

– А вы, стало быть, княгиня Мария-Виктория Сардони?

– Тоже верно.

– Мы все чертовски устали.

– Еще бы! Насколько мне известно, вы уже сутки блуждаете по окрестным ущельям.

– Очищали их от партизан, чтобы хоть несколько дней спокойно поблаженствовать на берегу Лигурийского моря.

– Из-за ваших блужданий нам пришлось провести тревожную ночь. Тем более что до сих пор партизаны нас не очень-то тревожили.

– Может показаться, что вы не рады нашему визиту, – мягко упрекнул ее Курбатов. Княгиня оказалась слишком близко от него, и полковник еле удержался, чтобы не прикоснуться рукой к ее волосам. – После такого боя женщины должны доставаться воинам как награды. Вы же ведете себя как воинственная амазонка.

– Тем не менее, стол для офицеров уже накрыт. И даже не на вилле, а на яхте.

– В таком случае можете считать, что всю ночь мы не перестреливались с партизанами, а распевали под стенами «Орнезии» горные серенады.

Умбарт, его корсиканцы-гладиаторы и все, кто спустился вместе с Курбатовым к вилле, уже вошли на ее территорию, а полковник и Мария-Виктория все еще стояли друг против друга, понимая, что все, что только что было сказано ими, является всего лишь неудачной прелюдией к тому истинному знакомству, которое им еще только предстоит.

– Так вот вы какой, князь… – вполголоса, чтобы никто не мог услышать ее, проговорила Мария-Виктория, едва заметно проводя рукой по его предплечью. – Я-то представляла вас совершенно другим. Более элегантным, аристократичным.

– Я вас – тоже другой, не столь убийственно красивой.

– Не расточайте лесть, полковник, оставьте это для намеченного нами офицерского бала.

– Всего лишь комплимент застенчивого рыцаря.

– Представляю, сколько врагов вам пришлось одолеть по пути сюда, чтобы иметь право на него, мой… застенчивый рыцарь.

34

Фельдмаршал в последний раз окинул взглядом Гору Крестоносца, Тропу Самоубийц, часовню с могилой рыцаря… Он уже всё понял. Ни ареста, ни суда не последует. В случае с ним фюрер решил не рисковать. Но и не церемониться. Вся «прелесть» задуманного Гитлером плана расправы с ним в том и заключалась, что он, фельдмаршал Роммель, якобы сам должен был судить себя и сам же, по собственному приговору искупая свои грехи, казнить.

Причем с общественной точки зрения всё будет выглядеть вполне благопристойно: фельдмаршал осознал, ужаснулся собственной оплошности и покаянно смирился. А что фельдмаршал решил спасти свою репутацию ценой собственной жизни, так это его личное дело. Таковой была его последняя земная воля.

Зато фюрер предстанет перед нацией и всем миром в виде всепрощающего благодетеля. Он запретит где-либо на официальном уровне упоминать о том, что Роммель замешан в заговоре, уже хотя бы потому запретит, что теперь это явно не в его интересах; он устроит «лучшему из своих фельдмаршалов, народному маршалу» самые пышные похороны и заставит журналистов писать самые лестные некрологи.

Да, это был взгляд всеземного прощания. Всё, что попадало сейчас в поле его зрения, приобретало некий особый смысл, особую символику и особое предназначение. Но именно этот прощальный взгляд породил в нем последний взрыв негодования, последнюю волну внутреннего, душевного бунта.

– Насколько я уразумел, мне вынесен приговор, – жестко молвил Роммель, когда «мерседес» миновал ворота его усадьбы.– И, судя по всему…

– Хватит сантиментов, Эрвин, – неожиданно резко прервал его адъютант фюрера, впервые решившись назвать по имени, что само по себе уже было плохим предзнаменованием. И водитель сразу же резко увеличил скорость.

– Так всё же, как это понимать? – Всем туловищем Роммель повернулся к генералу, чуть ли не ткнув ему при этом в лицо острием своего жезла. Кроме всего прочего, он еще раз напомнил Бургдорфу о его собственном «солдатском ранце», в котором генералу уже вряд ли удастся ощутить тяжесть этой «солдатской короны», как назвал маршальский атрибут один из рыцарствующих в рифмоплётстве поэтов. – Я что, арестован?

Конечно же, он всё прекрасно понимал, никаких объяснений не требовалось. И если всё-таки приставал к Бургдорфу с вопросами, то это был всего лишь отчаянный и почти бессмысленный, если не принимать в расчет нескольких отвоёванных у смерти минут, бунт обреченного.

– Нет, Роммель, – голос Бургдорфа стал предельно жёстким и почти агрессивным. – Как вы уже могли понять, к аресту решено не прибегать. Зачем обязательно доводить дело до суда и виселицы? Существуют ведь и другие способы искупления офицерской чести.

– Кем решено? Кем это …решено: Судом чести, трибуналом? Хотите воспользоваться тем, что я остался без охраны и доверился вам как незапятнавшим свою честь генералам?

– Вот именно, – не оборачиваясь, проворчал Майзель, впервые вклинившись в их разговор, – как незапятнавшим. Именно на это я и хотел бы обратить ваше внимание, господин Роммель. – И, рванув кобуру пистолета, добавил: – Замечу, что это первая здравая мысль, которую нам с Бургдорфом пришлось услышать за время всего вынужденного общения с вами.

– Я не приглашал вас в своё имение, Майзель, – взъярился Роммель. – Уж вас-то я точно не приглашал. Даже не припоминаю, был ли когда-либо знаком с вами.

– Вы со мной, конечно же, были знакомы, господин Роммель, а вот я с вами – нет, это уж точно.

– Вас интересует, кем было решено? Фюрером, фельдмаршал Роммель, фюрером, – не позволил Бургдорф разгореться их ссоре. – Вам напомнить, чьим адъютантом я являюсь? И, как вы понимаете, прибыл сюда не для того, чтобы любоваться красотами Герлингена, а по личному приказу… И таково мнение всего высшего генералитета, – как только Бургдорф начинал нервничать, речь его тоже становилась отрывистой, а порой и бессвязной. Почти как речь Майзеля. – Генералитет возмущён. Весь германский народ. Фюрер и так достаточно долго проявлял великодушие. Он ко всем великодушен.

– Кроваво великодушен, – огрызнулся Роммель.

– Хотя участие ваше в заговоре доказано. И Народный суд… Совершенно неопровержимо…

– Вот и пусть этот Народный суд совершенно неопровержимо…

– Нет, Роммель, никогда! Это не в интересах рейха. Фюрер доверял вам, как никому другому. Чин фельдмаршала, командование группой армий. Но вы… С этими заговорщиками – Беком, Фроммом, с одноруким диверсантом…

– Да бред всё это, Бургдорф, – выстраданно вздохнул фельдмаршал. – К тому, в чем заварили в июле Бек, Ольбрехт, Фромм и этот ваш однорукий заговорщик, я никакого отношения не имею.

– И всё же ваше участие в заговоре неоспоримо, фельдмаршал Роммель.

– Это вы так считаете?

– Так считает сам фюрер. А потому неоспоримо. Вот почему сегодня я здесь, у исхода этой вашей Тропы Самоубийц.