Фельдмаршал должен умереть Сушинский Богдан
– Так свяжитесь.
– Это лучше было бы сделать вам.
– Вы же знаете, что к подобным звонкам я могу прибегать лишь в самых крайних случаях. А там, в предгорьях, корсиканцы развеивают мелкие группы партизан. Так что они уже выполняют свою миссию.
– Не уверен. По-моему, перестрелку затеяли не корсиканцы, а кто-то другой.
– Сути опасности это не меняет. Важно, что непосредственной угрозы вилле нет. И не думаю, чтобы партизаны решились осаждать ее. До сих пор они на это не решались.
– Вы полагаетесь на негласную договоренность представителей папы римского с представителями местных партизан, пообещавшими не причинять «Орнезии» вреда и вообще держаться от нее подальше?
– Так вы знаете об этой договоренности? – приподняла голову княгиня.
– Но не распространяюсь о ней.
– Благоразумно.
– Как благоразумно было бы не слишком доверять заверениям партизан.
– Даже данным под угрозой отлучения от церкви?
Нантино грустно улыбнулся. Он знал, что партизаны, действовавшие в окрестных горах, придерживались прокоммунистической ориентации, а потому угроза отлучения от церкви действовала на них, как на католика – запреты Будды.
– Впрочем, выстрелы и в самом деле затихли. Так что на сей раз, возможно, все обойдется. Еще раз прошу извинить мое вторжение, княгиня.
Марии-Виктории следовало бы промолчать и дать мужчине возможность покаянно покинуть ее. Но она этого не сделала.
…Конечно, Нантино следовало бы дать возможность уйти, все еще перебирала четки своих скабрезных воспоминаний княгиня Сардони. Но в том-то и дело, что отпустить его было непросто. Слишком уж взбудоражил этот итальянец ее воображение. Слишком подготовленной она оказалась к появлению здесь мужчины: не того, так этого. Будто дух его вызвала.
– Напрасно торопитесь покидать меня, вернейший из моих «тело хранителей», – съязвила Мария-Виктория как раз в ту минуту, когда Нантино направился к выходу, готовясь буквально выскочить за дверь.
– Но ведь… – остановился мужчина в растерянности. Оглядываться на оголенную хозяйку виллы он уже не решился, а потому не видел, как она не спеша поднялась и величественно, словно богиня в Лету, вошла в бассейн.
– Не оправдывайтесь, Нантино. Всякое оправдание в подобной ситуации только усугубляет вину мужчины. Признайтесь, что подсмотрели моё появление в бассейне, подстерегли меня. А перестрелка в горах – всего лишь неудачно избранный повод для вторжения.
– Вы правы, – мужественно подтвердил Нантино. – Бой неподалеку от виллы – всего лишь повод.
– Но не для того, чтобы уйти, – игриво предупредила Мария-Виктория, запрокинув голову. – Коль уж вам посчастливилось познать тайну внешней красоты женщины, почему бы не рискнуть еще раз, заглянув, что там у нее в душе…
– В душе?! – удивленно переспросил Нантини, заставив Марию-Викторию снисходительно пройтись по нему всепрощающим взглядом.
– В душе, Нантино, в душе… Или для вас это вообще непостижимо?
– Когда я вижу перед собой оголенную женщину, всякая мысль о ее душе представляется мне кощунственной. Спасает только то, что никакой членораздельной мысли в эти мгновения у меня, как правило, не возникает.
– Вот именно, «членораздельной», – передразнила княгиня, подплывая поближе к мужчине. – И хотя произнести это вслух она не решилась, Нантино и сам понял, что странный диалог с Марией-Викторией подошел к той опасной черте, за которой ему то ли следует – обласкав и изнежив – позаботиться о теле женщины, то ли найти в себе мужество вспомнить о ее… душе.
Искоса взглянув на Сардони, он почему-то нервно поправил кобуру пистолета, словно опасался, что выходить отсюда придется, отстреливаясь последними патронами.
– Что это вы так растерялись, храбрейший из моих «тело хранителей»? Успокойтесь, в бассейн нырять вам не придется. Любовь посреди волн для меня уже пройденный этап. Но вы все же разденьтесь.
– То есть? – Сардони понятна была растерянность офицера: до сих пор она ни разу не давала ему повода даже помышлять о близости с ней. Тем не менее, настоятельно посоветовала: – Разденьтесь, «тело хранитель», разденьтесь. Видите, вон там, в углу, матрасы? Так не поленитесь же, расстелите любой из них.
– Но сюда могут войти.
– В какой последовательности вам всё это видится: вначале вы расстелите матрас, а потом закроете дверь и разденетесь или вначале разденетесь, а уж потом позаботитесь о двери?
Ничего не ответив, Нантино подошел к оградке, за которой покоились обшитые прорезиненной тканью матрасы, и один из них перенес поближе к «омывальнице» княгини.
Увидев это, Сардони вышла из бассейна на противоположную от Нантино сторону и, растирая смугловатое тело длинным полотенцем, направилась к брачному ложу. К тому времени Нантини уже разобрался с дверью, и теперь, стоя в трех шагах от матраса, нервозно пытался разобраться с одеждой, что оказалось для него почти непосильным.
Подойдя к ложу, девушка бросила на него свой теплый халат, затем ступила на него и подождала, пока смирившийся со своей судьбой офицер приблизится.
– Странно всё это, мой «тело хранитель», – по-своему подбодрила его Мария-Виктория. – Судя по всему, несмотря на рекомендации, полученные по поводу вас от самой «папессы», я, очевидно, вынуждена буду разочароваться.
Только напоминание о Паскуалине вывело итальянца из какого-то странного оцепенения. Передернув плечами так, словно освобождался от пут, он опустился перед Марией-Викторией на колени и обнял за ноги.
– Не заставляйте меня разочаровываться в вас, мой преданный, искушенный в любовных делах «тело хранитель», – простонала она уже тогда, когда поняла, что повода для истинного, а не притворного разочарования этот страстный сицилиец ей не даст. – Только не заставляйте разочаровываться.
Это были счастливые минуты ее женской самоуверенности. Она и мысли не допускала, что мужчина может разочароваться в ней. А ведь раньше такой грешок за ней водился: комплексовала.
Потом, уже возлегая на матрасе, Сардони не раз вспоминала прозрачные намеки Паскуалины и весьма сожалела, что не прислушалась к ним сразу же, невозвратимо потеряв уйму времени.
Однако прошло несколько дней, и все повторилось. После еще двух столь же страстных возлежаний в руке княгини вновь появился пистолетик.
– Никогда больше, – сказала она Нантино. – Даже думать не смейте. По глазам догадаюсь, что мечтаете о близости со мной, тотчас же пристрелю.
– В таком случае уже сейчас можете повнимательнее присмотреться, – хватило у сицилийца мужества достойно выйти из игры, – и со спокойной совестью стрелять.
Как и предыдущие, встреча эта происходила в крытом бассейне, поскольку у них обоих просто фантазии не хватало заниматься любовью еще где-либо.
– Гнусный «тело соблазнитель», – мелочно отомстила ему княгиня.
– Боже упаси, никаких греховных помыслов.
– Соблазнитель, – еще более решительно настояла на своём Сардони. – И таковым были всегда по отношению ко всем, вами совращенным.
– Но так хорошо, как с вами, мне было впервые.
– Мне тоже. Тем более что мне с вами… вообще было впервые.
– Тогда в чём дело? – появился в глазах Нантини тот проблеск надежды, за который в него действительно хоть сейчас можно было разрядить всю обойму.
– Именно в этом… что мне с вами таким вот способом вообще было впервые…
26
– О чём это он? – ещё более встревоженно спросила Люция, когда дверь за генералом Бургдорфом закрылась.
– Никому из них не хочется, чтобы я оказался под арестом, – ответил фельдмаршал, глядя куда-то в занавешенное пожелтевшей кроной дуба окно. – Все они, в том числе и фюрер, опасаются этого. Они этого попросту боятся, поскольку уже боятся не только русских, но и собственных солдат.
– А за что это маршал Роммель, прославившийся на весь мир своими сражениями в Африке, вдруг должен оказаться под арестом?! – воинственно подбоченилась Люция, которая никогда и никому не позволяла забывать, чья она супруга, и что сделал для рейха её «знаменитый полководец Роммель».
Эрвин подошел к стоявшему у камина столику, налил из графина немного вина и залпом выпил его.
– Они считают меня одним из главных заговорщиков, которые пытались выступить против фюрера.
– Но ведь ты не был этим самым «главным заговорщиком». Гитлера ты недолюбливаешь, это известно всем. Недолюбливаешь уже хотя бы потому, что знаешь его ближе многих других, поскольку возглавлял его личную охрану. Но большинство генералов недолюбливает его точно так же.
– Кто-то из арестованных во время допроса в гестапо сказал, что именно моя кандидатура рассматривалась в качестве преемника фюрера после убийства Гитлера.
Глаза Люции округлились от ужаса. Она поддерживала связь с женами многих фельдмаршалов и генералов, была в курсе того, как жестоко прошлись по ним развязанные Гитлером репрессии не только против самих заговорщиков, но и против всех тех, кто им сочувствовал или был заподозрен в сочувствии.
– Если фюреру об этом доложили, он тебе не простит, такого он не прощает, даже если никаких прямых доказательств твоей личной измены не получит. Хотя, знаешь, – с опаской взглянула она на дверь, – я больше боялась не этого.
– А чего… ты боялась?
– Тех сокровищ, которые ты доставил для фюрера из Северной Африки и от которых тебе ровным счетом ничего пока что не досталось.
– Да при чём здесь сокровища?! – нервно передёрнул плечами фельдмаршал. С уст жены уже не впервые срывался упрёк по поводу того, что он не сумел правильно распорядиться теми сокровищами, что протекали мимо его рук, словно песок сквозь пальцы. – Все они спрятаны, приказ мною выполнен.
– Разве ты не знаешь, что их называют не как-нибудь, а «сокровищами Роммеля»? Как только я впервые услышала об этом, у меня сердце сжалось от страха, – Люция подошла к графину, налила вина себе и мужу, и молча, не дожидаясь реакции Эрвина, опустошила свой бокал. – Ведь совершенно ясно, что, пока Роммель жив, ни Гитлер, ни Геринг с Гиммлером, не говоря уже о Бормане, не будут чувствовать себя полноправными владельцами этих сокровищ.
Роммель задумчиво повертел ножку бокала и рассеянно ухмыльнулся каким-то своим, совершенно безрадостным мыслям. «А ведь она права, – признал Лис Пустыни. – Возможно, теперь они пытаются убрать меня скорее не как соучастника заговора, а как хранителя тайны «сокровищ Роммеля». Он хотел высказать это вслух, но в это время в дальнем углу зала открылась задрапированная тканью дверь и вошел унтер-офицер Штофф.
– Прошу прощения, господин фельдмаршал, – взволнованно проговорил он, понимая, что вторгся в какой-то важный разговор, а может, и в сцену прощания. – Я вошёл с черного хода, через подвал. И пробирался по ложбине через парк.
– Что значит «пробирался»?
– А то, что всё поместье оцеплено эсэсовцами. Нельзя сказать, чтобы они стояли стеной, мне, как видите, удалось проскочить, но их здесь немало, они контролируют подъезды. И я заметил двух высоких чинов. Вы понимаете, о чём свидетельствует это оцепление? Они хотят арестовать вас.
– Спасибо вам, унтер-офицер.
– За что благодарность, господин фельдмаршал? Я всего лишь…
– За солдатскую преданность. За верность. Но, думаю, что речь идёт не об аресте. Им важно склонить меня к самоубийству или же они попытаются имитировать моё самоубийство.
– О господи, Эрвин, что же нам делать?! – молитвенно сложила руки на груди Люция. – Они ведь действительно могут убить тебя.
– У меня была тысяча возможностей погибнуть, – резко отреагировал Роммель. – Забыла, чья ты супруга? Никаких возгласов и истерик, поскольку я этого не терплю.
– Поэтому предлагаю уходить черным ходом, – вполголоса посоветовал Штофф. – Снимите плащ и френч, набросьте что-нибудь гражданское – и ни минуты не мешкая… Я проведу вас до калитки в конце парка или к пролому метрах в двадцати от нее, там овраг. А потом можно будет позвонить фюреру и поговорить с ним, заверить его. Уверен, что фюрер…
– Нет, – прервал его Роммель.– Поздно. Фельдмаршал Роммель не может пасть до того, чтобы прятаться где-нибудь по чердакам, чтобы его разыскивали как предателя и дезертира, и чтобы к его жене и сыну относились как к семье предателя.
– Но ведь они убьют вас! – изумленно произнес унтер-офицер, наблюдая, как фельдмаршал, не стесняясь его, прощально обнимает жену.
– Такого удовольствия мы им не доставим, – ответил фельдмаршал, прощально целуя притихшую, заплаканную супругу в щеку. – Роммель уйдет по-солдатски, и это заставит фюрера и всё руководство рейха проститься с ним, как подобает прощаться с фельдмаршалом.
Услышав это, Люция отшатнулась от мужа, отступила на шаг, осмотрела с ног до головы, словно по-женски оценивала его готовность к параду, и неожиданно для обоих мужчин произнесла:
– Вы правы, фельдмаршал: Роммель должен уходить так, чтобы Европа сказала: «Он ушел так же мужественно, как и воевал».
Всего лишь несколько мгновений понадобилось старому вояке, чтобы осмыслить сказанное супругой и прийти в себя.
– Вот теперь я вижу, что моя жена – истинная арийка.
– Всегда старалась быть ею, – сквозь слёзы улыбнулась Люция.
Ничего не ответив жене, Роммель метнулся на верх, в свой кабинет. Люция и унтер-офицер мельком переглянулись и уставились на вершину лестницы. Штофф хотел было податься вслед за фельдмаршалом, к которому в последнее время очень привязался, однако хозяйка поместья перехватила его за рукав и заставила стоять. В течение нескольких минут они настороженно прислушивались, ожидая, что из кабинета вот-вот донесётся роковой выстрел.
– …Правильно, я тоже подумал было, что следует пустить себе пулю в висок прямо здесь, – вновь появился на лестнице фельдмаршал, теперь он был в парадном черном плаще и с маршальским жезлом в руке, – но отказался от этой затеи. Тогда это и в самом деле выглядело бы как банальное, трусливое самоубийство, – на ходу произнёс он. – К тому же захотелось в последний раз взглянуть на Гору Крестоносца.
– Мы будем помнить, что это ваша любимая гора, – взволнованно молвил Штофф. – Мы вообще будем помнить о вас. Все, кто вас знал, кто под вашими знамёнами служил.
Роммель приблизился к унтер-офицеру и благодарственно потрепал его по плечу. Сейчас он относился к Штоффу, как относятся к последнему из живых, оказавшемуся рядом с тобой в окопе перед последней, гибельной атакой врага.
– Поскольку ареста пока что не состоялось, а следовательно, обыска сегодня не предвидится, – обратился он к супруге, уже направляясь к двери, – собери и спрячь все мои бумаги, особенно дневники. Возможно, когда-нибудь их захотят изучить и даже опубликовать.
– Соберу, спрячу и сохраню[25], – кротко, но в то же время мужественно пообещала Люция, направляясь вслед за ним.
– Все, прощайте унтер-офицер, прощай Люция. Во двор вслед за мной не выходите. Через пятнадцать минут, Люция, меня, скорее всего, не станет[26]. Но ты должна знать, что никто не смеет считать меня трусом или предателем рейха. А ещё ты должна знать, что из жизни я ушел по своей собственной воле, как подобает солдату, выстрелявшему все патроны.
27
«…Однако хватит предаваться воспоминаниям», – попыталась урезонить саму себя княгиня Сардони, услышав, что на сей раз выстрелы прогремели почти рядом с виллой, и постепенно фронт стрельбы расширялся, смещаясь к югу и как бы охватывая «Орнезию» полукольцом – от предгорий до залива.
«Что происходит сегодня в окрестностях виллы?!» – заволновалась княгиня, ворочаясь в постели. Впрочем, стрельба вызывала у нее не столько страх перед возможным нападением на «Орнезию», сколько раздражение по поводу того, что её отвлекали от эротических грез.
Нажав на вмонтированную рядом с ложе кнопку звонка, Сардони вызвала к себе шведку. По тому, что Кристина уже была облачена в униформу, очень напоминающую одеяние английских десантников, Мария-Виктория определила, что эта волевая женщина готова к ночному бою. Свой автомат Кристина, очевидно, оставила за дверью.
– По-моему, пора потревожить наших мужчин, – сказала Сардони, не поднимаясь и не прикрывая оголенного тела. В спальне было не настолько темно, чтобы шведка не могла рассмотреть ее наготу.
– Они давно заняли свои места в опорных башнях. Итальянок и немку я тоже вооружила. Кстати, вчера оказалось, что немка неплохо стреляет из фаустпатрона. У нас их осталось четырнадцать.
«Подарок штурмбаннфюрера Умбарта, – с признательностью вспомнила Сардони. – Маловато, если учесть, что опорных башен у нас шесть, но все же…»
– Где сейчас этот женский батальон?
– Пока держу в резерве. Раненые, доставка боеприпасов, и на тот крайний случай, если партизаны всё же прорвутся.
– Только предупреди, чтобы мои служащие зря в драку не встревали. Во-первых, они ещё нужны мне, а во-вторых, мне нужна вилла, а не античные руины. Возьми с собой Герду. Обойдите башни, посмотрите, не уснули ли там наши мужчины?
Крепостная стена, угрожавшая превратить виллу в укрепленный замок, возводилась по внутреннему обводу высокой старой ограды, копьеобразные прутья которой были вмурованы в бетонное основание и декоративные бетонные башенки. Между этими двумя ограждениями оставался небольшой просвет, в который охрана и рабочие втиснули выложенные из дикого камня и мешков с песком опорные пункты. Если бы рабочие успели к этому времени установить новые металлические ворота, создание бурга[27] можно было бы считать завершенным. Однако ни со стороны моря, ни со стороны шоссе крепостных ворот еще не установили, а решетчатые ворота ограды особого доверия не внушали.
Как коменданту этой странной крепости Марии-Виктории приходилось лишь сожалеть, что заводишко металлических изделий, существовавший в ближайшем городке, всё ещё оставался допотопным, а потому заказ её выполняли крайне медленно. Тем не менее, бург готовился к обороне.
– В любом случае вам лучше одеться и спуститься в подземелье, – посоветовала Кристина, вновь мельком оглядывая оголенное, разнеженное томной духотой ночи тело хозяйки «Орнезии». Однако на сей раз княгиня уловила в нем нечто более вызывающее, нежели обычные женская зависть или женское любопытство.
– Я не намерена прерывать свой ночной отдых из-за того, что где-то постреливают. Тем более что постреливают нынче чуть ли не каждую ночь.
– Мужественная вы женщина.
– И только? – с лесбийской игривостью огорчилась Сардони. – Вы, Кристина, меня явно недооцениваете.
– Боюсь выглядеть в ваших глазах льстицей.
– Напрасно. Единственное, чего никогда не следует опасаться, – так это лести. Даже самые убежденные враги будут признательны вам.
– Вы не только мужественны, но и красивы.
– Обойдите посты, Кристина, – внушающе приказала Сардони. – Жду вас через двадцать минут.
– Кстати, вы говорили о том, что сегодня или завтра должен прибыть со своими диверсант-курсантами некий русский полковник, – напомнила ей шведка, уже покидая спальню. – Так, может, это он и пробивается через партизанские заслоны?
«А ведь точно, – вспомнила княгиня о звонке из Берлина. – Адъютант Скорцени сообщил, что на виллу с группой коммандос должен прибыть некий русский супердиверсант, прошедший всю Россию, от Маньчжурии до Германии. Он попытается прочесать окрестности виллы и оттеснить партизан. Очевидно, он попал в засаду и теперь не может прорваться сюда. После разговора с гауптштурмфюрером Родлем Сардони потом еще долго блуждала взглядом по карте, пытаясь проследить маршрут рейда полковника Курбатова, и не поверила, что такой переход – по тылам, с боями – вообще, в принципе, возможен. Горные хребты, реки, таежные массивы… Преодолеть всё это, нападая на местные гарнизоны и охрану эшелонов, взрывая и уходя от погони… Всему есть предел.
«Всему есть предел», – повторила про себя княгиня, однако последовать совету шведки и, если не спуститься в бункер, откуда тайные ходы вели к пирсу и в сторону гор, то хотя бы одеться, не пожелала. Воспользоваться орнезийским убежищем она всегда успеет.
Раньше каждый вечер над заливом появлялись американские или английские самолеты. Но со временем пилоты перестали резвиться над её головой. Однажды звено англичан даже пыталось разнести в клочья виллу и яхту. После этого «бедному, вечно молящемуся монаху Тото» и капитану Грегори в одном лице пришлось усмирять этих вояк по своим каналам, через Лондон. Там извинились за небесных оболтусов, которым четко было приказано вообще избегать полетов над виллой и бухтой «Орнезия», облетая их чуть ли не по соседним параллелям и меридианам. Что, однако, не помешало летчикам уже дня через два вновь появиться над бухтой. Правда, на сей раз обошлось без бомбометаний. Пилоты всего лишь полюбовались загорающими на палубе «Мавритании» Марией-Викторией, Кристиной и недавно появившейся у них красавицей Гердой – ладно скроенной, мускулистой саксонкой. Да ещё с издевкой помахали крыльями Морскому Пехотинцу, пытавшемуся отпугнуть – именно отпугнуть, а не поразить их – двумя очередями из бортового пулемета.
– Это был всего лишь визит вежливости, по-английски, – объяснился потом вместо них Тото-Грегори. – Очевидно, до летчиков каким-то образом дошли слухи о скрывающемся здесь женском секс-интернационале.
– Если подобные визиты будут продолжаться, нам придется расстрелять вас как английского офицера на глазах у соотечественников, – предупредила его Сардони, и, зная суровость этой германской итальянки, Грегори не усомнился в том, что она и в самом деле обдумывает подобный вариант, воспользоваться которым ей не помешают никакие земные и небесные силы. – Причем сделаем это прямо на палубе яхты.
– В таком случае перед вами самая невинная и бессмысленная жертва Второй мировой, – кротко заметил Грегори. – На всякий случай вновь свяжусь с Центром, пусть лучше мои соотечественники развлекаются, расстреливая своих разболтавшихся пилотов.
– Судя по всему, у Тото действительно состоялся богоспасительный разговор со своим центром, поскольку на этом визиты вежливости «поднебесных томми» прекратились.
…К слову, перед Тото княгиня Мария-Виктория «пала» еще до появления их обоих на вилле. Но тогда это было сугубо платоническое падение. Симпатичный, подтянутый, холеный, время от времени артистично щеголяющий в своих монашеских одеяниях… Тото-Грегори представал перед ней в образе романтического ангела войны, эдакого странствующего рыцаря-крестоносца Второй мировой. Кто знает, может быть, виной всему и есть это его агентурно-разведывательное монашество?
В «Орнезии» княгиня повела себя с Тото так, словно «ничего такого» между ними никогда раньше не случалось. Это немало удивило англичанина, если только этого педанта вообще что-либо способно было по-настоящему удивить и заставило вновь, еще упорнее, изысканнее искать сближения с ней. И хотя хозяйка противилась, ему это всё же удалось.
Повторно она пала лишь несколько дней назад. Так уж случилось. При этом чувствовала, что с любым другим, пусть даже самым неприметным из мужчин «Орнезии», ложиться в постель ей было бы приятнее, чем с ним – красивым и убийственно благовоспитанным. В чем тут секрет, этого Мария-Виктория понять так и не смогла. Было в этом человеке нечто такое, что если и не отталкивало от него, то в значительной степени охлаждало – всякое чувство близости, чувство привязанности…
Однажды вечером Мария-Виктория устроила вечеринку, на которой легкомысленно позволила себе пофлиртовать с Тото. В общем-то, её куда больше привлекал Морской Пехотинец. Но тот держался замкнуто, отчужденно, безвольно уступая ее англичанину. А это оскорбляло. Тем временем полумонах-полуразведчик решил, что звездный час его пробил, и как только все разошлись по своим комнатам и двум флигелям, которые Морской Пехотинец называл «флигель-казармами», рискнул явиться к ней прямо сюда, в спальню.
Сколь ни странным казалось это самой княгине, ни с одним мужчиной в своей спальне она до сих пор не была. Так уж случалось, что любовные интриги её обычно завершались на яхте, на Скале Любви, в бассейне, в машине, наконец. Словом, где угодно, только не в спальне. Открыв для себя эту странность, Мария-Виктория решила, что за этим что-то скрывается, некий знак свыше, перст судьбы. Никогда раньше она не сознавала себя фаталисткой, а тут вдруг ее повело на принципы, святость и фетиши.
Так и получилось, что ложе, на котором она сейчас возлежала, представало теперь в фантазиях неким пока что не освященным кровью жертвенником, любовным табу, с ею же самою созданными легендами о порочной непорочности. Подчиняясь канонам этого табу, Мария-Виктория намеревалась разделить ложе только с тем, кого сможет назвать любимым.
Нет, Сардони, конечно, прекрасно понимала, что слишком уже предается романтике, что не ей – сто раз падшей и соблазненной – превращать свою спальню в келью девствующей монашенки, и тем не менее…
– Как я должна истолковывать ваш визит, мой досточтимый англосакс? – поинтересовалась она, когда, постучав, Грегори возник на ее пороге.
– Решил хоть раз увидеться с вами в этом святилище, – объяснил Грегори, основательно подрастерявшись. – Даже для самых любимых вами мужчин ковчега под названием «Орнезия» вход сюда запрещен. Согласитесь, это провоцирует любопытство.
– Так вас привело сюда любопытство? Только любопытство – и ничего более? – Мария-Виктория всё еще сидела в кресле рядом с кроватью, с бокалом в руке, и капитан не мог понять, то ли она действительно вошла сюда, чтобы предаться сну – но тогда почему с бокалом вина? – то ли кого-то намерена дождаться. Но кого именно: все, кроме него, уже отправились по флигель-казармам, уводя с собой двух итальянок, немку и шведку.
– И еще желание видеть вас, – не очень убедительно оправдался капитан. – Как-никак мы знакомы…
– Боже мой, – не слушала его властительница, – бедная княгиня Сардони! Это ж надо было дожиться до ночи, когда один из красивейших мужчин Англии врывается к тебе, гонимый не любовью, не испепеляющей страстью и даже не грубой мужской похотью, а всего лишь примитивнейшим любопытством. Можете считать, что убили меня, капитан.
– Беру свои слова обратно, княгиня. Я пришел во имя любви.
– Но я не прошу вашей любви. Не прошу и не ожидаю ее.
– Чего же тогда может ожидать женщина после попойки, восседая на кровати с бокалом вина? Непорочного зачатия?
– Непорочного? – вдруг словно бы пришла в себя Мария-Виктория. – Непорочного – нет! – И Грегори показалось, что она попросту испугалась, как бы он не ушел. – Только не непорочного.
– Вот теперь я узнаю вас, – решил капитан, что женщина еще недостаточно пьяна, чтобы позволять ей произносить цицероновские речи, но уже достаточно захмелела, чтобы можно было раздевать ее прямо в кресле. Именно это он и намеревался сделать. Погасив свет, Грегори бесцеремонно отобрал у нее бокал и залпом осушил его.
– Все, теперь вы удовлетворили свое любопытство? – иронично обожгла его Сардони. – И даже слегка разочарованы: вино как вино. Нет, чтобы с кураре…
– Понимаю, с кураре у вас подают по воскресеньям. Нет, разочароваться я еще не успел, – от волнения Грегори перешел на английский, но княгиня прекрасно поняла его. Как понятны ей были и намерения капитана, при свете луны решившегося постепенно оголять ее плечи, грудь… Ох уж это предательское ночное любопытство! Это оно заставило одну руку мужчины поползти под платье, другую – прикипеть к ее груди.
Откинувшись в кресле, Мария-Виктория подставила лицо лунному сиянию и безропотно воспринимала весь набор интимных игр англичанина в том порядке и той неспешности, в каких он их себе представлял. При этом ни одно движение, ни один поцелуй не возбудил княгиню. Она, пылкая полуитальянка, по-прежнему оставалась холодной, как скала у берегов туманного Альбиона:
– Ваше любопытство распространяется даже на столь недостижимые области женского тела? – соизволила она хоть как-то отреагировать, почувствовав, что англичанин уже умудрился избавить ее от трусиков, швырнув их куда-то на середину комнаты.
– Прекратите издеваться! – вдруг вскипел Грегори и, вместо того чтобы тотчас же наброситься на женщину, начал ворчать, объясняться и путаться в складках ее одежды.
– Что вы так нервничаете, бедный, вечно молящийся монах То-то? – с убийственным спокойствием поинтересовалась Мария-Виктория, наливая себе вина. – Лучше сходили бы за бокалом, так уж и быть – угостила бы вас.
– Что с вами, княгиня?
– А с вами, капитан?!
– Почему вы так ведете себя со мной? И почему именно со мной? С другими, насколько мне известно…
– Я не с вами «веду себя так», а с мужчиной, который мне совершенно безразличен и который, увы, не вызывает у меня абсолютно никаких эмоций. Будь он даже английским фельдмаршалом.
– Понятно: демонстрация национального невосприятия.
– Ну что вы, капитан! Даже американцу… одному простила его несдержанность. И, как видите, ничего…
– Идите вы к дьяволу, – прохрипел Грегори. Вновь отобрал у княгини бокал, отпил, поставил на стол и принялся за нее саму.
– Если бы вы еще подсказали мне, что именно вы пытаетесь изобразить, насилуя меня в этом кресле, возможно, каким-то образом я сумела бы помочь вам, мой лихой капитан.
– Прекратите болтовню, княгиня! – взревел Тото, все еще путаясь в хитроумных туалетных ловушках.
– Это не болтовня, – опять дотянулась Мария-Виктория до бокала, – а всего лишь искреннее желание хоть как-то помочь партнеру.
– Спасибо, сам как-нибудь справлюсь, – Грегори действительно попытался справиться с ее ногами, которые явно казались ему сейчас лишними, но как раз в момент, когда он уже был очень близок к цели, Сардони так расхохоталась, что бедный капитан зашелся путом и на какое-то время оставил ее в покое.
– Все же вы пытаетесь мстить мне.
– Почему только пытаюсь? По-моему, уже мщу. Хотя, согласитесь, вы ведете себя так, словно всё, что вы проделываете с моим платьем и моими ножками, меня абсолютно не касается. Что совершенно несправедливо. Я тоже должна иметь к этому хоть какое-то отношение.
– Плата за несдержанность, проявленную мной тогда, в машине, когда вы стали моей. – Он уселся на ковре, как отвергнутый пес – у ног охладевшей к его ласкам и скулению хозяйки. Теперь он лакал вино прямо из горлышка, и одежда его была растерзана так, что не ясно было, кто кем пытался овладеть.
28
Докладывать Гиммлеру о своём звонке в поместье Роммеля штандартенфюрер Брандт не спешил. Он считал, что и докладывать, собственно, нечего. Да, Роммель пока что жив, но, коль Бургдорф уже в Герлингене, значит, ждать придётся недолго. Так зачем торопиться с докладом? Нужно подождать и через какое-то время позвонить ещё раз. Если только сам генерал Бургдорф будет тянуть с докладом. Да и фюрер события, вроде бы, не торопит.
Однако адъютант ошибался. Не прошло и десяти минут, как Гиммлер вызвал его к себе и, расстреливая взглядом из-за мутноватых стёкол очков, спросил:
– Вы звонили в поместье Роммеля?
– Да, я беседовал с фрау Люцией Роммель, однако…
– То есть фельдмаршал всё ещё жив? – прервал его рейхсфюрер СС.
– На момент моего звонка…
– Почему он всё ещё жив? – вновь не позволил ему договорить командующий войсками СС. – Какого дьявола Бургдорф тянет с исполнением приговора?
– Разве приговор уже был оглашен? – не удержался адъютант.
– Геббельс когда-то изрёк, что когда фюрер говорит, то это действует как богослужение. Я же позволю себе сказать, что нет в рейхе высшего и окончательного приговора, нежели приговор, вынесенный кому бы то ни было из нас самим фюрером.
– Не смею оспаривать. По-моему, Бургдорф оказался слишком деликатным и мягкотелым для исполнения такого приговора. И потом, фрау Роммель заверила меня, что он увозит фельдмаршала в Берлин.
– Только не в Берлин, штандартенфюрер! Только не в Берлин! Здесь он сейчас не нужен.
– Фрау Роммель я сказал то же самое. Думаю, у Бургдорфа хватит ума не допустить того, чтобы Роммель оказался в приёмной фюрера.
– Но если он всё же окажется там, то не исключено, что сможет убедить Гитлера, что опасаться его нечего. У этого фельдмаршала – особый магнетизм, он обладает способностью убеждать.
– Мне плевать на его магнетизм, Брандт. Но если Бургдорф допустит, чтобы Роммель вновь навестил столицу, подносить ампулы с ядом придется вам, причём обоим сразу.
Услышав эту угрозу, Брандт побледнел и взмолился, чтобы Господь укрепил дух Бургдорфа и Майзеля. Он уже хотел уходить, но в это время ожил коричневый телефон правительственной связи, украшенный большим черным орлом.
– Это фюрер, – обронил Гиммлер, прежде чем снять трубку. – Задержитесь, это может касаться нашего Лиса Пустыни.
Командующего войсками СС ничуть не удивило, что с ним фюрер вёл себя так же, как только что он вел себя со своим адъютантом. Узнав, что Роммель всё ещё не «вкусил щедрот» гестаповских отравителей, он никакие объяснения выслушивать не пожелал. Сообщение о том, что Роммель может оказаться в Берлине, тоже чуть ли не повергло его в ярость.
– Кто конкретно занимается сейчас этим африканским мавром? – едва сдерживая себя, поинтересовался фюрер.
И тут вдруг Гиммлер обнаружил, что неспособен вспомнить имен генералов, которые находились сейчас в Герлингене. Увлёкшись психологическим натиском на своего адъютанта, он впал в одно из тех «именных беспамятств», в которые в последнее время впадал всё чаще и во время которых фамилии подчинённых вспомнить всё труднее и труднее.
– Как и было приказано вами, убрать фельдмаршала было поручено вашему… – нервно пощелкал он пальцами, обращаясь к Брандту.
– …Адъютанту Бургдорфу, – подсказал тот.
– Да, генералу Бургдорфу.
– Ничего такого Бургдорфу я не поручал, – вдруг четко, произнося каждый слог, проговорил Гитлер.
– Простите, мой фюрер?..
– Не заставляйте меня повторять! – теперь уже по-настоящему взорвался Гитлер. – Лично я никогда и никому убирать Роммеля не приказывал! Вы слышите меня, Гиммлер?!
– Да-да, мой фюрер, я понимаю, что…
– Нет, вы так ничего и не поняли из наших бесед! – взбешённо прокричал вождь Великогерманского рейха. – Высшая истина рейха заключается в том, что ко всему, что уже произошло или еще только должно произойти с фельдмаршалом Роммелем, лично я как фюрер никакого отношения не имею.
– Именно так я и воспринял ваш… – еле удержался Гиммлер, чтобы не употребить слово «приказ», – простите, я хотел сказать: «Наше общее мнение», – окончательно запутался в этой словомаскировке командующий войсками СС.
– И запомните: не должно произойти ничего такого, что заставило бы меня услышать о том, что Роммель томится в приёмной рейхсканцелярии.
– Этого не произойдет ни при каких обстоятельствах, – как можно твёрже и увереннее молвил Гиммлер.
Фюрер умолк, и Гиммлер решил было, что он положил трубку, но тот вдруг совершенно иным, более рассудительным голосом спросил:
– Кстати, о «корсиканском завещании» фельдмаршала нам известно всё, что должно быть известно?
И вновь оказалось, что к четкому и ясному ответу Гиммлер не готов. Он, конечно, понимал, что речь идёт об африканских сокровищах Лиса Пустыни, затопленных где-то в районе Корсики, но смутно представлял себе, где именно и кто обладает полной информацией о них. И тогда, понимая, что затягивать с ответом крайне опасно, рейхсфюрер СС произнёс то единственное, что могло спасти его сейчас:
– Известно далеко не всё. Но если мы поручим эту операцию Отто Скорцени…
И расчет оказался верным: при упоминании имени своего личного агента по особым поручениям Гитлер почти мгновенно впадал в глубокое смирение, очевидно, неоспоримо уверовав, что Скорцени способен решить любую проблему рейха.
– Так поручите ему как можно скорее, пока еще в живых остаются хоть какие-то участники этой акции. Причем напомните ему от моего имени, что корсиканские сокровища принадлежат рейху, и только рейху, а не кому бы то ни было конкретно. И что это – задание особой секретности.
29
…«Бедному, вечно молящемуся монаху Тото» княгиня Сардони так и не ответила, но мстила он за ту беспардонность, которую он однажды допустил, решив, что имеет право вести себя с ней, как с уличной девкой. Однако месть эта была не столько принципиальной, сколько сугубо интуитивной. Сардони вовсе не собиралась выяснять отношения капитана к себе и вообще суесловить по этому поводу. Как не собиралась и отдаваться ему. По крайней мере, здесь, в спальне.
– Почему вы так тягостно молчите, княгиня? – нарушил молчание Тото, он же капитан Грегори.
– Наслаждаюсь вином.
– Отвратительная кислятина, какую способны пить только итальянцы.
– Когда после получаса борьбы и стенаний ворвавшийся к тебе в спальню мужчина так и не способен ни одарить тебя нежностью, ни доставить хоть какое-то удовольствие, поневоле приходится довольствоваться этой отвратительной кислятиной.
И тогда капитан предпринял последнюю, решительную попытку взять ее штурмом. Он вознамерился поднять ее на руки и уложить в постель, но был остановлен такой отчаянной пощечиной княгини, что чуть было не уронил женщину на пол.
– Я ведь уже объяснила вам, что в спальне это происходить не может. Спальня для меня, как и для всякой прочей смазливой итальяшки, святое.
– Да? – потер щеку Тото, осторожно поставив женщину на пол. – Во-первых, не припоминаю, чтобы вы изрекали нечто подобное. А во-вторых, впервые слышу, чтобы для смазливых итальяшек спальня была святым местом. Именно там они все и греховодят. Как, впрочем, и смазливые англичанки.
– Смазливых англичанок не бывает, – мстительно возразила Мария-Виктория, по-прежнему предпочитая наслаждаться кислятиной, хотя Грегори уже основательно подраздел ее.
– Это вам так кажется.
Читать бесплатно другие книги:
