Темные воды Тибра Попов Михаил
Луций Корнелий Сулла не захотел ночевать в захваченном городе. Распоряжаться тотальным грабежом и массовыми изнасилованиями остался Мурена. В его же обязанности входила охрана сокровищ, столь любезно собранных Аристионом в Парфеноне.
Лукулл был отправлен в погоню за отступающим Архелаем. Бегство противника с поля боя – это далеко не конец сражения. Именно в тот момент, когда отброшенный враг отступает, ему можно и нужно нанести наибольший, если не окончательный ущерб. Паника может стихнуть, толковый полководец сумеет перегруппировать силы, и если у него к тому же остались свежие резервы, он может явиться назавтра еще более опасным, чем был сегодня. История войн дает множество примеров изменчивости военной судьбы. Проконсул хорошо знал историю войн и не собирался испытывать судьбу.
Легионы утомлены сражением и истекают кровью, но воздух победы, которого они вдохнули вдоволь, увидев бегущего в ужасе врага, казавшегося еще совсем недавно неодолимым, даст им силы и уврачует не смертельные раны.
Лукулл сам вызвался возглавить преследователей. Молодой аристократ был, кажется, недоволен собой и своим поведением во время сражения. Нет, он не выказал ни слабости, ни трусости, но, судя по всему, на какой-то момент утратил веру в победу и не мог себе этого простить. Он уже был готов умереть с честью, но всего лишь умереть, в чем и заключается высшая доблесть солдата. Но высшая доблесть военачальника заключается в том, чтобы в любой ситуации искать пути к победе. Дать себя убить посреди сражения – это должностное преступление для командира.
Лукулл это понимал, он хотел вернуть себе уважение в собственных глазах. Этот богатей и аристократ, кажется, станет настоящим полководцем.
Сулла согласился. Сам он, конечно, никому не расскажет о своих чувствах во время сражения.
Какой смысл?
И каковы они были, эти чувства?
Насколько глубоко он был уверен, что это его последняя битва и живым ему из-под афинских стен не уйти? Был момент, когда он настолько в этом уверился, что это перестало занимать его мысли совершенно. Луций Корнелий Сулла смирился с неизбежным, но сидящий в нем римский проконсул продолжал делать то, что необходимо, и это решило дело.
Да, победа рождает грабежи и насилие, погоню за отступающим врагом, этого нельзя избежать, но нельзя избежать и еще кое-чего – пира победителей.
Сказать по правде, проконсул с большей охотой улегся бы просто спать в своей палатке, но он знал, что командир должен уметь проявить себя не только в бою, но и в пиру. Сон после победы, это почти такая же слабость, как и бегство с поля боя. Если он уйдет в шатер, все решат, что он ранен, а это тоже удар по боеспособности обескровленных легионов.
Перед шатром командующего разожгли костры, на вертела было насажено огромное количество баранов, кабанов и оленей, жители ближайших городков мгновенно доставили несметное количество вина, и амфоры в половину роста человека теснились у лагерной ограды, чем-то напоминая когорту, вернувшуюся с поля боя.
Ветер раздувал жаровни, и огромное пространство было освещено мерцающим, свирепым пламенем и покрыто гулом пьяных, веселых голосов. Как водится, уже сочинялись мифологические по своему характеру рассказы о только что закончившемся сражении. И как водится, лучше всех рассказывали те, кто скромнее всех проявил себя в сражении.
Проконсул обходил «столы», группы рассевшихся прямо на земле или на обломках разломанных осадных башен солдат, неся на вытянутой руке большую чашу с чистой родниковой водой, и всех приветствовал, слыша в ответ восхищенные крики.
Поле пира окружала холодная ночь последнего дня зимы. Еще недавно, еще вчера она казалась враждебной, наполненной угрозами и оскаленными клыками неизвестных опасностей, оттуда доносились нечеловеческие крики какой-то местной нечисти, а теперь аттическая тьма потеплела, оставаясь такой же черной. Ее чернота теперь проявляла свою необыкновенную щедрость, посылая вино и дичь, дикий чеснок и сушеные смоквы, овечий сыр и копченую рыбу.
Голоса странные, правда, все же раздавались, но теперь в них слышалась не угроза, а жалоба.
Сулла вернулся к шатру, туда, где сидели раненые герои, Бруттий Сура лишился глаза и левой кисти. Это ничего, успокоил его проконсул. Оставшегося довольно, чтобы стать сенатором, и он, Луций Корнелий Сулла, проследит, чтобы именно так продолжилась карьера героя афинской битвы.
Рассказывали, что первым ворвался на стены города Марк Атей, – значит, сказал полководец, он получит гражданский венок.
Архелай убыл в неизвестном направлении.
Архелай убит.
Архелай на острове неподалеку от Пирея, где заранее им были подготовлены укрытие и корабли для дальнейшего бегства.
Сулла понимал, что с Архелаем еще будет много проблем. Очень талантливый военачальник.
И с Луцием Корнелием Цинной будет много проблем. Нет, пожалуй что немного. Через неделю до Рима дойдет известие о взятии Афин, Цинна затрясется как собачий хвост. Он начнет искать пути спасения, а не способ победить, а это уже шаг к поражению.
Проконсул не успел углубиться в размышления достаточно глубоко, как услышал, что привычный шум пира вдруг сделался тише, намного тише.
Сулла вскочил на ноги.
Вряд ли это ночная контратака собравшегося с силами Архелая. Скорее всего, за границами лагеря появилась толпа отбившихся от основной армии понтийцев. Несмотря на все выпитое вино, римляне не забывали о службе. Ворота на запоре, часовые на местах.
– Что там? – недовольно поинтересовался проконсул.
И увидел, сквозь строй огромных костров пятеро или шестеро легионеров тащат большую повозку-короб для перевозки камней для баллисты. И в коробе лежит нечто, укрытое большой дерюгой.
– Что там? – повторил вопрос Сулла, когда добровольные «мулы» остановились вблизи от проконсульского шатра. Они тяжело, возбужденно дышали, глаза их горели каким-то совершенно необычным огнем, что не могло быть следствием даже очень сильного опьянения.
Из-под дерюги раздался негромкий, но пронзающий своей жалобностью до самых печенок стон.
Глава двенадцатая
Митридат
86 г. до Р. Х.
669 от основания Рима
– Ты говоришь, Агафокл, они убивали безоружных?
– Да великий царь, и безоружных, и немощных, и детей, и стариков. Кровь стекала по переулкам на Агору и достигала середины голени. Кровь заполнила весь Керамик, разлилась внутри Дипилона.
– Вы пожалели, что не сдались?
– Мы могли бы сдаться, но нас ждал бы такой же исход.
Митридат на некоторое время погрузился под воду, и оттуда подобно киту, которого никому из жителей Средиземноморья видеть в своей жизни не приходилось, выпустил фонтан воздуха, отравленного еще не переработанным алкоголем.
– Но не были ли вы сами виноваты в его жестокости, вы же полгода кричали со стен оскорбительные слова про Суллу и его жену.
– Кричали понтийцы, извини, государь, воины твоей армии. Очевидно, они были более смелы. Да и что можно было крикнуть про Суллу? Самое страшное оскорбление, что он похож на тутовую ягоду, обсыпанную мукой.
Царь еще раз погрузился и вынырнул.
– Некоторых раздражает, когда им напоминают об их веснушках. А что вы кричали про жену?
Агафокл пожал плечами. Он уже понял, что сочувствия от ныряющего царя не дождется и что, может быть, он вообще зря явился сюда со своим трагическим докладом. Митридат более склонен не к жалости, а к раздражению. Но ведь сегодня он стал обладателем золота Клеопатры III, так шушукались слуги. Потеря Афин перетягивает приобретение Египта?
– Про Метеллу, жену Суллы, рассказать особенно нечего.
– Потому что она добродетельна или потому что некрасива?
Не дожидаясь ответа, Митридат в очередной раз погрузился в теплые воды бассейна. Когда он появился на поверхности, Агафокл встретил его рассказом о том, что «этот варвар» ограбил не только храмовые сокровищницы, но и похитил библиотеку Аристотеля, завещанную учителем Александра Феофрасту.
Зная о трепетном отношении понтийского царя к великому македонцу, он рассчитывал этим сообщением пробудить дополнительную ярость Митридата по отношению к римлянам. Люди, наблюдающие со стороны за тем, как развивается война понтийского правителя с Римом, давно уже обратили внимание, что Митридат как бы все еще не включился в нее на всю полноту своих возможностей. Сидит в Пергаме с огромной армией, совершает небольшие вылазки, как это путешествие на Кос, и не спешит непосредственно скрестить свой огромный меч с римским клинком. Смысл миссии Агафокла в том и заключался – побудить Митридата к действию.
– Сулла срубил рощу, где философствовал Платон, очень логично, что вслед за этим он решил уничтожить библиотеку, собранную Аристотелем.
Агафокл был сбит с толку последней фразой Митридата, но попытался еще что-то сказать.
– Он кровожадный варвар, и только такой просвещенный государь, как Владыка Востока…
– Он не кровожадный. Сулла убивает ровно столько, сколько надо, чтобы все греки поняли, насколько опасно сопротивляться его воле. Он не волк, он мясник. А знаешь, чем мясник отличается от волка?
Агафокл вздохнул.
– Мясник разумен, он не любит кровь, он должен приготовить обед. Но его нельзя приготовить, не пролив крови.
– Почему-то ты, государь, склонен говорить об этом человеке сочувственно. Да, он убийца не дикий, но хладнокровный, и именно в этом все его варварство. Только Повелитель Востока, человек греческой культуры…
Агафоклу не дали договорить. Из-за портьеры появился бледный как сама бледность Самокл, рухнул на колени, потом распластался по мокрому камню и подскользнул прямо к царскому уху. Зажмурившись, прошептал в него что-то.
Митридат медленно, страшно выпучив глаза, пошел под воду, и оттуда донесся страшный вопль, перемешанный с водою и обрывками цветов.
Агафокл понял, что ему сейчас лучше удалиться. И правильно сделал. От тех же слуг, что судачили про египетское золото, он узнал, что пришло известие о смерти царского сына Акатия.
Сбегая по ступенькам широкого дворцового крыльца, афинянин подумал, что это, может быть, и к лучшему. Как мститель за поруганную культуру Эллады Митридат не так будет хорош, как в качестве отца, разъяренного смертью своего сына.
Глава тринадцатая
Пан
86 г. до Р. Х.
669 г. от основания Рима
– Что там у вас? – спросил Сулла, подойдя в окружении своей веселой свиты к появившейся из глубин греческой ночи странной повозке.
Один из легионеров, притащивших повозку, издал неопределенно-восторженный звук и бросился сдирать рогожу с добычи.
– Мы поймали его! – крикнул другой.
– Кого вы поймали? – тихо спросил проконсул, и у него екнуло сердце.
– Они поймали Архелая!!! – понеслось по быстро густеющей вокруг толпе.
Рванули рогожу, и сразу стало ясно, что это не Архелай. Две мощные, волосатые ноги с черными грязными копытами.
– Он даже не сопротивлялся, – крикнул один из удачливых ловцов.
– Да кто это?! – прорычал своим тяжелым басом Гортензий, выступая из-за спины Суллы.
Еще один рывок, и при прерывистом свете факелов обнажились две ноги до колен, чем выше, тем меньше было на этих ногах волос. И ноги эти стали дрожать, так что стало даже слышно в наступившей тишине, как носок одного из копыт постукивает по доске короба.
Дальше дерюга не поддавалась, эффектного предъявления добычи не получалось, тогда один из ловцов от задней части повозки бросился к передней и, схватившись за другой край дерюжного покрывала, дернул что было силы.
Прежде всего, в глаза бросилось огромное, в мокрых слипшихся волосах зажмуренное лицо, но не человеческое, а как бы частично что ли свиное, с острыми ушами, с огромными, сопливыми ноздрями. Оно дрожало, ноздри вздувались, выпуская воздух вместе с тонкими стонами.
Размерами это существо раза в полтора превосходило человека, размерами и массивностью тела, но выглядело больным, испуганным, жалким.
– Это он кричал по ночам! – сообщил свое мнение кто-то из толпы собравшихся легионеров.
– Кровь стыла в жилах, спать было нельзя!
– Во второй когорте пропал еще зимой один декан, пошел по нужде, и все.
– Смотри, трясется! – с явным злорадством в голосе сказал кто-то за спиной Суллы.
– И глаза не открывает, притворяется дохлым.
– Где вы его нашли? – спросил проконсул.
– В кустах возле углового поста, что-то шуршало в листве. Ночью-то тихо, он решил подкрасться, наверно.
Из толпы выбрался человек с дротиком в руках и коротко ткнул лежащего в почти голую, дряблую, поросшую длинными седыми волосами грудь. Пленник затравленно, истерично вскрикнул. Солдаты заржали, выражая непонятное, но сильное чувство удовлетворения.
– Прекратить! – рявкнул Гортензий.
– Для чего ему нужно было к вам подкрадываться? – тихо спросил проконсул, но его, как всегда, услышали, и на вопрос не сразу нашелся убедительный ответ. Ловцы переглядывались, выпячивали губы, поднимали брови, наконец, пришли к выводу, что «он» собирался, скорее всего, наброситься на них.
– Или напугать, – высказал особое мнение тот, что был с дротиком, – если бы он заорал за ближайшим кустом, у меня бы сердце оборвалось.
В ответ на эти сбивчивые рассуждения, пленник открыл огромный рот, где торчали большие, черные, стершиеся как у старого вола зубы, и издал нутряной, просительный стон.
Сулла развернулся и пошел к своему месту во главе пира. Потребовал себе вина, вылив воду на землю.
Выпил целую чашу небольшими глотками, но не прерываясь.
Приблизился Гортензий.
– Они спрашивают, что с ним делать?
– А что они сами придумали для него?
– Заколоть и поджарить как кабана.
Сулла допил вино.
– Ты знаешь, кто это?
Гальба смущенно кашлянул.
– Тут в нескольких милях Элевсин, я бы не удивился, если бы эти пьяные разбойники поймали в ночном винограднике самого Диониса.
– Они понимают, что это Пан?
Гальба ответил не сразу.
– Что они думают, я не знаю. Но, может быть, они думают, что если прикончат это существо, то таким образом покончат со страной, от которой так настрадались.
Сулла кивнул.
– Да, если ими и руководит что-то помимо выпитого вина, то именно это чувство.
– И что мне им сказать, они ждут?
– Пусть накормят это существо, Пан он или кто-то другой. И отвезут в ту самую рощу, где поймали. Я взял Афины, я ограбил Афины, по-моему, этого достаточно. Будет неправильно, если мы покусимся на большее.
Часть четвертая
Сулла
Глава первая
Валерия
79 г. до Р. X.,
675 г. от основания Рима
Когда Луций Корнелий Сулла вошел в цирк, все встали, даже женщины.
Даже гладиаторы, сражавшиеся на арене, разошлись шагов на двадцать и опустили оружие.
Лежать остались только тяжелораненые и убитые, но и те, не исключено, испытывали неловкость оттого, что не могут поприветствовать величайшего из римлян.
Диктатор не стал испытывать терпение собравшихся, прошел к своему месту неподалеку от центра главной трибуны и сел.
Стал смотреть на арену, где, меся песок, кружили два хорошо сложенных, смазанных оливковым маслом и уже изрядно перепачканных кровью – своей и чужой – бойца. На арене валялось до десятка неподвижных тел, празднество было организовано достаточно пышно. Чем, собственно, можно измерить размах праздника, как не количеством трупов, оставшихся после него? Живы были лишь предводители отрядов, выставленных разными гладиаторскими школами – Авла Гнестия и Манлия Фульвия. Большинство зрителей знали бойцов по имени и бешено поддерживали, особенно усердствовали дамы. Мужья их и отцы больше были заняты переживаниями о судьбе денег, поставленных на того или другого.
Бойцы были очень осторожны, до начала состязания они были наслышаны друг о друге и теперь могли убедиться, что слухи не были преувеличением. Их нерешительность, происходившая от слишком острого ощущения опасности, начала раздражать публику.
Сулла тоже скучал. Но не потому, что бой был нехорош. Пожалуй, он и не видел, что происходило на арене, несмотря на то что неотрывно смотрел на нее своими голубыми, ничуть не утратившими блеска и глубины глазами.
Ему был скучен не бой.
Ему было скучно все на этом свете.
В таком состоянии он пребывал давно.
Раньше от хандры его могла излечить хорошая война, желательно с противником, превосходящим его силами. Еще лучше, если во время этой войны предаст пара-тройка верных друзей и какой-нибудь союзник нанесет удар в спину.
Но теперь…
Мало того что такую войну трудно организовать – никто не решится выступить против Счастливого Суллы. Важнее, что она не развеет той хмари, что поселилась в душе.
Трезубец одного из гладиаторов сорвал кожу с бедра меченосца, кровь заструилась по мускулистой ноге, обвивая ее, как лиана ствол дерева.
Через каких-нибудь полчаса этот несчастный умрет, истечет кровью. В душе Луция Корнелия Суллы нечему было шевельнуться в ответ на эту промелькнувшую в его сознании мысль.
Великолепный воин. Мало даже ему, Сулле, приходилось на своем веку видеть таких. Но, в конце концов, разве они не для того созданы, чтобы умирать, – пропоротые трезубцами, раздавленные слонами, зарубленные мечами, распятые на крестах?
Он стал старше почти на десять лет, и что он, собственно, за все эти годы увидел?
Прежде всего новое «воцарение» Мария. Того оплеванного, всеми забытого, заброшенного на край света с одним больным рабом и одним фальшивым динарием в кармане. И римляне, не желавшие, чтобы Сулла убил его тогда, пожалели о том, что он его не убил.
Марий не смог, так и не смог сделаться настоящим противником; он закончил свой путь мясником. Он почему-то решил, что достичь желаемого можно, только убивая, как будто трупы – это капитал. Он превзошел своих предшественников по количеству пролитой крови, совершенных предательств и ничтожности достигнутой цели. Судьба обошлась с ним примерно так же, как в свое время обошелся с ним Сулла. Она не подослала ему красивого, благородного убийцу, она не нанесла ему поражения на поле боя. Она позволила ему умереть своей смертью. Своей жалкой, человеческой, банальной смертью. Человек, убивший тысячи и тысячи людей, тихо скончался прекрасным январским утром, дожив до преклонного возраста. Он даже не увидел последнего концерта своей бездарной судьбы. Серторий окружил четыре тысячи его головорезов и перебил как бешеных животных. И это не было историческим событием. Это была санитарная операция. Ведь городские власти должны следить за состоянием выгребных ям.
А сам он, Сулла Счастливый, находился тогда в Греции и в Азии. Его разочаровал истеричный гигант Митридат, пригнавший несметные толпы воинов, ждавших лишь момента, когда можно будет обратиться в бегство. Как мало радости доставили эти победы! Они будто бы сами бросались в руки. Враги словно сговорились подтвердить титул Счастливого, которым наградил его народ.
Ему предложили называть себя Великим, но он, как подумали идиоты сенаторы – из скромности, отдал этот титул мальчишке Помпею. Пусть потешится. И взял себе то, что более всего подходило его образу.
Он был счастливым полководцем. Как иначе объяснить, что легионы Флакка, специально посланного марианцами, чтобы ударить в тыл армии Суллы, вместо того чтобы биться с ним, перешли на его сторону. То же самое сделали люди Фимбрия, этого талантливейшего авантюриста, который тоже не раз пользовался военным счастьем до встречи со Счастливым. Схожим образом повел себя Архелай, единственный человек в полчищах Митридата, который хоть что-то соображал в военном деле; он перешел на сторону победителя. Победителя по природе. Человека, с которым бесполезно было сражаться. Умный грек понимал это лучше других.
С Суллой воевать бесполезно. Переход Архелая не выглядел предательством. Ведь смешно осуждать человека, отходившего в сторону от катящейся с гор лавины.
Однажды, когда войска, ведомые Луцием Корнелием Суллой, вышли к Евфрату и загорелые лица римлян отразились в водах древней исторической реки, полководец долго и всерьез размышлял о том, а не продолжить ли поход, хотя перед ним лежали земли дружественного Парфянского царства. Пусть Помпей и Лукулл возятся с остатками митридатовых тварей, пусть загоняют в горы неразумного Тиграна, ему какое до всего этого дело? Он сейчас отдаст приказ своим саперам, и они начнут наводить переправу, и без всяких объяснений, без объявления войны его легионы пойдут дальше, пересекая царство за царством.
Солдаты не зададут ему вопросов: куда? Офицеры удивятся и подчинятся. Подчинятся, даже если он им скажет, что это самый короткий путь домой, в Италию. Да что, собственно, Рим!
Почему он должен так держаться за эту точку на карте? Ведь никто на свете не знает, как он мало связан с этим городом, с тем духом и смыслом, который этот город в себе хранит и лелеет – при помощи своих законов, звериных зрелищ, обжорства знати и наглых безумств черни.
Забавно: чем меньше он ощущал себя римлянином, тем с большей для него, Рима, пользой действовал. Пожалуй, он только однажды изменил этому правилу, повел себя как истый, старой закваски квирит, и это принесло отвратительные результаты.
Случилось это на берегу все того же Евфрата. Там должна была состояться встреча царя Каппадокии, римского полководца и посла парфянского владыки в лице его полубогоравного брата. Сулла явился на встречу с небольшим опозданием, когда высокие собеседники уже заняли свои места, он спокойно и решительно занял место между ними, что по всем представлениям – и восточным и западным – являлось как бы постановкой себя над другими. Да, он был римлянин, но просто высокопоставленный представитель своей страны, он унизил царя и царского брата, оставив их по правую и левую руку от себя.
Римские офицеры торжествовали, особенно те, в ком сохранился дух старой, сципионовской закалки, но результаты такое победоносное поведение принесло плачевные. Царь Каппадокии был свергнут – его обвинили в недостойном пресмыкательстве, и на трон взошел правитель, Риму откровенно враждебный. Посол парфянский был обезглавлен по тем же причинам, и великое Парфянское царство стало медленно, но неуклонно превращаться в противника Римской республики. И через какие-то два с половиной десятка лет в битве при Каррах «обиженные» парфяне полностью истребили римскую армию под началом Марка Красса.
…Солнце жгло немилосердно.
Истекающий кровью гладиатор все менее и менее ловко уворачивался от расчетливых, осторожных атак противника. Толпа орала и требовала последнего удара. Разгоряченные матроны свешивались через перила своих лож и вопили такое, отчего появлялись странные мысли о природе этой части рода человеческого. Видимо, мужчины просто вынуждены были в свое время взять на себя военное дело, поскольку могли вести его хоть в каких-то человеческих рамках. Можно представить, что случилось бы, сойдись две армии женщин!
В Беотии Сулле довелось видеть (и при этом уцелеть) процессию вакханок. Самую настоящую. Было принято считать, что традиция эта угасла. Ничуть не бывало.
По лунной дороге неслась, истерически танцуя, толпа обнаженных женщин с распущенными волосами, исцарапанными лицами. Местный юноша подкрался к процессии в надежде вырвать из нее, как потом выяснилось, свою возлюбленную. Но он был неосторожен, и вакханки заметили его, вернее сказать, возлюбленная его и выдала. Шесть десятков озверевших голых баб накинулись на козопаса, он пробовал отбиваться, а этого делать не стоило. Попадая в лапы силы, превосходящей твою безмерно, притворись мертвым, может быть, сила тобою побрезгует, может быть, что-то отвлечет ее слишком мощное и рассеянное внимание.
Козопас, рассчитывая на свою ловкость и умение быстро бегать, стал сопротивляться. Через короткое время от него осталась куча истерзанного воющего мяса. А возлюбленная собственноручно вырвала из его груди сердце…
Чем наши хуже? Или лучше?
Свесившиеся благородные матроны пытались дотянуться до топчущихся на окровавленном песке вооруженных мужчин своими когтистыми, как у грифов, лапами. И, право слово, их пальцы выглядели страшнее меча и трезубца. Растрепанные волосы свисали вниз и раскачивались, придавая зрелищу вид нестерпимо варварский.
– Что-то сегодня уж особенно все разгорячены, – проскрипел Карма.
– Ты просто постарел.
– Ты говоришь так, словно эти твари вызывают у тебя хоть какое-то сочувствие.
– Ты прав, сочувствия они у меня не вызывают. И вызвать не могут.
Само собой разумеется, он перепробовал всех сколько-нибудь привлекательных женщин Греции, Понтийского царства, Пергама, Лидии, Каппадокии, Сирии и Вифинии. И не из какой-то особой природной потребности. Просто в угоду создавшемуся в воображении его воинов образу. Что есть сила, что есть власть – для большинства людей, особенно людей с оружием в руках? Это возможность овладеть как можно большим количеством женщин. Вступая в какую-нибудь провинцию, полководец фактически брал в жены всех женщин, проживавших на ее землях. Разумеется, он обладал правом выбирать и не спать со всеми подряд. Но все равно, этих избранных должно быть много. Невзирая на солидный возраст и усталость, сопряженную с ведением воинских действий, командующий армией не имел права ограничиваться меньше чем тремя красавицами за ночь. Это было как бы свидетельством его воинской полноценности. Кто бросится в атаку по команде человека, которому женщина нужна всего лишь раз в неделю? Все женщины, доставляемые в палатку Луция Корнелия Суллы, величайшего полководца, прославленнейшего человека, считали своим долгом продемонстрировать искусство любви в полной мере, дабы не ударить в грязь лицом перед таким знатоком, каким слыл Сулла. Здоровьем Счастливый обладал прекрасным, мог пьянствовать неделями и неделями не пить, находясь на марше. Отчасти его репутация величайшего искусника и чудотворца в постели была оправданна, но в основном поддерживалась с помощью друзей, с которыми Сулла легко и охотно делился жрицами, царевнами, дочерьми племенных вождей или просто популярными в тех или иных местах шлюхами.
Интересно, что давнее увлечение Счастливого мальчиками ничуть не портило его репутацию; в те времена в этом никто не видел ничего предосудительного, и даже бывалые, покрытые рублеными шрамами, просоленные ветрами морские волки прибегали к услугам корабельных юнг. Хотя, безусловно, предпочитали общество опытных портовых проституток.
Большой опыт не всегда бывает положительным. Держа в своих объятиях женщин смуглых, бледных и черных, женщин истеричных и покладистых; женщин стыдливых, разыгрывающих стыдливость, бесстыдных и бесстыдность разыгрывающих; женщин молчаливых и вопящих; женщин высокого происхождения и дочерей нищих; красавиц и уродок; женщин одноногих, одноглазых и даже одногрудых; женщин, что-то от него желающих и искренне предлагающих ему все (что Сулле можно было предложить?); женщин, подосланных убить его, и женщин, готовых за него умереть, – он не то что никогда не был счастлив, он никогда не был взволнован…
Меченосец упал на колено. Боец с трезубцем не спешил добивать противника, это вполне могло быть уловкой. Силы, оставленные для последнего броска, всегда огромны.
– Нет, умрет, – пробормотал Карма, зевая.
Трезубец неуловимым движением коснулся шеи стоявшего на колене и отлетел. Меч, обязанный его отбить, опоздал.
Публика взвыла.
Начиналось самое интересное. Чтобы возбудить публику еще больше, трезубец еще несколько раз касался остриями своего нептуновского оружия облитой кровью кожи меченосца.
Несчастный крутился на правом колене, сдирая кожу о песок, но ему было не успеть за свирепыми перемещениями обладателя трезубца.
Все, развлечение пора было кончать.
«Да, – лениво подумал Сулла, – сейчас проткнет живот и вытащит внутренности наружу. Очень будет красиво».
И тут кто-то дернул его тогу. Сзади, довольно сильно и резко.
Сулла сначала решил не оборачиваться, потому что его гневный взгляд осудил бы несчастного (или неловкого) на немедленную смерть.
Но потом все же…
Он увидел довольно высокую женщину лет двадцати четырех, одетую как и подобает родовитой римлянке. Прическа – произведение искусства. Глаза – таких живых глаз он не видел в своей жизни. Они были не только прекрасны, эти глаза напоминали о чем-то. Давнем. Прекрасном. И жутком. Она виновато улыбалась.
– Прости, Счастливый Сулла, я только выдернула нитку из твоей тоги, чтобы у меня остался хотя бы ничтожный кусочек твоего счастья.
– Ты смелая женщина, – сказал диктатор.
Окружавшим его смысл этих слов был слишком понятен.
Но звук ее голоса заглушил всеобщий рев. Рев имел отношение к тому, что произошло на арене. Сулле не хотелось заканчивать беседу с этой женщиной, но он невольно повернул голову.
Оказывается, произошло следующее – в последнем движении истекавший кровью меченосец почти без замаха, но с поразительной точностью швырнул свой короткий самнитский меч в соперника.
Попал. Прямо в горло. Уже считавший себя победителем и, может быть, свободным человеком, посланец Нептуна судорожно схватился за рукоять и, напрягшись, вырвал ее. Из его горла хлынул мощный поток крови.
– О, как он вопит, – прошипел, хихикая, раб-обезьяна.
– Ты сегодня навестишь ее, – сказал ему Сулла.
– Кого? – Карма был не в силах оторваться от столь полнокровно заканчивающегося зрелища.
– Ее.
– Ее? – заинтригованная обезьяна закрутила головой и очень скоро поняла, с кем именно диктатор обменивается взглядами.
И какими!
– Кто она?
– Она?
– Ты переспрашиваешь потому, что не хочешь отвечать? – В голосе Суллы зазвенел металл, которым он мог поразить насмерть.
– Кажется, ее зовут Валерия.
– Это все?
Карма покряхтел, поскреб характерным движением дряблый подбородок.
– Она дочь Мессалы. И, тебя это позабавит, родная сестра Гортензия этого болтуна.
– Мне все равно, чья она сестра, мне хотелось бы знать, кому она доводится женою.
– Разведена. Недавно.
Сулла еще раз обернулся. Валерия, не отрываясь, смотрела в его сторону. Все так же – и ослепительно, и мягко улыбаясь.
– Странно.
– Что странно, господин?
– Судя по всему, она часто бывает на общественных празднествах. Пусть бы и с мужем. Почему я раньше не обращал на нее внимания?
Карма выразительно пожал плечами.
– У меня есть как минимум два ответа.
Сулла вопросительно молчал.
С арены крючьями утаскивали трупы мертвецов, бегали мальчишки и посыпали лужи крови белым песком.
– Во-первых, господин, ты вообще обращаешь на женщин мало внимания.
– Ну а во-вторых?
– Ну а во-вторых, женщина всегда сумеет устроить так, чтобы на нее обратили внимание именно в тот момент, когда ей это удобнее всего.
– Разведена. Недавно.
– Вот видишь, ты сам все понял. Случай приобыкновеннейший, даже тоска берет. На мой взгляд, коли уж заниматься этим тряским и потным делом, то по своему хотению и с предметом собственного выбора.
Сулла то ли усмехнулся, то ли кашлянул в кулак.
Читать бесплатно другие книги:
