Молчание Апостола Вершовский Михаил

Иисус сказал им в ответ: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить: «я Христос», и многих прельстят…

<…> и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь…

<…> Итак, когда увидите мерзость запустения, реченную через пророка Даниила, стоящую на святом месте, – читающий да разумеет…

От Матфея Святое Благовествование, XXIX, 3-35

…любое убеждение, стоит ему претвориться в действие, становится безумием, которое боги насылают на тех, кого хотят погубить.

Джозеф Конрад, «Ностромо»

Каждый, пытающийся стать ангелом, превращается в зверя.

Блез Паскаль

Глава 1

26 декабря 2014 г. (Ассошиэйтед Пресс).

Праздник Рождества в этом году завершился драматически. В ночь с 25 на 26 декабря в восточной части Средиземного моря произошла серия подземных толчков, магнитуда которых достигала отметок 5,0–5,5. Эпицентр находился на глубине порядка 6 км ниже дна моря. Землетрясение произвело ряд разрушений в прибрежных городах и населенных пунктов Израиля, Ливана, Сирии, турецкой Аланьи. Разрушения отмечены также на ряде островов Эгейского моря. Сообщений о человеческих жертвах не поступало.

Подобного он не видел и в фильмах ужасов, и сейчас чувствовал, как его колотит мелкая дрожь. Трупы, лежавшие лицом вниз на уже подтаивавшем снегу, привели бы в состояние ступора кого угодно. Все как один они впились пальцами в землю под снегом. Скрюченными пальцами. И все лежали, вжавшись лицом в снег. А спины…

Никос старался не смотреть на их спины. Содранная кожа – надрез был сделан от плеча до плеча, затем шел по бокам, завершая прямоугольник на уровне поясницы – открывала кроваво-красные мышцы спины. Плоть. Но на ум Никосу приходило совсем другое слово: «мясо». Именно мясо, как мясо освежеванного зверя. Полицейский посмотрел на свой пистолет в дрожащей руке, в котором не было ни малейшей необходимости, и сунул его в кобуру на поясе.

В нескольких шагах от него стоял седобородый настоятель храма отец Иоанн, низко опустив голову и держа наперсный крест обеими руками – или, скорее, держась за него, как за спасительную ветвь дерева, не дающую утонуть. Губы его беззвучно шевелились: он молился.

И еще: среди тел заметил Паподопулос многажды виденную им, но сейчас разбитую, расколотую в щепы икону «Святой Иоанн Богослов в молчании», поклониться которой в храм каждый год приезжали тысячи верующих, прибывавших паломниками в монастырь Иоанна Богослова, основанного еще в XI веке преподобным Христодулом, но никогда не миновавших храм Пещеры, неподалеку от монастыря стоящий – поклониться редкой и, по рассказам, чудотворной иконе.

– Что же это, геронда[1]? – помертвевшими губами выговорил Никос.

– Враг человек сотворил сие, – ответил отец Иоанн словами Евангелия.

– А прежде, геронда, ты видел их?

– Они явились группой, двенадцать человек, парни и две девушки…

Услышав слово «двенадцать», Попадопулос осознал, что, пораженный страшным зрелищем, даже не пересчитал лежащие на снегу тела.

– Да вот они, все тут – пришли вчера, до того еще, как содрогнулась земля. Днем явились. Были и в храме. Но… не паломники. Хотя и молились. И на иконы перекрестились, и, губами шевеля, молитвы вечерние творили. До самого конца службы стояли. После один из них, постарше, спросил, можно ль на ночлег остаться. Ну да где же? При храме лишь одна моя келейка есть с топчаном деревянным. Гостевых помещений и не было никогда, сам знаешь. Я сказал им: либо подняться в Хору, там гостиничка есть, либо к морю спуститься в Скалу, может там ночлег бы у них нашелся.

– А они что на это?

– Уже темнело, когда тот, что постарше был, попросил разрешения палатки поставить неподалеку, на склоне. Ну что ж, говорю… Однако, говорю, снег с ветром штормовым обещали, так что… «Нам не впервой», – сказал.

Полицейский, пересилив себя, подошел к одному из трупов. Перекрестившись, приподнял мертвецу голову, осмотрел шею. Потом прошелся внимательным взглядом по мясу, от плеч до поясницы. Выпрямившись, хмуро посмотрел на священника.

– Геронда…

– Да, Никос.

– А ведь ран иных – кроме содранной кожи – нет.

– Я, Никос, и по рукам, в землю впившимся, понял. Не сопротивлялись они. И живыми были, когда их…

Попадопулос закрыл рот ладонью и сглотнул, сдерживая подкатывающую к горлу рвоту.

– Живьем освежевали… Да ведь и кролик биться-дергаться до последнего стал бы. Ты что-нибудь подобное видел, геронда?

Отец Иоанн тяжело вздохнул:

– Сын мой, того, что я в своей жизни долгой и грешной видел, тебе и слышать не надобно, и не дай Бог даже во сне увидеть.

* * *

Полутора часами ранее

Когда толчки прекратились, уже рассветало. Утихла и невиданная на Патмосе снежная буря. Никос встал с кровати и, набросив теплый халат, пошел по комнатам, включая свет, чтобы посмотреть, каких бед наделало землетрясение в доме. На кухне, бросив взгляд на кучу битой посуды, вылетевшей из буфета, он посмотрел на стену и ахнул. По диагонали всей кухонной стены змеилась трещина, от пола до потолка. Это в его-то доме, сложенном из камня еще прадедом, сложенном на совесть, где блок к блоку подогнан был так, что и ножа между ними не вставить… Эхе-хе… Вот тебе и выходной, Никос Попадопулос. Работы на сегодня – и если только на сегодня – будет невпроворот. Еще ведь и снаружи дом осмотреть надо.

Он принялся было натягивать резиновые сапоги, но тут на кухне зазвонил телефон. Никос в полунадетых сапогах проковылял на кухню и снял трубку:

– Астиномос[2] Попадопулос слушает.

Голос в трубке удивленно крякнул.

– Астиномос? Я-то думал, что на Патмосе один астиномос, и это я.

– Виноват, начальник. Антипастиномос[3] Попадопулос у телефона!

– Да ладно, Никос, шучу я. Знаю, что тебя на твоем холме все астиномосом величают.

Пауза.

– А теперь: срочно шагай к храму Пещеры Апокалипсиса. Рация, диктофон, фотоаппарат. Пистолет – но это на всякий случай.

– А что стряслось, начальник?

– Вот это ты мне и расскажешь. Но, похоже, стряслось.

– Хоть что-то известно?

– Звонок был в участок. Кто звонил, откуда звонили – неясно. Дария передала, что звонившая женщина словно в бреду повторяла: «апостолы, мироносицы, мертвы, все мертвы, ищите черных, здесь, в Лондоне, в Риме, повсюду, это они, они…» Так что давай, посмотри, что там.

– Уже иду.

Надевая форму, он сунул в кобуру пистолет. Стефания всполошилась:

– А это зачем? Никогда ты его с собой не брал.

Разозленный испорченным выходным, покраснев от натуги (пояс удалось застегнуть с третьей попытки), Никос огрызнулся:

– Тебе отчет в письменной форме нужен, или на слово поверишь, что начальство велело?

Распахнув дверь, Попадопулос шагнул за порог – и замер. Вся поверхность холма была покрыта мокрым снегом. Ноги сразу заскользили по мокрой тающей жиже. Никос в сердцах сплюнул и стал осторожно спускаться по тысяче раз хоженной, сейчас скрытой под снегом тропе.

Пройдя чуть менее километра, он уже в деталях мог видеть храм Пещеры Апокалипсиса и одинокую фигуру настоятеля, отца Иоанна. Впрочем… не совсем, точнее, совсем не одинокую.

На мокром снегу, чуть выше храма, стояло несколько альпинистских палаток, вокруг которых лежали люди. Не отрывая от них взгляда и уже не боясь поскользнуться, Никос побежал. Но и на бегу он видел, что люди раздеты до пояса, а их голые спины словно покрыты красными полотенцами. Когда до группы лежащих людей оставалось метров двадцать, Никос вспотел. И вовсе не от бега. А от того, что увидел и понял: то, что ему показалось красными полотенцами, было обнаженными человеческими мышцами, с которых была содрана кожа.

* * *

– Как убивали их, геронда, может, что видел или слышал хотя бы?

– Что можно было увидеть-услышать? Из окошка кельи ночью на расстоянии руки уже ничего не рассмотреть. А дело ведь ночью и было.

Никос посмотрел на куполообразные альпинистские палатки. Изрезанные, с рассеченными бортами и пологами, следы от тел, которые тащили по снегу (или жертвы ползли сами?). Однако… палатки, спальники. Трое или четверо так и лежали с ногами в спальных мешках. Запаслись снаряжением. Значит, предполагали, что, может, придется вот так заночевать. Но какая же нужда по зиме сюда являться? Никогда Попадопулос здесь паломников зимой не видывал.

Да еще разбитая, расколотая икона – почему? И что это значило бы?

– А… это? – он указал рукой на обломки иконы.

– Ты же знаешь, Никос, храм я всегда закрываю, келью нет. Но храм – всегда. Может, подумал, окно выставили? Да нет, все окна на месте, значит, воры замок отомкнуть умудрились – я бы и не услышал. Ты ночью кроме грохота землетрясения, воя ветра, раскатов грома что что-нибудь расслышать мог?

Никос сдвинул фуражку на затылок и тыльной стороной ладони вытер пот со лба.

– Так что думаешь, отец Иоанн? Кто они были?

– Кто «они»? Эти? – настоятель сделал жест рукой в сторону лежащих тел. – Или те, кто их жизни лишил?

– Убийцы.

– Во всяком случае, не воры, не грабители. Хотя выкрасть икону исхитрились.

– Это верно. Выкрали, но не забрали. Раскололи, уничтожили и бросили.

– Потому и не воры. Тут, Никос, посерьезнее. Смердит все это, сын мой, врагом рода человеческого, вот что я тебе скажу.

– Сатанисты?

– Сие Господь ведает.

– И, похоже, кое-кто еще, – внезапно произнес полицейский, указывая рукой на цепочку маленьких, то ли детских, то ли женских следов, ведших от места бойни вниз, в сторону моря. Под утренним солнцем снег таял быстро, и так же быстро таяли таинственные следы. Никос бросился фотографировать их, понимая, однако, что не слишком много информации они из этих снимков добудут.

Потом достал из футляра рацию и вызвал начальника. Рация зашипела и через пару секунд в металлической мембране раздался голос антиномоса Ставроса.

– Ну, что там, Никос?

– Плохо, начальник. – Он помолчал. – Нет. Не плохо. Страшно. Тут надо бы с Афинами связываться.

– Не тяни. Насчет Афин я уже сам решать буду.

– Убийство, начальник. Массовое убийство. И садистское к тому же.

– Массовое? Сколько человек убито? Отец Иоанн жив?

– Жив. А трупов двенадцать. И у всех…

– Погоди. Сейчас вызову бригаду криминалистов из Афин и сразу же к вам. Будь на месте. Понял?

– Так точно, понял. Отбой.

Глава 2

Конференц-зал отеля «Тистл», расположенного на северо-западной окраине гигантского лондонского аэропорта «Хитроу», был почти полон. Новые слушатели все подходили и подходили. Еще бы: на эти два дня были заявлены выступления профессора символогии Джона Лонгдейла, известнейшего воинствующего атеиста, одной из ключевых фигур «Фонда за разум и науку», фигуры, не менее знаменитой, чем сам основатель Фонда Ричард Доукинз. Он всегда был на переднем крае битвы науки с клерикализмом, религией и суеверием, как Доукинз с коллегами представляли себе и другим свою деятельность.

«Разрушитель святынь» – так окрестили Лонгдейла падкие на хлесткие эпитеты репортеры. Впрочем, так оно и было. Он не раз разоблачал как подделку многие религиозные тексты и якобы происшедшие чудесные события – от первых веков христианства до Возрождения, века Просвещения и вплоть до наших дней. Тем более необычной и чрезвычайно интересной представлялась тема двухдневного доклада Лонгдейла: посвящалась она Иммануилу Великовскому, одному из отцов «новой хронологии», который искал доказательства космических катаклизмов в священных книгах разных религий, но в первую очередь – в Библии.

Зал, уже заполненный слушателями, нетерпеливо гудел. Техник настраивал проектор, подключенный к ноутбуку на столе докладчика; сам Лонгдейл стоял за краешком открытого занавеса, изредка выглядывая, чтобы бросить взгляд на аудиторию. Профессор был классическим, почти «киношным» образцом представителя академических кругов безалаберных и свободолюбивых 60-х: джинсы, твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, длинные, до плеч, волосы, и нечто среднее между бородой и небритостью.

Техник, наконец, справился с проектором, и на экране появилось худощавое с типично еврейскими чертами лицо в толстых очках: Иммануил Великовский. На сцену вышел ведущий, который поздоровался с присутствующими и возвестил:

– Дамы и господа! Достопочтенный докладчик сегодняшнего и завтрашнего вечеров, профессор Джон Лонгдейл! – после этих слов ведущий зааплодировал, приглашая зал присоединиться к нему.

Зал не замедлил откликнуться. Кто-то хлопал в ладоши сидя, кто-то уже встал, кто-то колотил ладонями по подлокотникам кресел… Что было неудивительно: подавляющее большинство присутствующих принадлежало к постоянным участникам антихристианских тусовок и демонстраций, представителям сексуальных меньшинств, убежденным, что костры инквизиции еще не погасли до конца, женоподобным юношам и старцам, и, конечно, мускулистым леди с армейскими прическами. На многих были майки с надписью «In Science We Trust!»[4] Это были страстные поклонники Доукинза, Лонгдейла, растущая армия борцов с «опиумом для народа», не гнушавшихся, однако, понюшки кокаина а то и пары затяжек крэка.

Лонгдейл улыбался. Все это было настолько привычно, что он сразу почувствовал себя в родной стихии и понял: сегодня все пройдет на «ура».

В огнях юпитеров он шагнул на сцену и поднял руки над головой в успокаивающем жесте: «Спасибо! Достаточно! Благодарю вас! Спасибо!»

Сейчас почти весь зал приветствовал его стоя. Почти, но не весь. Кто-то был занят тем, что рылся в своих сумках и студенческих наплечных рюкзачках, лежавших у них на коленях. Однако на некоторых лицах из числа сидевших виднелась гримаса если не брезгливости, то, во всяком случае, отторжения.

Лонгдейл автоматически выловил эти лица, зная, что задача его сразить и победить именно их: скептиков, «непереубедимых». Священников, однако, среди них не было. Жаль. Этих он особенно любил «размазывать по стене».

– Благодарю вас, леди и джентльмены! – уже вслух, подойдя к микрофону, бархатным баритоном проговорил Лонгдейл. Он демонстративно посмотрел на часы. – Думаю, нам пора начинать. Спасибо всем еще раз, и прошу садиться.

Слушатели, все еще гудя и переговариваясь, устроились на своих местах.

– Итак!.. – он вскинул руку к экрану. – Иммануил Великовский. Почему я говорю о Великовском, спросите вы? Ведь союзником для нас, убежденных атеистов, он никогда не был, верно? Увы, увы, увы… Но он был человеком, все-таки пытавшимся ломать преграды тысячелетней давности! И делал это, вооруженный прежде всего наукой, что, как вы знаете, есть и наше оружие. Наше единственное оружие в познании этого мира.

Лонгдейл нажал клавишу компьютера. На экране появилось схематическое изображение Солнечной ситемы.

– Вам, думаю, известно, что в своих трудах – «Миры в столкновении», «Эпохи хаоса» и других – Великовский утверждал, что космические катастрофы происходили уже в историческое время, то есть, время, когда человечество, или хотя бы его часть на письме могла фиксировать происходящее. Что значит по Великовскому: не миллионы лет назад, не сотни тысяч, а всего лишь тысячи лет, что на космогеологической шкале практически равно нулю. Мы помним, о каких катастрофах он говорит: об опасном приближении Венеры к Земле, вследствие чего наша планета сбилась с привычной орбиты, что, в свою очередь, вызвало целый ряд катаклизмов…

– А как же Марс-Юпитер?

Оратора перебил тощий очкарик, как максимум второкурсник. Лонгдейл снисходительно улыбнулся.

– Взгляните еще раз на схему, уважаемый коллега. – При слове «коллега» студентик зарделся и уставился на картину Солнечной системы.

– Вы видите, – продолжал профессор, – что и Марс, и тем более Юпитер находятся гораздо дальше от Солнца, чем Земля, не говоря уже о Венере.

– Я имел в виду, – не сдавался студент, – что есть ряд теорий о том, что между Марсом и Юпитером существовала планета, которая была разрушена или ударом сверхкрупного астероида, или столкновением с кометой… В результате и появился ныне существующий между Марсом и Юпитером пояс астероидов…

– Благодарю вас, коллега. Вы несколько меня опередили. Я собирался говорить о том же. Именно в результате этой суперкатастрофы Венера сбилась с верного пути, то есть, со своей нормальной орбиты. И здесь возникает вопрос, уважаемый профессор Великовский (он сделал жест в сторону экрана, хотя портрета Великовского там уже не было): Если Библия зафиксировала факт изменения орбиты Венеры, ее резкое приближение к Земле, то, что вызвало земные катализмы – так почему же Библия ничего не говорит о катастрофе гораздо более мощной, уничтожившей целую планету? Ее невозможно было не увидеть с Земли! Так почему же?

Напряженное молчание в зале.

– Я скажу вам, почему. Потому что рассматривать Библию, или же любую другую из «священных книг» (говоря «священных», Лонгдейл пальцами обозначил кавычки), набитых суевериями, в качестве источника истины – тотально, непозволительно и абсолютно бессмысленно. Да простит меня Великовский.

Со своего места поднялся человек с выразительным, скульптурно вылепленным лицом.

– Прошу прощения, профессор, вы хотите сказать, что все, написанное в Библии – не имеющая отношение к истине сплошная бессмыслица и чушь?

– Да мы уже десятилетиями твердим это. И наука убедительно это доказала.

– То есть, наука доказала и то, что вера в Бога, основанная на Священном Писании, и в события, о которых в нем говорится – чушь и бессмыслица?

– Простите, но мне пришлось бы повторяться.

– Однако миллиарды людей по-прежнему верят в Высшее Существо. И каким образом наука, занимающаяся материальным миром, может доказать или опровергнуть что-либо, относящееся к миру духовному, то есть, по определению не– или внефизическому? Ведь изучая зоологию позвоночных, наука не пользуется достижениями и инструментарием астрономии или квантовой физики?

– Да, очень многие верили в «священный бред» Библии, Корана и Аллах ведает чего еще. Увы, и до сих пор еще верят. Отчасти, может быть, потому, что человеком движет страх смерти. Пугающая мысль: «Неужели это всё? И там, за гробом, больше ничего не будет?» Однако меня больше убеждает тезис, развитый Альпером в его труде «Научная интерпретация человеческой спиритуальности и Бога».[5] Но понимаете ли, для спора на таком уровне помимо знакомства с работой Альпера необходим некий минимум образования. Вы, насколько я понимаю, верующий христианин, вот только я не убежден, что вашего образования достаточно для того, чтобы понять книгу такого уровня. А жаль.

В зале зашептались. Это был удар ниже пояса. Но оппонент Лонгдейла ничуть не смутился.

– Что ж, давайте по пунктам. Зовут меня Дэвид Берлински, и я не христианин, а еврей, но еврей секулярный, что значит, по синагогам я не хожу, обрядов и предписаний иудаизма не придерживаюсь. Далее. У меня докторская степень по математике, физике и философии, и еще не так давно я преподавал философию и математику в университете Сан-Франциско. Сейчас тоже преподаю, но лишь математику, в университете Парижа. Я противник любой навязываемой мне религии, и в том числе и той, которую вы, Докинз и иже с вами пытаетесь сделать из науки. При этом силясь научно обосновать то, что предметом науки являться попросту не может. Что касается нейротеологии вообще и аспиранта Альпера – да, уж вы-то знаете, что эту книжонку он написал, будучи аспирантом – ее основной посыл: «Мозг запрограммирован под Бога, под религиозность». Поверим Альперу, но… а кто же был программистом?

– Хорошо, – Лонгдейл начинал нервничать, – вы что, хотите доказать существование Бога?

– И не хочу, и не смогу, даже если бы захотел. Нет, и никогда нет. Я агностик. А вы, я полагаю, можете доказать Его несуществование? Научно. Без аспирантских брошюрок?

– Нет. Конечно нет.

– Впервые за сегодняшний вечер я услышал от вас слова правды. Благодарю, профессор.

Зал гудел как потревоженный улей. Многие принялись доставать из своих сумок и рюкзачков книги и передавали их Берлински, надеясь что он услышит в этом гуле их просьбу: «Автограф! Пожалуйста!» Берлински, нимало не смущаясь учиненным беспорядком, подписывал свой бестселлер «Дьявольская иллюзия: Атеизм и его претензии на научность»[6], причем делал это с явным удовольствием.

– Господа! – возвысил голос Лонгдейл. – Будем считать наш обмен любезностями с почтенным профессором Берлински непредвиденным отступлением от темы лекции. Продолжим, господа.

Однако происходящее уже больше напоминало неуправляемый и гневный спор, а не структурированную лекцию. Из аудитории неслись вопросы типа: «А как же быть с тем, что упоминание о всемирном потопе мы находим и в священных книгах, и в преданиях самых разных народов?» или «Чем по-вашему являются НЛО?» или «Почему последовательность сотворения Богом жизни согласно Библии совпадает с данными эволюции?»

Лонгдейл кое-как отбивался, шутил и иронизировал, его сторонники довольно агрессивно пытались заткнуть любопытствующих критиканов, и в результате через полчаса «лекция» окончательно превратилась во всеобщее препирательство.

– Господа! Господа! – Лонгдейл еще не кричал, но его охрипший голос почти срывался на крик. – Минуту внимания, леди и джентльмены! Конец этому спору и всем подобным наступит завтра, в этом же зале. Я готовлюсь сделать заявление, которое положит конец всем претензиям и всем сказкам организованной религии! Я нимало не шучу. Завтра я предложу вам – и миру – бомбу, мегатонную бомбу, нет, бомбу гигатонную, которая навсегда разрушит власть религии над умами и, более того, не оставит камня на камне от самой Церкви. Сейчас я не могу сказать, в чем эта бомба, но завтра… Завтра вы станете свидетелями того, как развеется многовековой дурман, и услышите истину, которая встряхнет мир. Кстати, я очень хотел бы видеть здесь и вас, профессор Берлински!

Тот, не отрывая глаза от книги, которую подписывал, коротко кивнул.

– Задайте им, профессор, задайте! – истошно вопила мужеподобного вида девица, потрясая сжатым кулаком.

– Я им не задам, я просто их раздавлю, – с брезгливой улыбкой бросил Лонгдейл и быстрым шагом направился за кулисы.

Берлински поднялся с кресла и невольно улыбнулся, увидев выходящую пожилую пару и услышав недоуменный вопрос мужа:

– Да, но при чем же здесь Великовский?!

Кстати, подумал Берлински, этот вопрос был совсем не лишним.

Глава 3

Секретарь в строгой темной сутане распахнул перед кардиналом дверь, и тут же, выскользнув наружу, бесшумно закрыл ее за собой, успев мельком бросить слегка удивленный взгляд на черные шелковые перчатки на руках кардинала. Могущественный генерал ордена Иисуса,[7] Адольфо Николас, стоявший у распахнутого окна главной комнаты служебного помещения на втором этаже храма Святейшего Имени Иисуса, штаб-квартиры иезуитов в Риме, подставив лицо лучам зимнего солнца – фасад храма выходил на солнечную сторону, все-таки услышал движение у двери, закрыл окно и повернулся, мягко ступая навстречу кардиналу Кшыжовскому.

– Ваше Высокопреосвященство!

– Монсиньор! Слава Иисусу Христу! – произнес кардинал.

– Во веки веков! Аминь! – ответствовал генерал иезуитов.

Прелаты церемонно обнялись. Две маленьких шапочки едва не коснулись друг друга: красная кардинальская и лиловая шапочка архиепископа.

– Прошу садиться, Ваше Высокопреосвященство, – сказал Николас, отодвигая высокий стул, стоявший напротив его генеральского кресла. Потом, обойдя стол, сел на свой «трон».

– Итак?

– Contento de verle en buen estado de salud,[8] Монсиньор, – с улыбкой, давшейся ему нелегко, произнес Кшыжовский. Он знал, что генерал-испанец любит, когда к нему обращаются на его родном языке, и хотел чуть подсластить пилюлю, которую предстояло выложить на стол. Очень горькую пилюлю.

– Тадеуш, – улыбнувшись и наклонившись вперед, обратился к кардиналу глава ордена. – Сколько лет мы знакомы? И сколько лет ты тайно состоишь в наших рядах, Ad majorem Dei gloriam[9]? Неужели ты рассчитываешь на то, что проницательность генерала иезуитов можно так легко усыпить? Что стряслось? И прошу тебя: без предисловий.

– Что ж, Монсиньор… Плохие новости из Греции. С Патмоса. Очень плохие. Врагу удалось жесточайшим образом убить двенадцать человек, судя по всему, из числа своих – и исчезнуть.

– И что же в этом плохого? Пусть бы перебили друг друга до единого. Нам ли о них плакать?

– Но есть опасность того, что в руках врага оказался «К»…[10] Ведь мы предполагали, что «К» укрыт где-то на Патмосе. А неизвестные грабители проникли в храм Пещеры и похитили икону «Святой Иоанн Богослов в молчании».

Ноздри генерала раздулись и слегка подрагивали. Опершись локтями в колени, он положил подбородок на ладони и покачал головой. Видно было, что Адольфо Николас едва сдерживается.

– «Крифиос»?! Тебе ли не знать, что будет, если правда выплывет наружу? И на что пришлось идти верным слугам Церкви, чтобы этого не произошло? О, ты знаешь, Тадеуш, конечно знаешь. Или забыл? Ну что ж. Освежить память в любом случае не помешает.

Он встал и принялся расхаживать по комнате вдоль длинного стола, заложив руки за спину.

– Страшная и опаснейшая тайна уже едва не была раскрыта и обнародована. Дважды. Что я говорю – трижды! Первый раз ее хотел поведать Urbi et Orbi[11] «народный папа», Иоанн Павел I. Чистейшей души человек. Но… Известно ведь, самая чистая вода – дистиллированная. Вот она, самая чистая, а пить бесполезно, жажды не утолит. Всюду есть грань, предел, финальная, наиглавнейшая цель. Для всех нас – это Церковь, ее непоколебимость, ее влияние.

Подойдя к одному из портретов, висящих вдоль длинной стены, он поклонился и быстро, одним движением, перекрестился.

– Генералом ордена тогда был Педро Аруппе, мой выдающийся земляк, пусть и баск, но великий христианин. Я никогда не видел, чтобы ему не удалось переубедить кого угодно, сделать своим сторонником. Но… Папа… Он был слишком популярен у «простецов». И явно искал популярности еще большей. Ты скажешь, что грешно обсуждать и тем более осуждать поступки святого – но мы-то с тобой давно не дети в Ватиканском мирке. И понимаем, что канонизирован – еще не значит свят. Так что даже таланты монсиньора Педро не помогли.

– Помогли знатоки ватиканской медицины? – с кривой усмешкой спросил кардинал.

– А кто и что выше – папа или Церковь? Тридцать три дня на троне… Ну что сказать, немного. Нам с тобой, сам понимаешь, и этого не видать. Тридцать три дня. Зато – и любовь народная, и смерть мгновенная, инфаркт, я полагаю, и скорбь вселенская, и канонизация…

– Адольфо, если уж о том речь зашла, с русским то же было? Так же, то есть? И если да, то зачем?

– С русским? Ах, с митрополитом, главой их делегации, которого на церемонии интронизации Иоанна Павла Первого, инфаркт угробил, сразу и на месте? Нет, мы здесь ни при чем совершенно. Тем более, что был митрополит Никодим[12] человеком полезным и понятливым. Таких нам не убирать, а подбирать надо.

Главный иезуит снова сел в кресло и поднял указательный палец.

– Это был раз. Потом, когда давление на папский престол по поводу Третьего секрета Фатимы возросло и извне, и изнутри, в 2000-м году мы накормили и прессу, и клир, и народ такой несусветной чушью…

– Помню, – сказал кардинал. – Якобы в предсказании речь шла о покушении на понтифика. Оно действительно произошло, только на девятнадцать лет раньше. Хороша цена такому предсказанию.

– Хороша ли, плоха ли, – генерал пожал плечами, – а многие рты мы заткнули. Твой земляк, да молится он за нас на лоне Авраамовом, поначалу тоже порывался раскрыть тайну, о которой речь. Но когда все-таки понял, что это значило бы для Церкви, для веры христианской… А тут и братья-евреи помогли, поприжали слегка, пояснили, он же с ними заигрывал, хороводы водил, старшими братьями звал…

– Адольфо! – кардинал с такой силой хлопнул ладонью по столу, что Николас вздрогнул, а Кшыжовский поморщился от боли. – Только не о нем. И не в таком тоне. Ты все-таки о святом Вселенской Церкви говоришь.

– Да мы и прежде о святых говорили, – с усмешкой заметил генерал. – Или просто кровь польская в голову бросилась?

– То, что он, как и я, был поляком, никакого значения не имеет. Но к чему ты евреев приплел, Адольфо? Они-то к нашей тайне каким боком относятся?

– Тадеуш, дорогой, удивляюсь я, как ты до высот таких добрался, до шапочки красной, до одного из высочайших мест в иерархии и Ватикана, и иезуитов, хотя о последнем не многие знают. Ведь задача с евреями – проще таблицы умножения.

– И? Ну уж сделай скидку на мое славянское тугодумие.

– Представь себе, что всплывет наша тайна, откроется. Что это для Церкви значит, объяснять не надо. Рассыплется вся веками складывавшаяся структура, как карточный домик. А помимо того? Война. Война на Ближнем Востоке, неизбежно. И для Израиля – война на выживание. Значит, в ход пойдет все, чем они там располагают. Вот тебе и Армагеддон. Кто выживет? Кто нет? Ты можешь сказать?

Кардинал потер виски руками и отрывисто кивнул.

– Ты прав, Адольфо. Об этом я, по правде говоря, не думал.

Генерал-иезуит поднял два пальца.

– Вот тебе два. Но ведь и в третий раз опасность нарисовалась. Новый папа, Бенедикт, уперся – не сдвинуть. Израиль ему не страшен, у них счеты давние, тут никаких контрдансов не было бы. Да и смерти старик не боялся. Восемьдесят семь лет, пожил. Чем напугаешь? Ну что? Чем?

– У вас всегда есть «чем», – хмуро отозвался Кшыжовский.

– У нас! – резко, звенящим голосом поправил его глава иезуитов. – Есть, всегда есть, а не было бы, кто на страже Церкви и веры стоял бы?

– Вера не есть ли правда? – тихо спросил кардинал. – Или… – Резким жестом он выставил вперед ладони в черных шелковых перчатках. – Вот: вера. А какая правда за ней стоит, мы знаем.

– Ну вот, все, как видишь не так уж сложно. Есть вера и вера, есть правда и правда. Сегодня мы свои проблемы спокойнее решать можем. Ибо впервые на папском троне – иезуит. За все века. Свой.

Хлопнув ладонями по подлокотникам кресла, он пружинисто встал.

– Так вот, Ваше Высокопреосвященство. Для поиска и, если понадобится, изъятия Крифиоса, моим указом создан специальный отряд. Не одна тройка, как прежде, а четыре. Главным всей группы остаешься ты. У каждого из четверых лидеров троек достоинства неоспоримые. Отмечены Свыше, как и ты. Стигматами, которые суть подтверждение их личной святости и святости их дела. Двое подчиненных в каждой тройке – проверенные воины: и профессионалы SAS[13] есть, и бывшие бойцы Французского Иностранного легиона. Начальникам своим преданы как псы, ведь начальники, как мы с тобой знаем – люди безусловной святости. Начальники в свою очередь, и это понятно, как псы преданы ордену. А иначе и быть не может.

Понв, что встреча или, скорее, аудиенция подошла к концу, поднялся и кардинал.

– Итак, Ваше Высокопреосвященство, говорил уже, но говорю снова, сурово и, без обид, Тадеуш, говорю в последний раз. Максимальная жесткость, если нужно – жестокость, и результат, результат, результат. Перестреляли бы твои люди тех двенадцать, когда они впервые себя обнаружили, да и утопили бы в любом канале Амстердамском – в Голландии, кажется, дело было? И тогда – одной проблемой меньше. Человеколюбие хорошо, когда мы босоногую детвору кормим и школы открываем в бразильских трущобах или в Африке. А здесь, с этим всем – ни-ка-кой жалости. Не останавливаться ни перед чем. Если невинный человек пострадает – ему Господом зачтется за невинное его страдание. И всему твоему отряду от Sodalitium Pianum[14] грехи отпускаются и прошлые, и будущие. Позаботься, чтобы каждый из них о том знал.

– Монсиньор, – кардинал коротко, формально кивнул и рукой в перчатке указал на внутреннюю дверь кабинета.

– Понял, Ваше Высокопреосвященство. Раны освежить надо. Это правильно. Через полчаса сюда ваши бойцы подойдут. Ладони освежив, перчатки не надевайте. Им раны увидеть полезно будет.

Генерал подошел к античному шкафчику у стены и распахнул его дверцы.

– Присутствием своим, Тадеуш, я тебя не отягощу: мне надо просмотреть кое-что в архиве. А в шкафчике этом есть чем и раны промыть, и для внутренней анестезии найдется. И это настоятельно советую. Заодно нервы успокоишь.

Кардинал, казалось, задумался. Поза его не изменилась ни на йоту. Потом, резко повернувшись к Николасу, он решительно кивнул и буркнул:

– Czemu nie[15]?

– Именно, именно, – засиял улыбкой генерал. – Por qu no[16]?

На сей раз улыбнулся Кшыжовский.

– Адольфо, – с показным удивлением вопросил он. – Ты знаешь и польский?

– Mi querido[17] Тадеуш, – покачал головой Николас. – Сколько лет длилось правление польского папы? Иезуит в моем положении просто не мог не выучить родной язык Его Святейшества. Из уважения. Из почтения. А кроме того… ведь папа и его Преосвященство епископ Дзивиш, самое приближенное к понтифику лицо, между собой куда чаще говорили по-польски, чем на латыни.

Последняя фраза разом стерла улыбку с лица кардинала. Генерал сразу же заметил эту резкую смену настроения и, решив не напрягать обстановку еще больше, шагнул к кардиналу и, приобняв его жестом формального прощания, произнес:

– Ваше Высокопреосвященство!

– Монсиньор, – негромко ответствовал Кшыжовский.

И Николас, которому оставалось два года до восьми десятков, выпрямившись, пружинистым энергичным шагом направился к дверям, которые беззвучно распахнулись перед ним, и так же беззвучно закрылись.

* * *

Однако, оставшись один, кардинал не направился к шкафчику. Он опустился на колени перед портретом Иоанна Павла Второго и несколько раз покаянно ударил себя кулаком в грудь.

– Святой Отче! Прости! Прости и научи, прошу, что мне делать? Что? Можем ли мы строить Церковь и Веру на лжи? На крови и убийстве? Кем и чем мы стали? Прости, прости, прости…

Потом поднялся – не без труда – и направился к шкафчику с разноцветными и разнокалиберными бутылками. Там он сразу нашел то, чем можно было промыть раны: бесхитростного дизайна бутылка водки, этикетка которой гласила «Wdka Wyborowa».

Но и коньяку плеснул себе в бокал кардинал Кшыжовский. Прав был генерал: тут и нервы вразнос, да и боль предстояла немалая. Заботлив монсиньор, скривившись, подумал кардинал. Сплошь забота – как бы дружеская. Как бы. Кшыжовский подумал, что все последние годы и он сам, и его окружение живет в мире «как бы». Как бы правды. Как бы веры. Как бы служения Богу. Или… Внезапная мысль обожгла его мозг: или «служения… как бы Богу?» Кардинал истово перекрестился, произнеся вслух:

– Защити, Господи!

И выпив залпом коньяк, тяжело опустился на стоявший рядом стул, и не мигая, смотрел на портрет канонизированного нынешним папой святого понтифика, земляка, учителя. Смотрел не отрываясь и не замечая, как по щекам его ручьем катятся слезы. Эх, Отец Святой, Ваше Святейшество, тяжеловат подарок по завещанию Вашему мне достался. Ведь в завещании своем высказал понтифик, выразив благодарность за верное служение прелату Кшыжовскому, просьбу к будущему папе: вознаградить верное служение прелата титулом кардинала-диакона – низшая из ступеней кардинальского достоинства, но при красной шапочке и – спасибо, Ваше Святейшество – навек – как на цепи при Ватикане.

Но все титулы, почет и всю роскошь, окружавшую кардинальскую его жизнь, Тадеуш Кшыжовский отдал бы за то, чтобы как прежде служить ему приходским ксендзом в городишке Белжыце, что совсем недалеко от Люблина. А ведь были еще и люблинские студенческие годы (машину времени бы, да не придумали еще) в Католическом Университете. Где впервые лицом к лицу встретился он с профессором этики и нравственного богословия, талантливым драматургом и поэтом, молодым еще – сорока, пожалуй, не было – Каролем Войтылой. И экзамен он свой на всю жизнь запомнил. «Фамилия пана студента?» – «Кшыжовский» – «Кем же пан себя видит по окончании университета нашего? Богословом, ученым?» – «Ксендзом, пан профессор, и никак иначе» – «Оно, пожалуй, при такой фамилии[18] и впрямь никак иначе». И не знал, не ведал студентик юный, что профессор, напротив него сидящий, вознесен будет до высочайших высот земных и выше, до высот небесных, став святым Католической Церкви. И став его, студентика юного, судьбою. От темных кудрей до седых волос.

Довольно скоро возведен был прелат Войтыла в епископы, став еще через несколько лет – архиепископом Краковским. Тогда-то и вызвал он бывшего студентика – не забыл! – в Краков, где предложил (а от архиепископских предложений не отказываются!) занять должность помощника при архиепископском секретаре-принципале, прелате Станиславе Дзивише.

С Войтылой и Дзивишем выехал Кшыжовский и на выборы нового папы после внезапной – очень внезапной – смерти Иоанна Павла Первого. «Ненадолго», – сказал архиепископ. – «Недельку от силы, и домой».

Несколько дней подряд из трубы дважды в день вился черный дым, означавший, что папа еще не избран. И вдруг… Огромная толпа на площади святого Петра зашевелилась, заходила волнами, загудела на всех языках, среди которых, конечно, преобладал итальянский:

– Abbiamo il Papa! У нас есть Папа! Папа!

Из трубы клубами валил белый дым. Понтифик избран. Через несколько минут он должен появиться на балконе апостольского дворца. Толпа уже хлынула туда, ожидая увидеть нового папу. Тадеуш не шел, его несло это неудержимое течение человеческих тел и душ. Он видел, как на перила балкона было выброшено бархатное знамя с папским гербом, и вскоре появился новый понтифик, подняв руки и благословляя народ. Люди падали на колени, истово крестились, отовсюду неслось:

– Abbiamo il Papa!

Но молодой прелат из Польши стоял, застыв – как жена Лота, обратившаяся в соляной столб. Ибо на балконе апостольского дворца появился, благословляя народ, не кто иной, как бывший его профессор, и уже бывший архиепископ Краковский.

* * *

С того дня и остались все три поляка в Ватикане – Дзивиш и Кшыжовский на прежних должностях, только теперь уже в роли секретарей главы Католической Церкви. Кшыжовский этой официальной должности не имел и был, скорее, техническим ассистентом Дзивиша. Сам же Дзивиш очень быстро стал самым влиятельным человеком в клокочущем от интриг папском дворе, еще с краковских времен будучи ближайшим другом папы, другом настолько близким, что даже кровать его стояла в папских покоях, на расстоянии вытянутой руки от ложа понтифика.

Эх, вашеВысокопреосвященство, пан Станислав! Будь кардинал Дзивиш сейчас не архиепископом в Кракове (по завещанию папы), а, как прежде, всего лишь секретарем-принципалом понтифика, все кровавые игры генерала иезуитов были бы пресечены немедленно. Но… ведь сам Дзивиш и «внедрил» Тадеуша в орден. «Нам (то есть, ему и папе) очень нужны там свои люди», – убеждал он Кшыжовского. Что ж, убедил.

Вот он, Ватикан, средоточие веры, приковывающий к себе умы и сердца сотен миллионов. И вот он, Ватикан, где все следят за всеми, запутавшийся в интригах настолько, что и не понять – какой там век на дворе? Порой кажется, что воскресли кровавые Борджиа – или, пожалуй, и не умирали вовсе.