Воевода Дикого поля Агалаков Дмитрий
– Кто ты? – воскликнул Засекин. – Кто?!
Правый глаз искалеченного человека так и сверлил его:
– Что, не узнал?
– Не верю, – подступая, Засекин вглядывался в изрезанное шрамами лицо, в спекшиеся веки пустой левой глазницы. – Ведьмак ты, и мысли мои просто читаешь. Не верю…
– Твое дело, – ровно промолвил тот.
– Господи, – пробормотал Григорий. – Камень – Симон – Петр…
– Видишь, как все просто…
Князь опустился на колени, взял в руки лицо пустынника, приблизил к себе. А тот уже плакал: слезы так и катились по его иссеченному лицу из единственного целого глаза. Засекин перехватил его руки: те были изломанные, страшные, точно сухие ветки. Григорий поднял пустынника за локти, обнял его:
– Петька, Петруха…
– Тише, медведь, задавишь, – бормотал, плача, тот. – Задавишь… У меня былой силы-то нет теперь, вся вышла…
Засекин отстранился, вновь поглядел в лицо друга, сам заплакал. Вновь прижал к себе, но уже легче:
– Жив, жив!..
– Как видишь, Гриша. Верно в Писании сказано: дороги Господа нашего неисповедимы…
Григорий оглянулся на шум веток, быстро встал с колен, крикнул ординарцу:
– Оставь нас! Ждите меня! Ждите! Сам подойду!
Понимающе кивнув, придерживая саблю, Мишка быстро ретировался.
– А ведь я был потом там, у дома Курлятевых, – зачастил Засекин. – Утром приехал, мне очевидцы всё рассказали, заверили: убили тебя. Собаки, мол, по кускам разнесли. Не хотел верить, да пришлось. Так я твоим и отписал! Чарку горькую выпил за помин души твоей и – на войну!
Он присел рядом с Петром Бортниковым, долго смотрел в его неузнаваемое лицо, пытаясь разглядеть в нем того отчаянного молодого воина, который был когда-то самым близким его другом.
– А что Степка Василевский? – спросил Петр. – Опричный наш…
– Степка… – с горькой усмешкой повторил князь. – Знатная выпала ему жизнь!..
И он наскоро рассказал пустыннику о Степане Василевском, о Маше Воротынской, о кровавом царе, которого не было более. Только о том, как приняла смерть Людмила Курлятева, говорить не стал. Хотя и слышал о том, довелось…
– А теперь собирай пожитки, – договорив, скомандовал Григорий, – со мной поедешь! О скольком еще надо поговорить! Расскажу, как был воеводой Алатырским, как ставил Санчурск и Уфу. О стольком поведаю – едем же!
– Куда? – вздохнул друг. – Куда ж ты приглашаешь меня?
– В крепость Самару – она скоро новой русской твердыней на волжском берегу встанет!
– Не хочу за стены крепостные прятаться, – заупрямился неожиданно Петр. – Бежал я на край света от радости эдакой…
Князь нахмурился:
– Что ты такое говоришь?! Зато будем опять вместе!..
– Князь с царевым перстеньком на пальце и калека, от которого люди шарахаются? Хороша парочка…
– Перестань! Ты для меня прежним остался. Откормлю тебя, вином отпою…
– Не обессудь, пресветлый князь, – отрицательно покачал головой Бортников. – Кажется, так Степка Василевский тебя называл? Так вот, скажу тебе: не прежний я. Перешагнул я предел этого мира и живу теперь в мире ином. Есть привык мало – чтобы только для жизни хватало. А хватает и впрямь малого, верь мне! Что же до вина, так не пью я его теперь вовсе: слишком уж на кровь похоже. А крови я и без того напился вдосталь. Своей крови, Гриша, в ту самую ночь…
– Стало быть, не пойдешь?
– Не пойду, – решительно ответил Бортников, кольнул товарища взглядом единственного глаза. – Что меня трижды спрашивать? И дважды – много. Ведь я – Камень теперь…
Засекин поднялся:
– Это твое последнее слово?
– Хотелось бы, чтоб последнее, да…
– Сказывай, не тяни, – перебил князь. – От тебя, Петр, любое готов услышать…
– И то хорошо. Последнее мое слово, Григорий Осипович, таким будет: твоя Русь, что под пятой московской, – зло великое! Помни всегда, кому служишь! Не Господу, пресветлый князь, не Господу! На адову муку твои государи – и всея Руси – людям даны, за грехи наши смертные!
– Их церковь на престол венчала, – возразил Засекин.
– А церковь твоя, что положено Богу отдавать, кесарю отдает! Дракона венцом Божьим венчала – и гореть ей за это в аду! Лучших пастырей удавили, других запугали пытками – псы цепные остались! А последние и знать не знают слов святого Василия: «Любящий ближнего своего имеет не больше, чем ближний». Кумиру своему с тяжелой мошной да сабелькой, с топором для всякого, кто не хочет рабом его быть, служит церковь твоя и ты вместе с ней! – с нарастающим гневом прошептал он. – Вот об этом помни, когда и новые земли идолу своему завоевывать начнешь!..
– Стало быть, так вот и расстанемся? – нахмурился князь Засекин.
– Стало быть, так, – глухо заключил пустынник.
Григорий Засекин молча повернулся, и скоро зеленые кусты захлестнулись за ним, а в наступившей тишине, над поляной, вновь зазвенел голосок одинокой птицы.
5
В конце июня крепость Самара встала на слиянии двух рек долгожданной твердыней супротив всех ненавидевших Русь степняков. Поставили и первый в крепости храм, освятили его. А в святые деревянному городку выбрали митрополита Алексия, что предрек Самаре процветание и военную удачу.
Грозно выглядела крепость, но ворота ее были открыты ногайцам мурзы Адыгея, хлынувшим сюда по торговым делам. Добрые кони и овечье мясо ой как нужны были гарнизону молодой крепости! Да и от кумыса, привозимого в кожаных бурдюках, никто не мог отказаться. Взамен ногайцы получали соль, меха из северных волостей, мед и вино; много вина – и горячего, и фряжского!
А еще прошел слух, что в Астрахани собирается русское войско идти на Крым. Пора было отвечать за давние погромы, сожженные города, за сотни тысяч как убитых русских людей, так и уведенных, точно скот, в рабство.
Летом того же 1586 года к воротам крепости Самара подошла пестро разодетая казачья ватага: на волжские берега вернулся Матюша Мещеряк, сподвижник Ермака Тимофеевича, возглавивший после смерти вождя-завоевателя его небольшое, но столь громовое войско. С собой Матюша привел около сотни отчаянных рубак – ничего не страшившихся, всего навидавшихся.
Когда ватага только еще подтягивалась к крепости, стрелецкий сотник Савелий Крутобоков не на шутку обеспокоился.
– А стоит ли впускать его? – спросил он у воеводы Засекина. – Ведь бандит бандитом! Да и все они, как один, разбойники да душегубы!
– Не посмеет он мне слова поперек молвить, – успокоил сотника Григорий Осипович.
– Смотрите, пресветлый князь, – предупредил стрелец, – они ведь с Богданом нашим – друзья не разлей вода! Один за другого как зацепится, и вот оно – лихо!
– Богдану я верю, – ответил Засекин. – Не обманет он меня. Уверен: если что, и дружка своего образумит. А мне сейчас лишние казаки не помешают: сам знаешь, мурза Урус уже точит по головам нашим саблю.
Ворота Матюше Мещеряку открыли. Казаки въехали в крепость так, как въезжают победители в захваченный город: разудало, по-хозяйски, нагло оглядывая всех вокруг, неодобрительно косясь на ногайцев, которых не жалели в чистом поле; разве что девок их привечали, да и то силком.
Григорий Осипович сам вышел к Матюше Мещеряку из своих наскоро срубленных палат. Скрестив руки на груди, открыто встретил взгляд степного разбойника, лютого врага сибирских татар и ногайцев. Атаман, в коротком парчовом кафтане, с серьгой в ухе, в сапогах с загнутыми носами, при сабле и кинжале, легко спрыгнул с коня и столь же легко поклонился воеводе.
– Рад вас приветствовать на волжской земле, князь! – весело пророкотал он. – Хороша речка, верно?
– Хороша, спору нет! – поддержал заданный тон Засекин. – И я рад приветствовать тебя на земле царя Московского! Милости просим!
Добродушная пикировка двух предводителей заставила казаков Матюши улыбаться, а стрельцов Савелия Крутобокова – насторожиться. Вот ведь оно как: каждый хотел показать себя хозяином на Волге!
Богдан Барбоша обнял старого друга, облобызал троекратно.
– Каким ветром занесло тебя сюда, брат-казак? – обнимая товарища, спросил он.
– Вольным ветром Руси-матушки! – заулыбался легендарный атаман. – Пировать нынче будем!
Вечером, на пиру, Матюша пил и говорил много, хвастал своими налетами на караваны ногайцев у Яика.
– А помнишь, Богдан, как мы в Сибири, в трех верстах от Кашлыка, весь отряд Карачи вырезали? – Он говорил громко, забористо. Вытащил саблю, звонко шлепнул ее на стол: – Вот этим самым клинком в шатре посла обоих его сыновей порешил! Только сам Карача и ушел! До сих пор жалею, что не бросился за ним. Да, было времечко, ох, было! – Матюша то и дело с вызовом посматривал на воеводу. – А я гляжу, светлый князь, ты тут ногайцев привечаешь? – неожиданно спросил он. – Куда ни глянь – морды их узкоглазые! Так ли?
– Завтра об этом потолкуем, – уклонился Засекин от ответа, поднимаясь из-за стола. (За ним тотчас поднялись и стрельцы.) – На трезвую голову.
– Давай сейчас! – задиристо воскликнул казачий атаман. – Чего тянуть?!
– Потерпи, потерпи, утро вечера мудренее, – спокойно осадил его воевода.
Утром, когда Матюша мучился похмельем, Григорий Осипович сам зашел к нему.
– Слушай меня внимательно и мотай на ус, атаман, – строго сказал он. – Я в этой крепости хозяин, ты – гость. Да, я привечаю ногайцев мурзы Адыгея и тебе советую. Он младшим братом царю Московскому быть пожелал, торговлю с нами ведет. Против одного мурзы Уруса мы выстоим, а против Уруса и Адыгея – навряд ли. Казань далеко – разве что к пеплу, который от крепости останется, да к костям нашим подоспеть сможет. Вы, казаки, – птицы вольные: сегодня здесь, завтра – там, так что на вас надежды мало. На стрельцов только одних и надежда. Поэтому добром прошу: не ссорь нас с ногайцами!
– Дак как же я отличу, князь, ногайцев Уруса от ногайцев Адыгея? – усмехнулся атаман. – Они ж для меня все на одно лицо!
– Твоя забота, – отрезал Засекин, – мне до того дела нет. Я различаю, значит, и ты сумеешь. И не дури мне! – Он дошел до дверей избы, предоставленной Матюше, обернулся: – Поперек воли царевой пойдешь – пожалеешь.
– А ты не пугай меня, князь, не пугай! – огрызнулся ему вслед атаман. – Пуганый уже! И сибирским ханом, и всеми мурзами, какие только вдоль Волги есть!
– Да я и не пугаю, – спокойно ответил от порога Григорий Осипович. – Предупреждаю просто. Я – царев слуга, и любую волю его исполню. Не спущу, коли натравишь на нас мирную орду! Мне Волгу доверили, и я ее как дом родной охранять стану. Прощай!
6
Матюша оказался своеобразной «наживкой» для крупной рыбы. Прознали в орде Уруса о появлении известного атамана разбойников или нет, истории не известно, но уже через день влетел в Самару ногайский гонец от мурзы Адыгея. С известием, что враждебные конные полки идут в сторону новой московской крепости.
– В Казань к воеводе Турову послали гонца? – с тревогой спросил Засекин у ногайца.
– Послали, пресветлый князь, – ответил тот. – Но до Казани путь долог, а Урус уже скоро здесь будет!
Так оно и вышло: через пару дней из лесостепи вылетела конная армия неприятеля, и вскоре весь левый берег буквально почернел от ордынцев – к Самаре приближались ногайцы Уруса во главе с самим мурзой. Богдан Барбоша со своими казаками заранее уйти не успел, и теперь ему не на жизнь, а на смерть предстояло драться. А уж Матюше Мещеряку и подавно: ногайцы лютой смерти предали бы обоих атаманов, попадись те им в руки живыми!
Урус, рожденный русской пленницей от мурзы, ненавистника Москвы, оглядывал крепость на холмах и дивился ее собранности, силе и твердости, с коими вросла та в землю степняков. Да как быстро – точно шатер за ночь разбили! И впрямь царь Московский широко шагает: сугубо из бревен, да с башнями! Неужто так и будут идти эти русские, наступая на Волжское дикое поле, отнимая степи и леса, пока не отбросят их, ногайцев, здешних хозяев, к степям и пескам Азии?! Не бывать тому! Не позволит он! Пусть даже половину своих ордынцев погубит, но сожжет эту крепость! А когда московиты станут выбегать из горящих домов, перебьет их всех до единого! Никого не возьмет в полон, ни одного в живых не оставит! Только холодные угли под осенними ветром и дождем станут свидетелями его, мурзы Уруса, силы и правды!
Григорий Засекин знал: ногайцы тянуть не станут. Всю вечернюю службу, которую вел Феофан, отстоял князь накануне в деревянном храме.
– Помните слова святителя, – сказал в конце проповеди молодой священник, и голос его дрогнул, – «Стоять на этом берегу городу, и не быть ему разрушенным врагом во веки веков!». От вас, защитники, зависит теперь исполнение воли Господа нашего!
Ночью стоило выспаться: день обещал быть страшным. Но Засекин то и дело просыпался: чудилось, будто ордынцы уже подступают к крепости, что уже рядом совсем…
Однако те дожидались утра.
Разбив за ночь шатры, на рассвете ногайцы получили команду наступать. Сотни их поскакали к крепости с зажженными на концах стрелами: такая стрела, пронзив воздух, взметнется вверх и потом тяжело полетит вниз – вопьется, разбрызгивая горящую смолу, в крышу избы, в купол церкви, в крепостную башню. Но прежде, чем ордынцы успели подлететь к стенам на должное для выстрелов расстояние, ударила в них свинцом изо всех бойниц пара сотен стрелецких и казацких пищалей. Стрелками же те и другие были отменными! Лучших из лучших привез с собой из Москвы князь Засекин, а о казаках и говорить не приходилось – любого могли в стрельбе обойти!
Потому только четверть ордынцев и смогли подлететь к крепости на холмах, пальнуть горящими стрелами. Но у каждого стрельца и казака для такого случая по две, а то и по три пищали было на брата. Так что лишь нескольким счастливчикам довелось добраться до ханского стана.
Пока русский работный люд сбивал горящие стрелы, готовые подпалить крепостицу, в своем стане мурза Урус рвал и метал: не ожидал он подобного отпора! Но раз привел много людей, значит, исполнят они его волю во что бы то ни стало! Стояло бы жаркое лето – давно бы запылала крепость! Ему же слишком долго пришлось собирать людей по улусам, убеждать их, принуждать, наконец!
Вторую волну конников с горящими стрелами постигла та же участь – буквально смел их пищальным огнем. Ружья-то, небось, подальше били, чем татарские луки! Тогда мурза Урус отдал приказ идти на штурм Самары с лестницами, но и тут из бойниц ударили пушки, перемалывая наступающих. Метко били конные ногайцы по бойницам из луков, высекая оборону, однако огонь осажденных был не в пример сильнее, и потому ответ выходил куда крепче ногайского удара. А когда ордынцы увязли в штурме, подошли к берегу струги с казанскими стрельцами – успели-таки! А с другой стороны, от реки Самары, вышли к крепости отряды мурзы Адыгея. Байарслан, правая рука Уруса, вступил с ними в бой, но был убит стрелками Шахмата – племянника Адыгея.
Ненавистник Руси мурза Урус, потерявший половину своих людей, отступил ни с чем. Убираясь восвояси, он вдруг понял, что с Москвой ему больше не тягаться, что слаб он перед царем, что пора ему снимать расшитые золотом шатры и уходить в Азию. Самые худшие предположения мурзы сбывались…
7
В конце осени Матюша Мещеряк, долго пропадавший где-то со своей ватагой, вернулся, причем с большим добром, но не в Самару, а в свой лагерь в Урочище. Теперь, после разгрома Уруса, казаки могли не бояться внезапных налетов степняков: они разом почувствовали себя истинными хозяевами положения. О том, что Мещеряк внезапно разбогател, Засекину донес один из разговорчивых казаков Богдана Барбоши. А вслед за этой новостью пришла другая, печальная. В палаты самарского воеводы пожаловали ногайские послы Адыгея во главе с племянником мурзы Шахматом.
– Князь, взываем к твоему правосудию! – без обиняков перешел к делу ногаец. – Казак Матвей Мещеряк напал на наш караван, перебил охрану и взял то, что по праву принадлежало мурзе Адыгею – младшему брату царя Московского. Ты же обещал нам, что любой, кто нанесет обиду мурзе Адыгею, будет наказан.
Засекин тотчас послал за Матюшей, и вскоре атаман предстал перед ним во всей своей красе – по обыкновению, богато одетый, самоуверенный, веселый. Явился не один – со свитою из десятка казаков. По-хозяйски прошел в палаты воеводские, небрежно сбросил шубу на руки прислуге, вальяжно осведомился:
– Звал, пресветлый князь?
– Звал, атаман, – согласно кивнул Засекин.
– Чего хотел от меня? – вопрос прозвучал едва ли не с вызовом.
– Я предупреждал тебя, Матвей, чтоб ты не трогал ногайские караваны?
– А-а, вон ты о чем, – протянул тот, несколько насторожившись. – Слыхал и я, что караван ногайский пограбили, что людишек их побили… Так что ж с меня-то взять?
– Сознавайся, ты это сделал?! – грозно воззрился на него Засекин.
– Да с чего ж ты так решил, князь? Причем здесь я?! – делано возмутился Матюша.
По всему было видно, что уверен атаман Мещеряк в полной своей безнаказанности, ведь во время ногайского штурма его сотня казаков сыграла далеко не последнюю роль, обеспечивая победу крепости.
– Свидетели есть! – крикнул гневно Засекин. – Те, кому живыми посчастливилось уйти от твоих разбойников!
– Эх, стоило мне все-таки догнать их и перебить тогда! Ох, стоило! – глаза Матюши злобно сузились.
– Молчи! Знай, Матвей: ногайцы, которых ты вырезал, нашими союзниками были. И теперь мурза Адыгей не успокоится, пока расплаты не получит. И в Москву он уже жалобщиков послал – причем на тебя, героя Сибири Матвея Мещеряка. Так что не смогу я тебя отсюда выпустить: в острог пойдешь, пока царь участь твою не решит.
Матюша попытался было рвануть из ножен легендарную саблю, однако Савелий Крутобоков упредил его: мощным толчком отправил оружие обратно. А с таким исполином-силачом не поспоришь! Да и стрельцы окружили уже Матюшу, держа топоры наизготовку.
– Да как ты смеешь, князь?! – взревел атаман. – Я – вольный казак! Я волен делать все, что пожелаю!..
– Кончилась отныне воля твоя, – вздохнул князь. – А ведь я предупреждал тебя… Что ж, Богу теперь молись, Матвей, проси заступничества…
Матюша Мещеряк неожиданно разразился хохотом:
– Так ведь и я, князь, предупреждал тебя, что все ногайцы для меня на одно лицо! Откуда ж мне было знать, чьи они – Уруса, Адыгея, али еще кого? А уж когда ружья палят да сабли звенят, так и вовсе не разобрать, сам, поди, знаешь!
– Тогда и я повторюсь, – устало сказал Григорий Осипович. – Предупреждал ведь тебя: поперек воли царевой пойдешь – пожалеешь! Так что посидишь теперь в остроге со своими героями, подумаешь… А там, глядишь, вскоре и грамота из Москвы подоспеет.
Матвея Мещеряка и самых близких его сподвижников отправили в острог. В Урочище нагрянули стрельцы и люди мурзы Адыгея – награбленное добро назад отобрали. Простым казакам посоветовали царева решения не дожидаться, а отправляться поскорее в Астрахань – готовиться к походу на Крым. Уж там-то их никто искать не станет! Казаки, пораскинув мозгами, с участью своей смирились. Мещеряк же, пребывая в остроге, не единожды пытался подбить охрану, дабы выпустили его, – обещал и к себе взять, и одарить богато, – однако все потуги его оказались тщетны.
А через месяц из Москвы пришел указ: «Государь всея Руси Федор Иоаннович Матюшу Мещеряка, да Тимошу Болтуна, да иных их товарищей пущих велел казнить перед ногайскими послами смертною казнию».
Морозным декабрьским днем атамана Мещеряка и его товарищей по разбою, связанных по рукам, вывели из самарского острога за ворота крепостицы, что выросла рядом с Урочищем – его, Матюши, вольницей. Осужденных завели на эшафот, прочитали над ними молитву. Но не была она услышана знаменитым разбойником, потому как не мог он смириться с происходящим.
– Братцы, да что ж это творится?! – в широко распахнутой на груди рубахе, рвано дыша паром, закричал он с деревянной площадки, когда на его голову набросили петлю, подтянули ее сзади. – Свои же мы, русские! – С отчаянием оглядывал он хмурых стрельцов и затаивших дыхание казаков, многие из которых опускали глаза. – За кого нас казнят?! – за нехристей казнят! Так справедливо ли это?! – Он жадно, но тщетно искал глазами своего друга атамана Барбошу: – Богдан, где ты?! Будь мне судьею! – Связанный, Матюша рванулся вперед, однако крепкие руки стрельцов удержали его. – Богдан, слышишь меня?! Выручай!
Атаман, помогавший ставить Самару, задолго до получения царской грамоты – пока еще лед не стал на Волге – уплыл по студеной воде в Казань. Соскучился он по ясноглазой полюбовнице – обещал вернуться весной. Да и словно предчувствовал Барбоша плохой исход; не хотел быть там, где пришлось бы решать: то ли против всего государства русского и слова своего, заступаясь за товарища-головореза, идти, то ли молчком смотреть на его публичное истязание.
Матюша поглядел с эшафота вниз: на него смотрел ненавистный ему князь Засекин, окруженный свитой, – московский палач, царский пес… Смотрел цепко, ледяно, не отрываясь. Как сказал, так и сделал. Не соврал.
До последнего не верил герой Сибирского завоевания, первый из друзей Ермака, что вышибут из-под его ног скамью и задергается он, бычась шеей, что не переломится, пунцовея, медленно и страшно задыхаясь на глазах своих карателей.
Но так все и случилось.
В тот день десять его друзей-разбойников закачались вместе со своим атаманом на перекладине. А князь Григорий Осипович Засекин наблюдал за этой казнью, глазом не моргнув. Потому как был он человеком государевым, и оттого иначе поступить не мог.
Ногайские послы были вполне удовлетворены публичной казнью своих обидчиков, союзу Адыгея и Москвы ничто более не угрожало. Эта казнь – первая публичная казнь в Самаре – означала беспрекословную власть русского царя в средневолжских пределах. Отныне воля Москвы и здеь становилась незыблемым законом.
– Беру свое слово назад, – вернувшись весной и узнав обо всем, сказал самарскому воеводе Богдан Барбоша. – Ты – царев слуга, себе не хозяин. Оступлюсь – и меня на плаху потащишь. Про дружбу забудешь! Не пойду с тобой дальше – своей жизнью стану жить, как раньше жил.
– Как знаешь, атаман, – сухо ответил князь. – Вольному воля!
Расстались они холодно, почти враждебно. Богдан Барбоша навсегда покинул Волгу, которую считал второй матерью, и ушел разбойничать со своей ватагой на другую реку – на Яик, поближе к Уралу, поближе к свободной жизни. Волга уже становилась государевым рубежом – сильно не забалуешь…
А вскоре пришло время и князя Григория Осиповича Засекина покинуть возведенную им Самару. Внизу, по той же Волге, ждало его татарское поселение Сары-Тин, на месте которого поднимет он по государеву указу в 1589 году крепость Царицын. А еще через год, на месте другого татарского улуса – Сары-Тау, что между Самарой и Царицыным, – поставит еще одну крепость – Саратов.
Волжская засечная черта будет создана, цепью крепостей встав по руслу великой реки. Но каково было смириться с этим кочевым племенам?! Еще не раз атакуют они ее! Но митрополит Московский и всея Руси Алексий, осененный прозрением, окажется прав: все крепости в разное время будут сожжены ногайцами и другими степняками, и только Самара устоит против всех чужаков – никого не пустит в свои пределы.
Что же касается князя Засекина, то, поставив Саратов, получит он из Москвы новое и крайне опасное задание…
Эпилог
Каким мерилом ты меряешь мир, таким и Господь будет мерить тебя. Но ты должен помнить о том – и это самое страшное! – что и потомков твоих ждет за грехи твои расплата. И если не хочешь сделать детей и внуков заложниками вечного отчаяния, подумай, прежде чем вытащить саблю из ножен и пролить кровь невинных…
Царский корень Иоанна Васильевича Рюриковича пресекся: в 1591 году в Угличе при невыясненных обстоятельствах погиб малолетний царевич Дмитрий. Следствие показало, что он напоролся на нож, но злые языки обвиняли в его смерти Бориса Годунова. В 1598 году умер бездетный Федор Иоаннович, признанный в народе блаженным.
Царем стал Борис Годунов. Его регентство, а затем и правление пошли на пользу Руси: бывший опричник оказался талантливым государственником, но никогда не забывал, что он – всего лишь выскочка на русском престоле. Не забывали об этом и куда более родовитые князья и бояре, составлявшие его правительство. После смерти Бориса в 1605 году царем стал его сын Федор, умный и образованный юноша, воспитанный отцом так, как и положено было быть воспитанным благонравному царевичу. И Федор воистину смог бы украсить русский престол, но начинавшееся Смутное время и пришествие Лжедмитрия не оставили ему шансов на жизнь. Его мать, вдову Бориса, и самого Федора убили, объявив народу, что они сами наложили на себя руки. И народ безмолвствовал. А дочь Ксению, кроткую девушку, дочь Бориса, взял себе в наложницы Лжедмитрий. После того как самозванец вдоволь натешился царевной и с товарищами ею поделился, он постриг ее в монахини. Такая вот горькая судьба уготована была дочери и внукам Малюты Скуратова, главного палача Руси, которая неумолимо погружалась теперь в волны Великой смуты…
Иоанн Васильевич Грозный и Андрей Михайлович Курбский, бывшие друзья, а позже – лютые враги, прославились еще и как виднейшие писатели своего века. Умерли они с разницей в несколько месяцев. Городок Ковель, полученный Курбским от польского короля Сигизмунда, после смерти перебежчика уже другой король – Стефан Баторий – присоединил к короне, оставив сыну Курбского Дмитрию лишь небольшое поместье. Род их принял католичество и растворился в польско-литовском мире.
Карл фон Штаден, с концом опричнины ушедший в Германию – подальше от гнева безумного Иоанна, еще раз вернулся на Русь в 1610 году, уже стариком, когда Москва присягнула на верность польскому королевичу Владиславу. Смутное время полоскало Русь как хотело! Возглавив отряд наемников, Штаден еще не раз устраивал резню в русской столице; а когда поляков стали теснить, когда они заперлись в Кремле и от голода ели собак, кошек и мышей, продажное сердце наемника не сдюжило – так и умер он на улице, не дождавшись сдачи Кремля.
Из Смутного времени Россия выйдет в 1613 году усеченной, как государство, со всех сторон. Смоленск отойдет к Речи Посполитой, Финский залив – к шведам. Но страшнее всего покажутся русским – и знати, и черному люду, – не поляки и не шведы, не голодомор, широко шагавший по запустевшим русским землям, а порочный закон, давший с соизволения церкви право одному человеку заключать всю власть в одних руках. Единой своей воле предоставить судьбы миллионов! Тень Иоанна Грозного, низвергнутого в самые глубины ада, не отпускала людей, страшила их.
И потому когда бояре и князья посадят на трон юного Михаила Романова, условием его воцарения станет новый ограничительный закон верховной власти, гласящий: «Предоставить полный ход правосудию по старым законам страны; никого не судить и не осуждать высочайшей властью; без собора не вводить никаких новых законов, не отягчать подданных новыми налогами и не принимать самомалейших решений в ратных и земских делах».
Но пройдут еще десятилетия, и все станет возвращаться на круги своя. Азиатский дух победит на этой земле, вытравив из людей все то свободное, чтобы было в их сердцах до пришествия монголов и до московских царей, ставших удачливыми проводниками золотоордынской политики: единовластия для себя и рабства для всех остальных.
…Весной 1592 года от Рождества Христова на просторы перед Северным Кавказом вышло конное русское войско: стрельцы, казаки с окраины – волжские, донские, терские. Были с ними ногайцы и казанские татары, поступившие на царскую службу. Русь подчинила себе Средний Дон и Волгу, укрепилась в Каспии и теперь раздвигала границы на юг. Это и было последним назначением князя Григория Осиповича Засекина – нанести удар по врагу, готовому напасть всякий раз, как северный сосед давал противнику спуска.
И вот теперь они пришли в Дагестан – страну гор, населенную десятками воинственных племен. Московское войско стояло напротив сборного полчища, куда входили под предводительством местных князьков кабардинцы, аварцы и даргинцы, кумыки и лезгины, авахи и лакцы, а также пришедшие к ним на помощь крымские татары и ногайцы мурзы Уруса.
За врагом, выползшим из ущелий, поднимались прекрасные, укрытые снегом горные вершины Северного Кавказа. За царским войском открывались прикаспийские степи. Числом басурман было куда больше, и они готовились к этой битве – готовились защищать свои исконные земли от жадного и ненасытного Московского государя, который шагал и шагал по миру, становясь с каждым шагом все сильнее и могущественнее.
Князь, окруженный самыми близкими своими бойцами, с которыми сражался все эти годы плечом к плечу на окраинах государства, расширяя его, всматривался в тесные ряды врагов, коих была сущая тьма.
Но разве впервой ему было встречать превосходящего числом противника? Разве не бил он шведов и чухонцев, крымских татар, черемисов и ногайцев, которых было не меньше?..
Но однажды заканчивается жизнь любого полководца, и счастлив тот из воителей, кто умирает не бессильным стариком в постели, а с мечом в руке, как предпочитали умирать древние викинги, в том числе и те, что однажды пришли на Русь и дали корень Рюрикам, кровь которых текла и в жилах князя Григория Осиповича Засекина.
Ни он, ни его товарищи не вернутся из битвы, произошедшей на подступах к Северному Кавказу, пред ликом вечных гор, заснеженных вершин, обращенных к солнцу. Никто не вернется из этой битвы, не останется их могил, некому будет сложить песню о погибших витязях во славу молодого, воинственного и жестокого, как и время, когда ему выпало раздвигать свои границы, Московского царства…
Читать бесплатно другие книги:
