Молчание Апостола Вершовский Михаил

Глава 32

DCCCXXIII a.u.c., a.d. XIV Kal. August (823-й год от основания Рима, за 14 дней до августовскиx календ)

что по Юлианскому календарю означает: 19 июля 70 г. от Р.Х.

…Конь, на котором сидел Тит (шестой за сегодняшний день) жалобно заржал и начал валиться набок. Тит успел соскочить с него, тут же сделав прыжок в сторону – чтобы не быть раздавленным. Бедное животное рухнуло, придавив зилота, который до того умудрился нырнуть под брюхо коня и вонзить свое коротенькое копье прямо в живот жеребца. Тит помотал головой: они настоящие безумцы, эти евреи. Ни малейшего понятия об искусстве войны, что они с лихвой компенсировали абсолютным бесстрашием. Размышлял он, однако, недолго: к нему с копьями наперевес уже неслись пять или шесть фанатиков. Тит, держа в каждой руке по мечу – короткий в левой, и длинный тяжелый – в правой, уже готовился встретить их и угостить по-римски, когда услышал короткое и резкое:

– Генерал!..

Обернувшись на голос, он увидел, как центурион спрыгивает со своего жеребца и подводит его к командующему, а несколько легионеров из той же центурии выстраиваются полукругом, давая возможность Титу – уже в седьмой раз – сесть на нового скакуна. Он одним прыжком оказался на спине жеребца и обвел поле битвы взглядом. Впрочем, какой битвы… Это была просто бойня. Зилоты – с красными от ярости глазами – налетали на римлян, как саранча, чтобы тут же, как саранча, раздавленная башмаком, погибнуть под безжалостным римским мечом. Доставалось и его легионерам, но им было не впервой рубиться с дикарями.

Совсем плохо было то, что он не успел остановить солдата, метнувшего пылающий факел во двор огромного храма, где тотчас же занялась солома, предназначенная для жертвенных животных. Ими – от голубей до козлов и быков – был полон храмовый двор, и сейчас они жалобно мычали, ревели и блеяли, лишенные возможности спрятаться от пламени хоть где-нибудь. Теперь величественное здание целиком было охвачено огнем.

Тит выругался. Береника ему не простит – ведь он клялся ей любой ценой спасти храм от разрушения и грабежа…

– Генерал! – снова окликнул его центурион. – Что это?!

Тит обратил взгляд в ту сторону, на которую указывал центурион. По камням Иерусалима текла темно-серая река, в которую вливались новые и новые ручейки. Эти ручейки появлялись в дверях домов, в узких промежутках между домами, возникая словно из-под земли и присоединяясь к главному потоку, который несся в сторону разрушенных римлянами Северных ворот Иерусалима. Крысы. Крысы бежали из города. Увидели это и ослепленные жаждой крови и мести еврейские мятежники. Многие, опустив оружие, мрачно смотрели на эту тревожную и одновременно отвратительную картину, очевидно гадая, что может означать сие знамение с небес.

У них что ни чих, то знамение, одернул себя Тит. Дикари, немыслимо суеверный народ.

Всё так, но и ему самому стало не по себе. Тем более, что сейчас, в эту минуту странного затишья, когда и римляне, и евреи смотрели на крысиный поток, пытаясь понять, что же все-таки происходит, Тит внезапно почувствовал, что слышит гул, который, он был уверен, звучал и до этого. Но на более низкой ноте, недоступной человеческому слуху. Однако он вот уже с полчаса если и не слышал, то телом ощущал этот нечеловеческий голос, шедший из недр подземного царства – из владений страшного бога Плутона. Сейчас этот мощный гул становился слышимым.

В то же мгновение со стороны храма донесся треск и грохот. Грохот падающих ворот, через которые тут же хлынула масса животных. Быки неслись, давя могучими ногами и коз, и людей, и тут же разворачиваясь к северу. Вслед на ними летела вся живность храмового двора, да и города, вплоть до обезумевших от страха собак. И все они стремились к Северным воротам.

Внезапно жеребец под ним дернулся, ноги его подогнулись, и Тит спрыгнул со спины коня, в полной уверенности, что и этот скакун был ранен кем-то из зилотов. Однако конь тут же выпрямился и пританцовывал на месте, стараясь сохранить равновесие. Еще один подземный толчок, и Тит, уже державшийся за узду жеребца, едва не упал наземь. Он видел, как на иерусалимские камни повалились не только перепуганные евреи, но и несколько его солдат.

Тит взлетел на спину своего скакуна и заорал:

– Трубач! Трубить отступление! Всем немедленно отступать через Северные ворота!

И, прорываясь через толпы иерусалимской черни, через копья зилотов, через ряды своих легионеров, не прекращавших ни на минуту крошить врагов мечами, покрытыми дымящейся кровью, Тит поскакал к спасительному выходу из обреченного – он это понял с абсолютной ясностью – Иерусалима.

Выбравшись наконец за стены города, он ни секунды не колебался в поисках спасительного пути. Крысиный поток, всё еще текший впереди всей остальной массы живых существ, – как животных, так и людей – направлялся вправо от ворот, на восток. Ударив жеребца пятками, Тит понесся в том же направлении, на мгновение обернувшись и дав знак легионерам следовать за ним, туда, где, может быть, существовал еще шанс на спасение.

* * *

…Крысиная река, упершись в трещину шириной чуть меньше двойного шага, резко разделилась на два рукава, потекших в разные стороны вдоль разлома. Для животных их размера препятствие было непреодолимым. Прочая живность без остановки, одним прыжком, перемахивала на другую сторону, где шанс на спасение еще был. Без всяких усилий, и даже без понукания, то же проделал и конь, на спине которого сидел командующий. Оказавшись по другую сторону разлома, Тит сразу же спрыгнул на землю, но крепкой рукой держал под уздцы дрожащего то ли от возбуждения, то ли от страха жеребца. Взгляд Тита скользнул по городской стене – в направлении Северных ворот. Из них выкатывалась огромная толпа. Поначалу командующий обеспокоился, увидев, что впереди бегут одни евреи. Но когда Тит заметил бегущих вслед за этой массой римских легионеров, то с облегчением вздохнул: его воины гнали впереди себя стадо пленных. Некоторые солдаты бежали, сгибаясь под тяжестью захваченных трофеев.

Теперь главное – успеть, подумал Тит. Он боялся, что в любое мгновение земля содрогнется снова, и непреодолимая преграда навсегда отделит обреченных на гибель – и евреев, и римлян – от успевших спастись. Он подошел к краю разлома, чтобы заглянуть, как он думал, в бездну. Однако края разлома вовсе не уходили в преисподнюю. Толщина огромного базальтового фрагмента, отколовшегося от основной плиты, была чуть более человеческого роста. Во всяком случае, плита, на которой покоился – пока покоился! – гигантский осколок, была хорошо видна. Взгляд Тита скользнул по контуру трещины. Она бежала вдоль холмов параллельно городской стене, затем, продолжаясь так же параллельно стенам, поворачивала на юг, причем такая же картина была и слева, у западной стены, и справа, там, где сейчас стоял командующий, отведший коня в сторону, чтобы пропустить толпу пленных. Насколько мог видеть Тит, город весь – за исключением юго-западной его стороны, обрывом уходящей в Геннисаретское озеро – был очерчен извилистой трещиной, которая при новом толчке могла стать непреодолимой преградой как для бегущих евреев, так и для подгонявших их солдат. Те несколько легионеров, что успели преодолеть препятствие, сейчас выстроились полукольцом, охраняя своего вождя от возможной атаки со стороны обезумевших пленников. Пару раз самые отчаянные из них бросались было к Титу, сидевшему верхом на скакуне, но тут же падали под безжалостными ударами тяжелых римских мечей.

…Будущий император, посматривая то на неподвижную пока трещину, то на бегущих к спасительному краю ее, – тому, что примыкал вплотную к холмам – не знал, какому богу из внушительного римского пантеона следует молиться, чтобы успели переправиться через разлом его преданные легионеры, однако молиться не стал. Он всем существом своим чувствовал, что римские боги не имеют никакого отношения к происходящему, а молиться еврейскому богу было бы абсурдно. Он не был евреем, хвала Юпитеру.

И в тот момент, когда последний из бегущих солдат одним прыжком преодолел отделявшее его от собратьев и вождя препятствие, раздался оглушительный гул, шедший из самых глубин земли, за которым последовала целая серия мощнейших толчков. Базальтовая плита, на которой стоял гордый Иерусалим, сначала очень медленно, а потом все быстрее стала двигаться в сторону обрыва, отвесно уходящего к глубоким водам Геннисарета. Когда вершина храма, которую не могли скрыть от взора высокие городские стены, внезапно исчезла с глаз, – рухнув вместе с частью стены вниз, в бездну – из всех глоток, еврейских и римских вырвался крик. И если римляне кричали торжествующе, хотя и с некоторым оттенком страха, то евреи издали скорбный вопль, тут же рухнув на колени, раздирая на себе одежды и посыпая головы пылью. Вопль этот был едва ли менее ужасающим, чем зрелище исчезающего с лица земли города. Менее чем через полчаса на месте, где возвышался некогда великий город, стоивший жизни сотням и тысячам бесстрашных римлян, и несметным тысячам столь же бесстрашных защитников древнего Иерушалаима, осталась лишь обнажившаяся базальтовая плита. И бесстрастные свидетели древних и новых битв, угрюмые холмы к северо-востоку от городских стен.

Тит почувстовал, что его колотит мелкая дрожь.

– Победа, генерал! – воскликнул центурион, на чьем коне сейчас восседал Тит.

– Какая же это победа, Луций… – мрачно отозвался командующий.

Глава 33

«Посему, дорогой отец, я считаю триумф в Риме не только неуместным, но и неприличным, ибо поражение еврейским бунтовщикам было нанесено не доблестью римского оружия, но гневом их собственного безжалостного бога Яхве, в чем убеждены и сами евреи. Ты можешь спросить о том и бывшего нашего противника, ныне верного нашего слугу Иосифа бен Матитьягу, который вместе с нами прибудет в Рим.

Надеюсь, что письмом этим я не оскорбил моего отца и повелителя.

Неизменно преданный,Тит Флавий Веспасиан».

Артур положил ксерокопии на стол. Долгое время они сидели молча. Эли первой нарушила молчание:

– Но ведь триумф все-таки был?

– Был. Веспасиан, хотя и разделял мнение сына о том, что славы римскому оружию иерусалимский кошмар не добавил, все же считал, что триумф позволит династии Флавиев заручиться симпатией и поддержкой населения Рима. В память о триумфе в Риме до сих пор стоит – неподалеку от Колизея – арка Тита. И стоит незыблемо. В отличие от исчезнувшего навсегда Иерусалима.

– Настоящего Иерусалима, – добавила Эли.

– Ксерокопии писем вряд ли будут доказательством того, что настоящего Иерусалима больше нет, дорогая, – хмуро заметил Артур.

– Ксерокопии – да, оригиналы – нет, – возразила она. Я ведь пересказала тебе самое главное из письма Коэна, то, что непосредственно касалось нас с тобой. Но в самом конце он пишет то же, что только что сказал ты и…

– И в чем же мы с ним оказались едины? – нетерпеливо перебил ее МакГрегор.

– В том, что ксерокопии доказательством быть не могут. Однако сделаны были эти копии с оригиналов, с пергаментных свитков, которые находятся у старого друга Коэна, амстердамского антиквара. Насколько понял Коэн, в случае крайней нужды этот друг предоставит и оригиналы.

– И в записке есть его адрес?

– В записке есть имя. Вряд ли в Амстердаме будет великое множество антикваров с фамилией… Секунду… – она заглянула в испещренную стенографическими закорючками страницу, – с фамилией Би-ело-тсер-ков-ски.

– Не думаю, что антикваров с такой фамилией будет очень много. Даже в Амстердаме, где евреев, как ты знаешь, хватает. Но, похоже, нам он пока и не понадобится – мы же не собираемся обнародовать переписку двух Флавиев…

– Ты верно заметил: переписку. Пока ты прочитал мне только письмо Тита. А Веспасиан?

– Листая ксерокопии, я по диагонали просмотрел и его письмо. Его суть я тебе только что изложил. Веспасиан, хотя и понимал нежелание сына устраивать триумф в Риме, тем не менее считал, что…

– Спасибо, Арти. Я помню. Да, письмо Тита, конечно же, документ первостепенной важности. Тем более, что в случае крайней необходимости мы, вероятно, сможем получить доступ и к оригиналу.

– Я бы сказал: в случае сверхкрайней необходимости, – хмуро поправил ее МакГрегор. – Ты ведь понимаешь, что повлекло бы за собой предъявление миру оригинала.

– И что же? Пощечина Ватикану – а с какой стати тебе их жалеть?

– Не пощечина, а нокаут. Или, скорее, смертельный удар. Но не забудь, что «черные» убийцы – это еще не весь Ватикан. И Ватикан – еще не вся католическая церковь. Но и она – лишь часть христианского мира, пусть и огромная часть. Это была бы та самая бомба, о которой мечтал твой работодатель Лонгдейл.

– То есть, – Эли с трудом сдерживалась, – ты не пошел бы на обнародование оригинала ни при каких обстоятельствах?

Артур покачал головой.

– Ни при каких. Даже оставляя в стороне тот факт, что оригинала у нас нет.

Эли удрученно кивнула.

– Понятно, Арти. Ты из тех, кто готов, следуя завету, подставить левую щеку, когда правая горит от полученной пощечины.

– Ох, далеко не всегда, дорогая. Но что я точно не готов сделать, так это взорвать и похоронить веру сотен миллионов людей. Договоримся на этом.

Он внезапно обеими ладонями обхватил ее слегка подрагивающую правую кисть.

– Эли. Мы никогда об этом не говорили. Может быть, сейчас тот самый момент, когда я могу спросить тебя…

– О чем? – блеклым, без оттенка выражения голосом отозвалась она.

– Ты… Веришь ли ты в Бога?

Брови Эли поползли вверх и она, задумавшись, на несколько секунд прикрыла глаза. Потом открыв их снова, произнесла:

– Не знаю. Думаю, что… Думаю, что нет.

– А в дьявола?

– Безусловно. В моей жизни было слишком много ситуаций, заставивших меня усомниться в существовании первого – и убедиться в существовании второго.

* * *

Лючиано, сидевший за рулем своего старенького «фиата», лихо подрулил к бордюру и ударил по тормозам, остановив машину метрах в пятидесяти от автовокзала «МетроПарк» на виа Лульо.

– Так окей, Артуро?

– Абсолютно окей, Лючиано, – ответил сидевший рядом с водителем МакГрегор.

– Тогда я в кассу! – Лючиано бодро выпрыгнул из машины и пружинистым спортивным шагом направился к зданию автовокзала.

– Арти, ты не думаешь, что это немножко перестраховка? – отозвалась Эли, полулежа на заднем сиденьи. – Ненавижу автобусы. Почему не поезд, где хоть ноги размять можно?

– Потому что, дорогая, у меня есть чувство, что на центральном вокзале в Риме, на Термини, дежурство установлено круглосуточное. И поезда с юга мониторятся плотно. Кроме того, а чего тебе расхаживать? Езды на автобусе меньше трех часов. Вздремнешь, проснешься – бон джорно, Рома!

– Но если ты считал, что автобус для нас безопасно, зачем было просить Лючиано купить билеты, заплатив его кредиткой?

– Потому, дорогая Эли, что в нашей ситуации лучше пере, чем недо. Кроме того, для Лючиано это не составляет труда. А нам – мне, во всяком случае – спокойнее.

– А, – она махнула рукой. – Как знаешь. Но по-моему, это какая-то джеймсбондовщина.

– А то, что с нами – и с людьми вокруг нас – происходило до сих пор, это по мотивам Джеймса Бонда или на манер сестер Бронте?

– Не поспоришь. На викторианскую неспешную драму это было похоже мало.

– Вот видишь.

Они замолчали, поглядывая в сторону автовокзала. Через пару минут из здания выскочил взъерошенный Лючиано, который тут же едва не бегом бросился к своей машине. Открыв левую дверцу, он рухнул на сиденье, протягивая Артуру два билета.

– Артуро, времени в обрез. Автобус отходит в десять.

МакГрегор бросил взгляд на свой «Роллекс».

– Значит, у нас есть еще восемь минут. Достаточно, чтобы рассчитаться.

С этими словами он протянул Лючиано банкноту в 500 евро. Итальянец яростно замахал руками:

– No, no, no!.. Артуро, – теперь он хитро улыбался. – У меня нет сдачи. А потому до следующего раза, окей?

– Следующий раз будет в следующий раз, – спокойно парировал Артур и положил купюру на приборную доску «фиата». B&B за три дня…

– Две ночи, – перебил его Лючиано.

– Две ночи и три дня, – поправил его МакГрегор, открывая дверцу машины. – А также билеты и роскошные завтраки, обеды и ужины. Не говоря обо всем прочем.

Он выбрался из «фиата» и открыл заднюю дверцу, выпуская Эли. Неуемный неаполитанец уже стоял рядом с ним и пытался сунуть банкноту в карман куртки Артура, но тот плотно зажимал карман рукой.

– Артуро, – умоляюще пропел Лючиано, – ну прошу тебя…

– В следующий раз, – улыбнулся МакГрегор.

– Bene! – сдался наконец синьор Барбато. – Если ты пообещаешь мне две вещи.

– Если это в пределах моих возможностей.

– Первое: ты, то есть вы, посетите Неаполь. В этом году. Не в следующем, и не через десять лет. В этом году.

– Договорились, – кивнул Артур. – Обещаю.

– И второе! – Итальянец поднял вверх два пальца. – Вы приедете ко мне, на виа Толедо, но! Не как постояльцы, а как самые дорогие гости.

– Окей, – снова кивнул Артур.

– И уже без размахивания банкнотами, ни в пять евро, ни тем более в пятьсот! – Говоря о банкнотах, Лючиано поморщился, показывая, насколько ему противна даже мысль о деньгах.

Эли шагнула к нему и, приобняв за плечи, чмокнула в небритую щеку. Итальянец расцвел, и глаза его увлажнились.

– Belissima… – было всё, что ему удалось выдавить из себя.

Артур, дав Эли отойти на шаг, тоже обнял Лючиано, но так, как обнимаются при расставании старые друзья. Они похлопали друг друга по спине, и МакГрегор объявил:

– Ну, нам пора. Эли, у нас две минуты.

И они энергичным шагом двинулись в направлении автовокзала. Уже у стеклянных дверей, ведущих внутрь и далее к посадочным платформам, Артур обернулся. Лючиано, вскинув правую руку в жесте прощания, тыльной стороной левой ладони утирал щеки. МакГрегор помахал в ответ рукой и вслед за Эли шагнул внутрь.

…Внушительных размеров автобус с табличкой Roma уже порыкивал мощным двигателем. Артур вошел первым, протягнув два билета водителю и успев обвести салон внимательным сканирующим взглядом. И тут же отступил в сторону, приглашая Эли в салон.

– Проходи подальше, дорогая, – негромко произнес он. Впрочем, она уже сориентировалась сама. Два сиденья в предпоследнем ряду словно дожидались прибытия нашей пары. Никто не сидел перед ними. Задние сиденья тоже были свободны.

Эли быстренько пристроилась у окна. Артур сел слева от нее, у прохода. Народу было немного, и после них новых пассажиров не было. У двери автобуса появился диспетчер, протянувший водителю путевой лист. Тот взглянул на часы и включил заднюю скорость, отъезжая от платформы.

– Прекрасно, Арти. Можно будет и переброситься словцом-другим, – Эли похлопала его по ноге. – Похоже, подслушивать нас некому.

Однако ни словцом, ни другим они не перебрасывались. Когда междугородний «мерседес» вырулил на скоростную трассу, Эли, положив голову на плечо спутника, спала сном праведницы.

* * *

– Синьора, синьора, подъем! – негромко скомандовал Артур, тряся Эли за плечо.

– А? – она протирала заспанные глаза. – Что? Почему мы стоим?

– Потому что уже приехали. Автовокзал «Тибуртина». Рим. Добро пожаловать в Вечный Город.

– За долгие годы моих странствий… – начала было Эли, но Артур фыркнул:

– За долгие годы…

– Ну хорошо, за все годы моих странствий по планете, в Вечном городе я все же не бывала.

– Рано или поздно, но города этого не миновать. Знаешь, как говорят…

– Знаю, – кивнула она, пробираясь по проходу к двери автобуса. – Все дороги ведут в Рим.

Такси у автовокзала было больше, чем прибывающих пассажиров. Буквально через минуту они уже сидели в новеньком «ситроене», и МакГрегор скомандовал водителю:

– Виа Филиппо Турати, 58.

– Termini, si? – отозвался тот.

– Недалеко от Термини, – уточнил Артур.

Эли наклонилась к уху спутника:

– Ты ведь старался держаться подальше от этого вокзала, разве нет?

– Наш приют все-таки располагается не на самом Термини, дорогая. А быть в пяти минутах ходьбы от вокзала может оказаться небесполезным.

На виа Турати они подошли к массивной металлической двери, справа от которой располагался домофон. Артур нажал нужную кнопку, и голос из спикера тут же отозвался:

– Si?

– Синьор и синьора Кобэм, – отчетливо проговорил Артур, подойдя вплотную к домофону.

– Третий этаж, можете подняться на лифте. Я буду ждать на лестничной площадке.

Дверной замок щелкнул, и «супруги Кобэм» прошли внутрь.

– Едем или идем? – поинтересовалась Эли.

– Решать дамам, – галантно отреагировал «виконт».

– Разомнемся! – решительно заявила его спутница.

– Тогда – после вас.

И они бодро зашагали наверх по широкой лестнице.

Хозяин их нового пристанища оказался полной противоположностью Лючиано: невысокий, плотно сбитый, курчавый и абсолютно невозмутимый человек лет сорока пяти. Они представились, пожали руки и вошли в огромную квартиру.

Указывая на двери справа, Костантино, владелец B&B, пояснил:

– Здесь наши с женой две комнаты: гостиная и спальня. Ваши апартаменты чуть дальше.

Апартаменты оказались вполне удобными. Во всяком случае, в них было всё, что нужно: туалет с душевой кабинкой, встроенные шкафы, небольшой стол, пара кресел и – что особенно порадовало Эли – две кровати, которые легко сдвигались, превращаясь в огромное царское ложе.

Костантино, продемонстрировав все технические хитрости (какой кран и в какую сторону поворачивать и т. д.), поинтересовался:

– В котором часу вам подавать завтрак?

Артур посмотрел на Эли. Та пожала плечами.

– В восемь, – сказал Артур, и добавил: – Так, дорогая?

– Да, в восемь вполне устроит.

– Понял, будет минута в минуту. Если захотите перекусить среди дня, – или даже ночью – в коридоре напротив двери ваш холодильник. Йогурты, сыр, овощи, соки. Располагайтесь, отдыхайте.

С этими словами Костантино удалился, прикрыв за собою дверь.

– Арти, Арти, Арти! – радостно пискнула Эли. – Догадайся, что нам нужно сделать?

– Нам нужно прогуляться. Есть одно место, где нам стоит побывать. Еще не вечер, и нам стоит успеть до…

– До чего, дорогой?

– До вечерней службы. А кровати мы сдвинем, уже вернувшись из города. И не надо кукситься, дорогая. Прошлой ночью мы заряжали твои батарейки с немалым усердием.

Эли, продолжая хмуриться, кивнула.

– И куда же мы направимся?

– В собор.

– Который? В Риме их, я думаю, не меньше сотни.

– Верно. Но этот особенный. Настоятель в нем – сам папа Римский.

– Собор святого Петра? Прогулка в Ватикан?

МакГрегор покачал головой.

– Нет, Эли. Этот собор – в самом Риме, не в Ватикане. Но в католической иерархии он стоит выше всех остальных храмов и соборов, нося титул Basilica maior – Великой Базилики.

– И что же это такое?

– Сан Джованни ин Латерано. Собор святого Иоанна…

– …Богослова?

– Нет, дорогая. Святого Иоанна Крестителя.

– И это недалеко?

Артур рассмеялся.

– Знаешь, по большому счету, в Риме всё недалеко. Это все-таки не Лондон. И не Нью-Йорк.

– Значит, идем пешком?

– Можно и пешком, это километра полтора-два, не больше. Но послеобеденное солнышко жарит в Риме будь здоров. Поэтому лучше на метро.

– Тогда почему не на такси?

– Потому, Эли, что в метро и на улице легче заметить того, кто упадет тебе на хвост. Кроме того, никогда не знаешь: действительно ли это таксист или очередной «охотник за головами». В чем вряд ли можно заподозрить машиниста поезда метро.

– Арти, я никогда не думала, что ты можешь быть таким параноиком!

– Тебе не знакомо выражение: «Если даже ты настоящий параноик, это не значит, что за тобой не идет охота»?

– Знакомо. В разных вариантах. Но твой достаточно точно отражает суть. Поэтому я и думала, что нашим первым шагом будет не посещение собора, пусть даже он супер-пупер-главный у вас, католиков, а все-таки вброс в Интернет информации о бесполезности охоты за тобой. По крайней мере, это должно остановить хотя бы «черных».

– Да. Принимая во внимание тот факт, что мы сейчас в их вотчине. Справедливо, Эли. Однако нам так или иначе приходилось выйти из нашей гостинички. Пока мы прогуляемся до станции метро, пометим в памяти интернет-кафе в нашей округе…

– И прикупим флешку. На 32 Гигабайта.

– Такую вместительную? Зачем?

– Я же не буду набивать тексты вручную. Я отсканирую документы, переведя их в имидж-файлы высокого разрешения. И уже потом спрячу эти сканы в своем облаке.

– Где ты их спрячешь?

Эли вздохнула.

– Виконт, мне иногда кажется, что вы шагнули в наш бренный мир прямо из Средневековья. Облако, дорогой, или проще: облачное хранилище данных. Гигантский виртуальный сервер из множества физических серверов. И залезть в свой уголок облака, где будут сложены мои файлы, я смогу из любой точки планеты. Был бы доступ в Интернет.

– Всё, всё, всё! – Артур, смеясь, замахал руками. – Хватит! Сделаем вид, что я понял. И, предваряя прочие вопросы: на обратном пути. Нам ведь так или иначе пришлось бы вернуться за документами в наш маленький римский рай.

Глава 34

Пройдя насквозь небольшой парк имени Витторио Эмануэле, они вышли прямо к станции метро, носящей имя все того же монарха.

– Арти, – поинтересовалась Эли, – я понимаю, король был достойнейшей личностью, но разве в истории Италии не было других людей, чьими именами можно было бы называть улицы, площади, парки и проспекты?

– Как? – МакГрегор скорчил удивленную физиономию. – А Гарибальди?

– Ах, да, – сокрушенно вздохнула Эли. – Как я могла забыть?

Утешило ее лишь то, что ехать им предстояло без пересадок – и выходить уже на второй станции. На станции Сан Джованни они поднялись наверх, и Эли невольно поморщилась: коктейль из горячих солнечных лучей, бензиновых паров, запахов подогретой пищи, которые неслись отовсюду – из пиццерий, разбросанных там и сям вдоль улиц, и из киосков уличных торговцев.

Артур, дождавшись зеленого света, взял Эли за руку и решительно зашагал к монументу, на который она поначалу бросила лишь беглый взгляд, озабоченно разглядывая кишащую машинами площадь в поисках «главного собора», в который они, по словам Арти, и направлялись. Однако сейчас МакГрегор вел ее, чтобы не сказать «тащил», именно к монументу.

Монах в традиционном холщовом плаще с откинутым капюшоном, стоял, разведя руки в стороны и несколько вперед. По его левую руку виднелись еще две фигуры, на уровне ног стоявшего монаха.

– Вот, – торжествующе заявил Артур, положив ладонь на ступени пьедестала.

– Что «вот»? – недоумевающе спросила Эли. – А где же собор?

– Вот оно! – торжествующе воскликнул Артур. – Я стою у ног святого Франциска, и так же, как он, воздеваю руки и, как и он, держу на ладонях святой собор, не давая ему рухнуть под тяжестью грехов тех, кто восходил на его кафедру!

Эли мгновенно развернулась на сто восемьдесят градусов, крутнувшись на своих невысоких каблучках.

– Арти, – она говорила, не поворачиваясь, – но если они привязывали памятник святому Франциску к собору, разве не стоило разместить его… кгм, чуть-чуть поближе?

МакГрегор, вопреки торжественности момента, коротко хохотнул, признавая правоту спутницы. Действительно, между памятником и собором расстояние было нешуточным, метров под триста. Вдобавок ко всему, поток машин, стекавшихся с четырех улиц и сливавшихся в одну, бурлящую и несущуюся к Порта Сан Джованни – Воротам Сан Джованни – реку, словно разрезал пространство на два нестыкующихся мира: тот, где стоял святой Франциск, и тот, где возвышался величественный собор. Артур, вздохнув, опустил руки.

– А ты просто представь, дорогая, что перед тобой нет ни толп пешеходов, ни – главное – этих рыкающих и смердящих железок на колесах…

Простояв на переходе не одну минуту в ожидании зеленого света, они все-таки перебрались на другой берег, и теперь неспешно поднимались по наклонной пешеходной дороге, ведшей к центральным дверям собора.

Подойдя ближе, они увидели, что центральные двери закрыты, как закрыта и решетка, отделявшая врата от ступеней. Но были открыты двери по обе стороны от центральных врат. Открыты были и решетчатые барьеры.

Артур, однако, не спешил проходить внутрь. Эли с любопытством наблюдала, как он перемещался по площадке – по сути, верхней ступеньке лестницы – то влево, то вправо, стыкуя указательные и большие пальцы обеих рук и глядя через этот «видоискатель» в направлении, откуда они только что пришли. Он делал шаг, снова смотрел сквозь «рамочку», бормотал «нет, нет» – и делал новый шаг, повторяя всё те же таинственные шаманские действия.

– Мы что-то ищем? – не выдержав, спросила Эли.

– Да, – ответил Артур, не отрываясь от видоискателя. И потом голосом, полным радости, повторил: Да, да, да! Искали! Нашли! Здесь, именно здесь!

Он сейчас стоял у подножия двух колонн, поддерживающих левый край портика, стоял и наводил свой «видоискатель» то на Эли, то снова в ту сторону, где воздымал руки самый, пожалуй, смиренный из всего сонма католических святых.

– Здесь, Эли. Это было именно здесь.

– Что было? – Она начинала всерьез злиться.

– Именно здесь сэр Артур, седьмой баронет МакГрегор, сделал тот таинственный снимок.

– Я догадываюсь, что речь идет о твоем дедушке. Но что же было на снимке? – недоумевающе спросила Эли. – И в чем его таинственность?

– О, в самом снимке ничего таинственного нет. Кстати, ты могла его видеть в моем кабинете – нет, видимо, скользнула взглядом и забыла. Иначе ты вспомнила бы монумент. Так вот, на фотографии именно он, памятник святому Франциску. А сам снимок сделан вот с этой самой точки.

– А таинственность? – напомнила она.

– Это воспоминания детства. Совсем-совсем раннего. Моя эйдетическая память не в состоянии идеально и до слова воспроизвести события такой давности. Но кое-что я все-таки помню. Было мне ровно три года. Дед подарил мне «Библию в изложении для детей». Я уже читал, пусть и медленно.