Пока не пробил час Глебова Ирина

24

Ни в каком страшном сне Вере не могло привидеться, что ее Анатолий – человек, которого она знает почти всю свою жизнь, – убийца! А вот оказалось… Ни за что не поверила бы она, что Анатолий способен убить и ее. Но в тот момент, когда перед глазами мелькнула его ладонь, а в голове словно полыхнула вспышка, – в тот момент она увидела его глаза и поняла: да, и это может быть… Потом наступила темнота, небытие, а очнувшись, первое, что вспомнила Вера, – как раз этот взгляд мужа. В бесповоротной решимости этого взгляда был ее приговор!

Вера сразу поняла, что она – в своей комнате, сидит на любимом стуле. Связана! Веревки стянуты очень умело: ей не больно, но шевелиться она практически не может. Повязка, прикушенная зубами, позволяет дышать, но заглушает любую попытку кричать – получается лишь тихое мычание. Она одна, шторы на окнах опущены, но в щель видно – еще день. Наверное, уже начался суд, и Анатолий, конечно, там.

Они с Анатолием познакомились, когда ему было восемь, а ей семь лет. Их отцы были троюродными братьями, причем Макаровы – коренные белопольцы. Отец Анатолия, местный помещик, разом с наследством получил множество долгов. Он продал имение, расплатился с кредиторами, а на оставшиеся деньги купил небольшую маслобойню. Через год она стала давать хороший доход, он вложил деньги в выгодные акции… В общем, Макаровы жили небогато, но достаточно обеспеченно и единственному сыну ни в чем не отказывали.

Троюродный брат Макарова-старшего жил севернее Москвы, болел легкими и решил сменить климат на более мягкий. По пути в Крым заехал в Белополье к родственникам и… остался: так понравились ему здешние места. К тому же у жены его здесь тоже оказалась родня. Он стал фабрикантом, купив на окраине свечной завод. Когда он впервые пришел в гости к Макаровым с женой и семилетней дочкой, Анатолий и Верочка только глянули друг на друга, сразу же взялись за руки и побежали играть. С тех пор они не расставались, постоянно проводя дни вместе – то в одной семье, то в другой. Не прошла их привязанность и тогда, когда пришла пора учебы. Сразу после уроков Анатолий мчался к женской гимназии – встречать Верочку. Ему настолько безразличны были насмешки ровесников, что те вскоре оставили его в покое. Да и просто все привыкли видеть этих мальчика и девочку всегда рядом. На детских любительских спектаклях, на утренниках, на катке… Их отцы не раз, посмеиваясь, говорили: «А вот возьмем и поженим их! Какая красивая пара!» Это было правдой: смуглый, темноволосый подросток и стройненькая, светлокудрая, сероглазая девочка… Шутки шутками, но однажды Анатолий и Вера заявили родителям, что хотят обручиться. И сделали это – как раз накануне отъезда Анатолия в юнкерское училище. Ему было шестнадцать, ей – на год меньше…

И вот, впервые за много лет, они оказались разлучены. Пятнадцатилетняя Вера, по сути девочка, вдруг очутилась в положении взрослой, ждущей суженого невесты. Да она и ощущала себя такой. Не без того, конечно, чтобы проказничать с подружками, с интересом выслушивать девичьи любовные секреты, ходить на водевили, танцевать на своих первых балах… Но все же она отличалась от ровесниц, хотя это и не бросалось в глаза. Каждая минута ее жизни, хотя она об этом специально и не думала, была наполнена ожиданием. Ее подружки тоже томились ожиданием, но чего-то неопределенного и кого-то неизвестного. Верочка, в отличие от них, знала, кого ждет, знала, что вся ее жизнь пройдет рядом с Анатолием Макаровым. Вот только скорее бы!

Нетерпение выливалось в письмах. Это были письма-дневники: каждодневный рассказ о том, что произошло, с кем встречалась, что читала, какую музыкальную пьесу разучивала. Но главное – о том, что тоскует и ждет… У юной невесты хватало такта не отсылать свои записи каждый день – она это делала раз в неделю. А вот Анатолий отвечал редко. Оправдываясь, он написал ей как-то: «Милая Верочка, я не любитель эпистолярного жанра, а самая натуральная муштра, которую непременно должны выносить будущие офицеры, оставляет очень мало свободного времени. Но твои письма я очень люблю получать и читать! Не бойся утомить меня «разными глупыми мелочами», как ты пишешь, – мне интересно все, что касается тебя. Я словно разговариваю с тобой. А на меня не обижайся! Вот увидимся – я не дам тебе и рта раскрыть, буду все сам рассказывать. Это совсем другое дело…»

Виделись они только на короткие пасхальные и рождественские каникулы, потому что и лето юнкера проводили в военных лагерях. А когда учение кончилось, служба забросила молодого офицера еще дальше от дома. Годы шли, их переписка стала чем-то очень привычным, и в какой-то момент Вера вдруг подумала: «А ведь и он, да и я тоже словно бы согласились, что письма заменяют нам живые ощущения: взгляды, пожатия рук, объятия… Словно можно обойтись только строчками на бумаге!» И правда, они виделись редко. Анатолий наезжал в отпуск или с оказией. Тогда, сплетая пальцы рук и глядя друг на друга, они вновь становились неразлучной парой – как в детстве и отрочестве. И понимали, что созданы друг для друга. Оказываясь вот так рядом, близко, они болтали обо всем на свете, смеялись и понимали друг друга с полуслова. И все же чего-то не хватало! А не хватало той полной откровенности и раскрепощенности, которая была в письмах. И, расставшись, Вера торопилась взяться за перо и бумагу, а Анатолий с нетерпением ждал ее посланий…

Анатолий все никак не мог позволить себе жениться. У него хорошо складывалась военная карьера, но приходилось много переезжать с места на место. Он никак не решался обречь Верочку на кочевую жизнь. Просил ее:

– Давай еще подождем! Нынешнее назначение, должно быть, уже надолго, а я, как только укреплюсь на новом месте и обживусь, – сразу приеду за тобой!

Но обжиться он не успевал, получал новое назначение… Верочка терпеливо ждала. Конечно, ей не раз приходило в голову, что Анатолий может влюбиться. В другую женщину! Ведь они были так молоды, когда решили, что свяжут свои жизни навсегда. Настоящих чувств они тогда ни знать, ни испытывать еще не могли. Хотя… Ее любовь прошла проверку временем: ей нужен только Анатолий, только с ним она хочет быть рядом. Но вот он… Но Вера ругала себя за эти мысли! Никогда никакого повода так думать о себе Анатолий не давал! И он не оттягивает их союз, просто хочет сделать как лучше. Хотя годы, конечно, идут…

Женщина вздрогнула, мгновенно вернувшись из прошлого в настоящее. Внизу легонько хлопнула дверь, раздались шаги. Они были тихими, даже осторожными, но она слышала их и, конечно же, узнала. Макаров вошел в комнату, стал на пороге. Вера ждала этого, смотрела прямо на него, стараясь поймать взгляд. Но Анатолий лишь бегло глянул на нее – убедился, что она так же беспомощна и неподвижна, – и быстро вышел. Она слышала, как он ходит в своей комнате. Невольно усмехнулась: он не пошел через ее комнату, через смежную дверь, – побоялся идти мимо связанной жены! Но, может быть, он сейчас войдет к ней? Что-то скажет, развяжет ей рот, и они поговорят?.. Когда шаги Анатолия приближались, ей верилось в это. Но потом он отходил, и на нее обрушивалось напряжение нового ожидания – вот, снова подходит, вот сейчас войдет!.. Но через некоторое время его шаги послышались в коридоре, миновали ее комнату, простучали по лестнице вниз. Вновь легонько хлопнула входная дверь…

Ушел! Вера перевела взгляд в окно: господи, уже темнеет! Она и не заметила, погрузившись в далекие воспоминания, как приблизился вечер. Куда же пошел Анатолий? И что он собирается делать? И неужели вся их жизнь теперь ничего для него не значит? Вся жизнь…

Состояние «ждущей невесты» из временного превратилось для Веры в постоянное. И как бы даже привычное. Потому она несколько растерялась, когда однажды получила от Анатолия письмо. Он писал: «… У меня немного расстроилось здоровье. Но ты не беспокойся, ничего страшного. Однако из-за этого я оставляю службу в кавалерии и перехожу в полицейский департамент. А это значит, начинаю вести оседлый образ жизни. И теперь, Верочка, наша свадьба не за горами. Последнее время я мечтаю об этом каждую минуту…» Сладко и томительно заныло сердце: неужели и правда мечтает? Перед самой собой она откровенно признавалась, что почти перестала верить в их будущий брак. Хотя для нее Анатолий оставался единственным любимым человеком. И вот: «…мечтаю об этом каждую минуту!» И ей все равно, почему эта мечта вновь вспыхнула в нем так сильно! Главное, что она есть!

Став мужем и женой, они словно вновь вернулись в детство – опять стали неразлучны. Не было детей – это печалило обоих, но еще больше привязало друг к другу. Покой и счастье… У Анатолия, правда, бывали сильные головные боли – не очень часто. Однако в такие минуты он становился словно другим человеком – злым, капризным, а иногда просто страшным. Правда, потом всегда горько раскаивался, просил у Верочки прощения. Он как-то рассказал ей, что впервые эти боли появились после поездки с тайной миссией в бурятские степи. И Вера была почти уверена, что там, в степях, Анатолия укусило какое-то жуткое и ядовитое насекомое – ведь их там видимо-невидимо: скорпионы, каракурты… Он мог этого даже не заметить, не понять, а теперь вот – мучения на всю жизнь!

Когда Вера поняла, что у Анатолия связь с Любой Савичевой, она сказала себе: «Нет, я не стану перечеркивать десятилетия нашей любви и дружбы из-за этого… недоразумения! Оно пройдет! Есть ли на свете мужчина, который хотя бы раз в жизни не сделал шаг в сторону? Он вернется на свою дорогу и никогда не узнает, что я о чем-то догадалась…» Однако невольно она стала следить за взглядами, словами, жестами мужа, чего никогда не делала раньше. И вдруг ее настиг другой удар – на этот раз по-настоящему жестокий. Анатолий влюблен в Наденьку! Сомневаться не приходилось – это было так очевидно! К счастью, очевидно только для нее – другие, похоже, ничего не замечали. Вера все еще была в растерянности от своего открытия, все не могла прийти в себя, когда Любочку Савичеву убили…

Господи, разве не приходило ей в голову: «Мне ли губить его! Ведь Любочке ничем уже не помочь…» Но Вера отчетливо понимала, что не сможет жить с такой тяжкой тайной на душе. А главное – не сможет жить с Анатолием. И самое главное, самое опасное – Наденька! Милая, наивная девочка, которая так любит своего «дядю Анатолия»! Человек, совершивший убийство, может совершить любую подлость – разве не так? Но… Ведь это не кто-нибудь, это ее муж, частица ее самой!.. Замкнутый круг, который она попыталась разорвать. А вот веревки, прикрутившие ее к стулу, похоже, разорвать не удастся… В азиатских степях ее мужа укусило какое-то ядовитое насекомое – много лет яд медленно растворялся в его крови и вот теперь наконец-то отравил! И Анатолий сам стал убийцей!

25

Катюша была ранней пташкой. На что уж Викентий Павлович привык вставать спозаранку, но малышка и его опережала. Сама натягивала на себя панталончики, платьице и даже повязывала в волосы бант – и все для того, чтоб поскорее выскочить из номера, побежать по гостиничным коридорам к своим новым друзьям! Родителям с трудом удавалось уговорить ее потерпеть с полчаса, потом все равно приходилось вставать. Люся со смехом начинала поправлять вкривь и вкось застегнутые пуговички и крючки на одежде дочери, расчесывать ей волосы и прилаживать как следует бант. А потом – открывать дверь и выпускать малышку.

Девочка считала гостиницу большим общим домом, где все ей рады. Катюша была очень общительной: с очаровательной непосредственностью она подходила к любому понравившемуся ей человеку, брала его за руку и говорила:

– Меня зовут Катя, я здесь живу с папой и мамой. А вы тоже здесь живете?

Теперь у Катюши в друзьях ходили почти все жильцы небольшой гостиницы и весь персонал – от управляющего до мальчишки-посыльного. И до того, как родители спускались в ресторан завтракать, она успевала обежать всех и поздороваться со всеми, начиная со швейцара. Нет-нет, она была воспитанной девочкой и знала, что так рано нельзя стучаться в комнаты даже к друзьям. Но если посыльного Пашку отправляли в какой-то номер с поручением, она тут же присоединялась к нему, а он по пути успевал рассказать ей все гостиничные новости. Когда Викентий и Люся спускались в ресторан, портье им тут же сообщал, где сейчас «барышня Катенька» в номере господ Потаповых, или во внутреннем дворике с болонкой Мимозой, или у кастелянши в бельевой… Родители со смехом вылавливали дочь и вели ее завтракать, если, конечно, она не успела уже с кем-нибудь перекусить.

Столик, где завтракали Петрусенко, стоял в уютной нише, у окна, затянутого плотной шторой, в стороне от других. Потому они, разговаривая вполголоса, не опасались, что их услышат. Накануне Викентий рассказал жене обо всем, что уже знал сам, и Люся все еще находилась под сильным впечатлением. Ей так не хотелось верить в виновность работника полиции – да еще такую виновность! Как только официант сервировал им стол и отошел, она сказала:

– И все же, дорогой, неужели ты совершенно уверен?

Викентий сразу понял, о чем она спрашивает. Накрыл рукой ее ладонь:

– Да, Люсенька, у меня сомнений нет. Как говорится: exceptis excipiendis – за исключением того, что должно быть исключено…

– Как это ужасно! Нет, я не сомневаюсь в твоих выводах, но все-таки… Убить двух женщин: жену и другую, тоже близкую! Викентий, а если все же этот молодой аристократ все сочинил, выгораживая себя?

– Думаешь, мне не горько от того, что придется назвать преступником полицейского? Но это так. Платон мне друг, но истина дороже.

– Amicus Plato, sed magis amica veritas, – усмехнулась Люся, повторив сказанное мужем по-латыни.

– Да-да, дорогая, истина дороже! И Юлиан Кокуль-Яснобранский, хоть и большой фантазер, на этот раз говорил правду.

* * *

Рассказывая о своих приключениях в ночь после суда, Юлик словно заново все пережил. Он так долго хранил это в себе! Тайна жгла его изнутри, просилась наружу, но кому он мог довериться? Очень хотелось открыться любимой девушке, Наденьке, ведь они оба мечтали о том, что между ними никогда никаких тайн не будет. Но Юлик уже давно не был наивным юнцом, понимал: его невеста хрупка и физически, и душевно, она может просто испугаться. И потом – ведь речь идет о ее тете, которую она оплакивает, и о дяде, которым она восторгается и который сейчас в ее глазах – трагический герой. Она может не поверить настолько, что с ужасом отшатнется от него! А ее родители? Они, без сомнения, станут на защиту семейной чести, а ему вновь достанется роль подозреваемого – теперь уже во втором убийстве…

Оставалось только молчать. И Юлику удавалось подавлять желание выговориться. Хотя, может, и не так уж успешно: не сдержался, дал понять Макарову, что не такой он простак – все знает и понимает, и может себя защитить! Наверное, не стоило этого делать, но не так просто обуздать свой авантюрный характер, свою гордость. И вот, наконец, Юлик нашел благодарного слушателя, которому мог рассказывать все без боязни, в самых мельчайших подробностях. Хотя, если быть точным, следователь сам его нашел и заставил заговорить. Но Юлик был рад: после первого страха и скованности он вдруг поверил Викентию Павловичу и видел, что тот тоже ему верит.

Юлиан и в самом деле рассказывал все так, словно вновь стоял, ухватившись рукой за кованые перила балкона, смотрел сквозь раздвинутые шторы в комнату, где разыгрывалась трагедия. Викентий Павлович не удивлялся, он хорошо знал, какие иногда запутанные, надрывные сюжеты преподносит жизнь. Только сказал Юлиану:

– У вас аналитический ум и быстрая реакция. Вы нашли единственно верное решение в той ситуации и тем самым спасли себя… Каково же вам теперь видеться с Макаровым и делать вид, что вы ни о чем не догадываетесь?

Юлик несколько смущенно засмеялся:

– Вы знаете, когда мы с ним увиделись первый раз после моего выхода из тюрьмы, – а это произошло не сразу, через несколько дней, его жену уже похоронили, – так я ему кое-что сказал…

– Вот как? – Петрусенко удивленно и осуждающе покачал головой. – Не выдержали, значит?

– Нет-нет, господин следователь! Совсем не то, что вы подумали! Я сказал: «Сочувствую вам… Такая трагедия…» Я имел в виду главную для него трагедию: то, что Надя стала моей невестой и не достанется ему, – а значит, напрасно он шел на преступления, убивал женщин. Но ведь никто не понял! И Наденька, и ее родители решили, что я выражаю соболезнования. Да и сам Анатолий Викторович именно так понял мои слова.

– Вот и хорошо, что он не догадался! Иначе бы вам, Юлиан, грозила большая опасность.

– Да ну, что бы он мне мог сделать! Я же не беззащитная женщина…

Интонация молодого человека заставила Викентия Павловича встать, обойти стол и положить руку на плечо Кокуль-Яснобранского.

– Быстро выкладывайте все! Я же вижу – не удержался, проговорился! Притом намеренно… Как мальчишка!

– А чего он! – Юлик вспыхнул, потому что сам понял, как по-детски звучат его слова. И все-таки закончил: – Ведь совсем нагло, при мне, ухаживает за моей невестой! Пользуется тем, что она его любит, как ребенок. А меня просто в расчет не берет! Вот я и дал ему понять, что со мной стоит считаться…

Юлик рассказал Викентию Павловичу, как ловко завернул он разговор на узлы и даже объяснил Наденьке, приблизительно, конечно, каким образом завязывается секретный бурятский узел. Ясно, что такого откровенного намека Макаров не мог не понять и сделал один-единственный, совершенно правильный вывод – Кокуль-Яснобранский видел и слышал всю сцену убийства им жены! Несколько минут Петрусенко задумчиво глядел на Юлиана, потом кивнул, приняв решение.

– Попробуем влезть в шкуру господина исправника… Теперь он знает, что у его преступления есть свидетель. Но Анатолий Викторович человек умный, наверняка уже все просчитал и понял, что вы, Юлиан, тоже в ловушке. А значит, будете молчать… И все-таки, такое страшное преступление – два убийства, да еще и собственной жены! Он сильно рискует… К тому же вы – соперник. А?

– Нет-нет! – решительно замотал головой Юлик. – Он наверняка уверен, что я буду молчать! А насчет Наденьки… Мне кажется, господин Макаров уже смирился с тем, что она для него недостижима. Внешне у нас с ним даже приятельские отношения… Родственные!

Викентий Павлович промолчал, не стал пускаться в рассуждения о психологии преступника, хорошо известной ему. Когда путь к чему-то вожделенному прокладывают такой кровавой ценой, – обычно идут до конца, ни перед чем не останавливаясь. И тому, кто убил уже дважды, убить в третий раз ничего не стоит… Но он только коротко вздохнул и сказал Юлиану спокойно:

– Во всяком случае, мы сейчас с вами разработаем некий план, в котором учтем то, что Макарову известно о вас как о свидетеле его преступления. Вы согласны искренне и добровольно помочь изобличить преступника?

– Согласен, – сразу же кивнул Юлик. – Думаю, что и сам уже долго не смог бы притворяться, терпеть…

– В таком случае мы с вами сейчас взбодримся и разработаем план действий!

Петрусенко открыл дверь и выглянул в коридор. Мимо как раз пробегал посыльный Пашка – верный друг его маленькой дочери. Викентий Павлович дал мальчику пятачок и что-то тихо сказал. Потом вернулся к столу, посмотрел, прищурясь, на Юлиана. Тот сидел расслабленно, слегка улыбался. «Да уж, – подумал Петрусенко, – такой груз снял со своих плеч… Переложил на мои! Впрочем, мне по должности положено».

Вошел официант из ресторана, неся на подносе чашечки дымящегося кофе. Когда оба немного отпили, Викентий Павлович задумчиво проговорил:

– Если я вас верно понял, господин Кокуль-Яснобранский, вы спрятали некий инструмент на дворе Никольской церкви? Ту самую ножовку, которую Макаров передал вам в камере?

– Да, верно. Я сунул ее под каменную плиту в недостроенном здании.

– Так-так… А много в том строении таких плит?

– Вот, честно признаться, не заметил! Но не одна, это точно… А зачем, господин Петрусенко, это нужно?

Юлик жадно смотрел на следователя, и по всему было видно, что его уже охватил азарт той игры, которая здесь затевалась. И он горит желанием стать одним из первых ее игроков. Викентий Павлович именно так и планировал, но ему было грустно: ведь молодому человеку отводилась незавидная роль приманки. Понимает ли он это? Сознательная ли у него храбрость или от незнания? Впрочем, в любом случае он обязан предупредить Юлиана об опасности. Откажется – что ж, его право…

– Скажите, Юлиан, вы часто видитесь с Макаровым?

– Почти ежедневно, у Кондратьевых. Ведь мы почти родственники!

– Это хорошо. – Викентий Павлович словно не заметил горькой иронии собеседника. – Вот вы, как я понял, ввернули в разговор намек на бурятский узел…

– Какой там намек! – Юлик засмеялся. – Я ему почти дословно пересказал то, что он говорил жене в ту ночь!

– Тем более! Сможете вы столь же открыто дать ему понять, что его ножовка спрятана в известном вам месте? И что вы готовы вернуть ее Макарову?

– Без сомнения, смогу! Именно вернуть?

– Не удивляйтесь: я хочу этого человека задержать, что называется, с поличным. Уверен, он обязательно захочет получить свой инструмент обратно. Зачем ему такая улика в чужих руках?

– Я должен буду пойти с ним?

– Да, причем, думаю, Макаров сам вам это предложит. Но, Юлиан! – Петрусенко покачал головой. – Не относитесь ко всему так легкомысленно! Макаров опасен, учтите это. Я, конечно, буду рядом, но все же…

– А мне кажется, господин Петрусенко, вы слишком драматизируете! У этого льва уже притупились клыки. Но чтобы вы не беспокоились, я буду осторожен. Когда мне завести с ним этот разговор?

Викентий Павлович быстро просчитал что-то в уме.

– Сегодня еще рано, – сказал он. – Завтра вы встретитесь?

– Почти уверен!

– В таком случае сделайте это завтра. Как только договоритесь с ним идти за ножовкой, сразу же дайте мне знать… Самому приходить ко мне, даже сюда в гостиницу, вам не следует – Макаров вполне может за вами присматривать. Надо что-то придумать…

Юлик вскинул руку, радостно щелкнул пальцами:

– Придумал! Есть здесь один славный старик, дед Богдан Лялюк, сапожник. Мы с Наденькой уже два раза навещали его, так что, если снова заглянем к нему, никаких подозрений не вызовем.

– Очень хорошо! И где живет этот дед Богдан?

– На улице Южной. Там его и бабушку Прасковью все знают… Как только я договорюсь с Макаровым – поедем с Надей навестить стариков, и я оставлю там записку для вас. А что дальше?

– Дальше уже моя забота, – сказал Петрусенко несколько жестче, чем следовало. – И вообще, Юлиан, остыньте! Да, изобличение преступника дело и правда захватывающее, интересное. Но и опасное – повторяю еще раз! Будьте сдержаннее, спокойнее. И давайте договоримся сразу: там, на месте, в этой прицерковной постройке, вы сразу же исчезнете с глаз, как только начнут разворачиваться события. В темноте это будет нетрудно сделать.

– Так это случится ночью? – Юлик удивился, потом, увидев улыбку Петрусенко, хлопнул себя по лбу. – Ну да, конечно же! Я бы тоже не пошел рыскать там на глазах у людей.

Они расстались почти друзьями, крепко пожав друг другу руки. Викентий Павлович еще посидел немного, задумчиво постукивая ногтем уже по пустой чашечке. Он думал о том, что осторожным следует быть не только Юлиану, но и ему самому. Макаров не знает, что уже изобличен, но он очень умный человек. К тому же – полицейский, а значит, имеет особое чутье. Если что-то заподозрит – может принять свои меры. Например, устроить слежку за Петрусенко… Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он как-то связал свой разговор с Юлианом, их поездку с девушкой к деду Богдану и визит туда же самого Петрусенко! Это словно прямо ему сказать: «Тебя загоняют в ловушку!» Ну уж нет! Викентий Павлович улыбнулся самому себе. Если он захочет навестить кого-то совершенно незаметно – этому никто не помешает! От любой слежки – если она будет – уйдет легко, не в первый раз!..

* * *

Официант принес десерт, и Катюша, которая уже давно разгуливала по ресторану, тут же прибежала на свое место. Люся и без того казалась озабоченной, и Викентий порадовался, что он не все рассказал ей. О том, например, что приставил следить за Кокуль-Яснобранским филера по кличке Котик. Даже если Макаров узнает об этой слежке, не встревожится. Для него не секрет, что приезжий следователь все еще подозревает Юлиана. А он, Петрусенко, таким образом узнает, что Юлиан побывал на улице Южной… И, конечно же, совершенно не обязательно Люсе знать заранее о ночной ловушке для Макарова – пусть не переживает раньше времени. Хотя этого самого времени осталось – почти ничего. Очень возможно, что все произойдет сегодня, вернее – в ночь с сегодня на завтра… И, продолжая разговор, он сказал жене:

– Я ведь, Люсенька, не просто так верю Кокуль-Яснобранскому – не из симпатии к нему. Его свидетельство, конечно, самое весомое, но для меня он лишь подтвердил то, о чем я знал и без него. Есть и другие факты. И потом, я надеюсь завтра получить из Харькова результаты экспертизы волос. Я просил провести исследования срочно. И вот тогда все точки над «i» будут расставлены окончательно! Я, конечно, подожду этого, хотя, как ты правильно заметила, уже сейчас совершенно уверен – я не ошибаюсь!

26

Бывает так: долго, медленно собирается гроза – постепенно темнеет, порывы ветра становятся все сильнее, резче, гром грохочет все ближе. Но вот, когда кажется – больше уже совершенно невозможно вынести этого ожидания, – вдруг полоснет по небу ослепительная вспышка, и хлынут на землю потоки воды… Нечто подобное происходило и с тем делом, которое вел Петрусенко. Факты нагнетались, концентрировались, но со стороны казалось, что события идут неторопливо. Но вот Викентий Павлович почувствовал: все, дальше может быть только молния – гроза! И точно: утром за завтраком он обо всем рассказал жене, а вечером в управе появился филер Котик. Он с утра был приставлен следить за Кокуль-Яснобранским и теперь докладывал Викентию Павловичу, как Юлиан провел день. Упомянул, что к обеду в дом Кондратьевых пришел исправник, господин Макаров, а вскоре после обеда молодой человек со своей барышней сели в коляску и поехали в одну городскую слободку, на улицу Южную. Посидели часок у тамошнего сапожника и вернулись…

Вскоре после доклада Викентий Павлович свернул все дела, попрощался с дежурным по управлению.

– На сегодня мой рабочий день окончен, – сказал мимоходом. – Что поделаешь: приехали жена с дочкой, теперь уж не задержишься допоздна!

Он поехал в гостиницу, поднялся к себе в номер. А полчаса спустя через служебный ход ресторанной кухни вышел коренастый мужчина в куртке и большой мягкой кепке, по виду – мастеровой, и зашагал вперевалку, не торопясь, по улице… Дважды Викентий Павлович менял извозчиков, останавливаясь в разных концах города, и только на третьем по счету приехал к улице Южной. Уже густились легкие сумерки, но он был совершенно уверен, что слежки за ним нет…

– Меня зовут Викентий Павлович, – представился он старику, открывшему дверь.

– Заходьте, барин, прошу! Юлиан казав, що вы прийдете.

Худенький, сутуловатый старик говорил весело, приветливо и двигался быстро, хотя и пришаркивал ногами. Он ввел Петрусенко в чистую комнату, заставил сесть. Это была, как понял Викентий Павлович, и жилая комната, и мастерская одновременно, потому что в одной части стоял верстак, лежали кожи разных сортов. Подобное он уже видел в доме Синцова.

– Юлиан что-то оставил для меня? – сразу спросил Викентий Павлович.

– А як же! – воскликнул дед Богдан радостно. – Цыдулку залышив, так и казав: «Для пана Викентия Павловича»!

Дед пошарил в углу, за иконой, и протянул следователю листок.

– Извините, – сказал Петрусенко. – Я сразу и прочту.

«Милостивый государь Викентий Павлович, – писал Юлиан. – Очень надеюсь, что моя записка попадет Вам в руки еще сегодня. Потому что времени мало. Мы с А. В. встретимся сегодня в час после полуночи (вернее, это будет уже завтра) и отправимся вместе в известное Вам место на поиски известной Вам вещи. Верю, что мои усилия не пропадут даром и Вы тоже окажетесь там». Дальше следовал витиеватый росчерк.

Дед, внимательно следивший за гостем, увидел, что записка прочтена, и сразу же предложил «попотчевать пана». Но Викентий Павлович, стараясь не обидеть старика, отказался.

– Очень мало времени у меня. Вот, – слегка потряс запиской, – Юлиан просит меня о важном деле, нужно торопиться…

Однако еще минут десять он посидел, послушал рассуждения деда Богдана про то, «який гарный хлопець отой Юлиан!». Оказалось, Юлиан с Надей после свадьбы намерены переселить деда и бабку в свое имение. Там они смогут делать, что сами захотят: помогать по саду или дворовому хозяйству, в доме, или сторожить, но так, чтобы не надрываться, а в свое удовольствие. Юлиан сказал: «Хватит вам, дед Богдан, орудовать ножом и шилом! Вон уже пальцы какие скрюченные, силы в них нет! Будете с бабушкой жить на покое…»

Викентий Павлович порадовался за стариков: он верил, что молодой Кокуль-Яснобранский свое обещание выполнит. Он ведь знал из следственных материалов, что этот старик единственный на суде горячо отстаивал невиновность Юлиана – без всяких, правда, к тому доказательств. Конечно, он его не выручил, да и не мог этого сделать. Но добрые, бескорыстные порывы не должны пропадать втуне. Прекрасно, когда именно так и случается…

Из осторожности Викентий Павлович все же не подъехал прямо к гостинице, прошел переулком снова к черному ходу. Нужно было серьезно подготовиться к ночной вылазке. Жаль, он не знал, как именно сумел добиться своего Юлиан, как ему удалось переиграть Макарова – опытного и осторожного! Ведь от этого во многом зависел успех «ловушки».

Только после того, как все было окончено, Викентий Павлович узнал подробности последней встречи Кокуль-Яснобранского и Макарова в доме Кондратьевых.

* * *

На следующий день после разговора Юлиана со следователем Анатолий Викторович пришел к Кондратьевым обедать. Юлик же был в доме своей невесты еще с утра. Он теперь жил неподалеку – снимал хорошую меблированную квартиру в доходном доме. Переехал туда Юлик совсем недавно – посчитал, что долгое пребывание в доме Кондратьевых в какой-то степени компрометирует Надю. Хотя уже всем известно было, что они обручены, жить под одной крышей с невестой – вызывать ненужные кривотолки. Он нашел себе квартиру, но у Кондратьевых, в домике для гостей, за ним сохранялась комната. И, говоря откровенно, он таки часто оставался там ночевать – ведь обычно засиживался около Надюши допоздна. Однако в глазах общества оставаться в доме в качестве гостя, а не жильца, считалось уже приличным…

Обед у Кондратьевых проходил попросту, без излишних церемоний, тем более что собрались только свои. Шла обычная застольная беседа – полковник всегда любил поговорить за обедом. Юлик сразу сказал себе: «Непременно найду зацепку, поверну разговор на свое…» Он еще не знал, как это сделает, но был уверен, что сумеет. Но еще раньше он сделал отличный тактический ход: в самом начале, когда они только рассаживались на свои места за столом, он сказал девушке:

– Помнишь, Наденька, когда мы были последний раз у деда Богдана, я обещал старику книгу Фенимора Купера «Последний из могикан»? Сергей Сергеевич позволил мне взять ее из своей библиотеки.

– Верно, был разговор! – подхватил полковник. – Поражаюсь: простой старик, сапожник, а какой любитель чтения!

– Да, дедушка Богдан очень любит читать приключенческие книги. Давай, Юлик, съездим к ним сегодня, мне так у них нравится!

Юлику именно того и нужно было – чтобы Надя сама предложила. Но он как будто бы с сомнением спросил:

– А у тебя нет никаких других планов на вечер?

– Ничего особенного. Поедем после обеда?

– Если ты хочешь, Наденька, то конечно…

Теперь Юлик был уверен: даже если у них с Макаровым произойдет острый, откровенный разговор, у исправника не будет никаких оснований связать этот разговор с поездкой к Лялюку…

Когда подавали горячее, Юлик наконец уловил нужную ему тему. Он потихоньку переговаривался с Надей, но незаметно прислушивался к разговору на другом конце стола. Полковник как раз говорил жене и Макарову:

– Я решил вырубить тот самый участок, у реки. Лес продам – там хороший ясень и осина. А на вырубке станет мельница…

– Может, и мне поработать у вас лесорубом? – вклинился в разговор Юлик. – Поразмяться, вспомнить молодость!

– А тебе разве приходилось рубить лес? – удивилась Надя и захлопала в ладоши. – Ой, Юлик, расскажи!

– Да, дорогая, – он засмеялся. – Чем я только не занимался в своей жизни! Рубил, да только это был не простой лес – тайга!

Ираида Артемьевна, точно как дочка, хлопнула в ладоши:

– Неужели вы были в тайге, Юлик? Это ведь так далеко!

– Три года назад один мой товарищ, тоже студент, предложил поехать с экспедицией военных топографов. Экспедиция готовилась из Санкт-Петербурга. Я тоже был как раз там – проездом. Вот и поехал – в Зейскую долину.

– Где это, Юлик?

– В краю эвенков, Наденька. Красивейшие места – лиственная тайга, хребты, озера, распадки… Вот как-то однажды нужно было переправиться через речку Зею в широком и бурном месте. Мы делали два больших плота, чтоб самим переплыть, перевезти лошадей и снаряжение. Валили лиственницы, а это очень прочное дерево, топор от него отскакивает. Только пила может взять, да и то не всякая.

– Очень большая?

– Нет, не обязательно. – Юлик улыбнулся Наденьке и перевел взгляд на Макарова. – У меня была маленькая пила, но очень острая… Я сохранил ее – на память…

Макаров молчал, промокал губы салфеткой, на лице его застыло выражение вежливого любопытства. В это время Надя восторженно воскликнула:

– Бог мой, Юлик! Как мало я еще тебя знаю! Ты такой необыкновенный!

И в этот момент глаза Макарова сверкнули… Юлик не успел понять, что это за блеск, – исправник быстро опустил голову, прикрыл веки. И неясно было, на что он среагировал: на намек, который он не мог не понять, или на Надино восклицание? А может быть, на то и другое одновременно?

Перед десертом решили сделать небольшой перерыв. «Вот сейчас…» – только успел подумать Юлик, как Макаров, вставая, обратился к нему:

– Вы ведь курите, Юлиан? Составьте мне компанию! – И указал рукой на веранду, выходящую в сад.

– С удовольствием. – Юлик достал портсигар, кивнул Наденьке. – Не скучай, дорогая! – и пошел следом за Макаровым.

Девушка смотрела им вслед веселыми, счастливыми глазами. Наконец-то у двух людей, которых она так любит, налаживаются отношения! Впервые за все время дядя Анатолий обратился к Юлику как к другу и даже как к родственнику! Там, в саду, они, наверное, поговорят откровенно, решат все свои недоразумения! Не нужно им мешать, пусть побудут наедине…

Деревянные ступеньки веранды вели в сад. Макаров молча спустился и направился по песчаной дорожке к пруду. Он невольно вспомнил, каким был этот сад в тот вечер, когда здесь был бал… Кажется – как давно! А ведь и месяца не прошло! Теперь здесь тихо, не играет музыка, не слышно веселых голосов. Но казарки все так же плавают по пруду…

Юлик шел следом за Макаровым, чуть приотстав, и тоже молчал. Решил не торопиться, не начинать разговора первым. Наконец Анатолий Викторович остановился, протянул раскрытый портсигар. Юлик покачал головой и достал папироску из своего. Оба закурили.

– Значит, вы не побоялись ухаживать за Надей и даже обручиться с ней, хотя все слышали и знаете? – Макаров произнес это вот так сразу, в лоб.

Юлик пожал плечами:

– Я не специально, так получилось. Но учтите: я не оправдываюсь, просто отвечаю на ваш вопрос. Нет, я вас не боюсь.

– Почему же?

В голосе Макарова послышалась жесткая усмешка. Он сделал глубокую затяжку, не отводя взгляда от Юлика. Но молодой человек не смутился. Махнул рукой почти весело:

– Вы же человек умный! Это только дурак лезет напролом, умный же, если что-то не получается, пожимает плечами и отступает в сторону.

– Что же у меня не получилось?

– Ну я же все слышал! И если правильно понял, то одну женщину вы убили случайно, а вторую – вынужденно. Все, инцидент исчерпан. Не станете же вы убивать Надю из-за того, что она досталась не вам? Не поверю! Вы же не маньяк – нормальный человек, жертва обстоятельств.

– Что ж, спасибо… – Макаров, казалось, был удивлен. После небольшой паузы усмехнулся: – Надя, конечно же, в безопасности. А вы сами? За себя не боитесь? И свидетель, и соперник?

– Насчет соперника… Думаю, вы с этим уже смирились. Так ведь и особых надежд не питали, верно? Просто мечтали…

Макаров молчал, разглядывая собеседника сквозь жесткий прищур. Юлик изо всех сил старался изображать веселость, скрыть колотившую его дрожь. Он очень боялся, что у него дрогнет голос или застучат зубы. Но тут Макаров резко сменил тему разговора:

– Значит, говорите, ножовку вы где-то припрятали?

– Разве я говорил?

– Ваш намек был настолько прозрачен… Значит, она вам не пригодилась? В таком случае почему бы вам не вернуть ее мне?

– А почему не пригодилась – вы не спрашиваете? Хотите, расскажу?

Макаров поморщился:

– Не надо! Я приблизительно представляю, а подробности меня уже не интересуют… Не уходите от ответа! Каким образом я получу назад свою вещь?

Теперь уже Юлик выдерживал паузу, делая глубокую затяжку, картинно выпуская дым вверх… Потом неопределенно помахал в воздухе рукой:

– Ну нет! Я хочу сохранить ее у себя. Это будет гарантией моей безопасности. Я ведь понимаю, как зыбко мое положение. А вдруг этот следователь из Харькова вас прижмет? Вы ведь тогда сразу мною прикроетесь, как щитом! Так ведь, Анатолий Викторович? Ведь постараетесь выставить меня убийцей?

– Глупо, Юлиан! – Макаров покачал головой, словно взрослый, упрекающий несмышленого малыша. – Каким образом какая-то пилочка поможет вам обвинить меня? На ней нет никаких моих личных знаков. Да такой инструмент можно найти в каждой лавке.

– Э-э, нет, господин Макаров, и вы это хорошо знаете! Я специально обошел все магазинчики и мастерские, где продается инструмент. Ножовки есть, это верно, но гораздо больших размеров. Такой аккуратной штучки, которую можно спрятать под мундир, я нигде не встретил. Вы ее где-то специально приобрели – для меня?

Макаров не ответил, задумчиво разглядывая Юлиана. И тогда молодой человек добавил нагловато:

– Ну что, переиграл я вас?

Его собеседник щелчком отбросил окурок в ближайшую клумбу:

– Будем считать – ничья. Пока. А гарантия вашей безопасности в том, что никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не заподозрит в этих убийствах меня. Только в этом случае мне просто необходимо будет, чтобы и вы оставались вне подозрений… Вы умный человек, поразмышляйте над этим. Трех минут хватит?

– Вполне!

После долгой паузы Юлик нервно засмеялся:

– Похоже, вы правы! И что будем делать?

– Где ножовка?

– Я спрятал ее… когда возвращался. На церковном дворе.

– Где именно?

– Не-ет… – Юлик покачал головой. – Один вы ее не найдете. Я и сам помню приблизительно, знаете ли – торопился, волновался все-таки! Наверное, мне нужно пойти с вами, показать… Как вы думаете?

Макаров думал совершенно определенно: «На ловца и зверь бежит! Вот там-то, дурачина, я с тобой и рассчитаюсь. За все!» Но на лице его эти мысли не отразились. Он просто кивнул головой:

– Видимо, так и придется сделать. Пойдем туда сегодня ночью.

– Ночью? – воскликнул Юлик испуганно. И испугался по-настоящему: не переиграл ли свой испуг!

Но Макаров, похоже, принял все за чистую монету. Похлопал его по плечу:

– Не днем же, на виду у всех, нам с вами там шарить по углам?

«Почти то же самое я сам сказал следователю», – подумал Юлик и согласно кивнул головой:

– Да, верно… Но почему сегодня? Так сразу!

– Не празднуйте труса, молодой человек! Чем быстрее, тем лучше! Мой дом, как я понимаю, вам хорошо известен. Жду вас в час ночи. Кстати, она обещает быть лунной, попомните мое слово… Никольская церковь недалеко, вместе туда и пойдем.

Когда они возвращались через сад к дому, Макаров вдруг спросил:

– Значит, вы бывали где-то в Якутском крае?

– Пришлось, – ответил Юлик. – Не все же вам по окраинам империи путешествовать. А эвенкийский чум и бурятская юрта не слишком отличаются…

Он не сумел сдержать иронии, она прорвалась сама, как реакция на долго сдерживаемое напряжение. Однако в дом, к десерту, они вернулись почти друзьями. Во всяком случае – сообщниками.

27

Маленькая Катюша давно уже спала, когда Викентий Павлович стал собираться в ночной поход. Он одевался так же, как и на прогулку к деду Богдану: куртка, кепи, только вместо сапог надел легкие спортивные туфли. Под курткой, на специальном ремне, незаметно разместился многозарядный револьвер. Барабан был полон – Петрусенко вполне допускал, что придется стрелять. Хотя ему бы очень хотелось этого избежать.

Люся стояла рядом, не вмешиваясь в сборы, но тревоги скрыть не могла.

– И все же, Викентий, я не понимаю: почему тебе не взять подмогу?

– Видишь ли, Люсенька, я буду задерживать не просто преступника – он полицейский, и более того – начальник полиции. Не хочу унижать его как человека, привлекая к его аресту его же подчиненных. Ничего не могу поделать – жаль мне Макарова!

– Но ведь он, если поймет, что загнан в тупик, может быть очень опасен! Ты же знаешь: зверь, загнанный в угол, начинает огрызаться! Викентий, ты мог бы не брать полицейских – попросить солдат из местного гарнизона!

– Это уже будет целая облава. Зачем? И Макаров один, и я один. Мы оба офицеры, почти ровесники – силы равны. А на моей стороне еще и эффект неожиданности и чувство, что я представляю закон… Да, Люсенька, ведь будет еще там и Кокуль-Яснобранский! Вот и подмога!

– Да будет ли от него прок?

– Конечно! Он не трус и физически крепок. А главное, он заранее знает, что будет: то есть – предупрежден. А кто предупрежден – сама знаешь…

– Тот вооружен, – закончила фразу Люся. – Ах, Викентий, иногда твоя латынь так меня раздражает!

Петрусенко засмеялся и обнял жену.

– Нет, дорогая! Это не латынь тебя раздражает – ты просто боишься за меня. Но тут я ничего не могу поделать: как бы я ни разуверял тебя, ты все равно будешь бояться, переживать, пока я не вернусь живым-здоровым.

– Викеша, родной, пообещай…

– Да, я обещаю тебе, что буду осторожен и осмотрителен. – Он на мгновение вдохнул запах ее волос. – Ну, мне пора…

Людмила обняла мужа, легонько прикоснулась губами к его губам:

– С Богом!

И перекрестила.

…Не было еще и половины двенадцатого, когда Викентий Павлович оказался у Никольской церкви. Он не мог исключить, что и Макаров захочет заранее произвести рекогносцировку местности, потому подошел к храму со стороны городского сквера и долго стоял в тени деревьев, близко подступавших к ограде. Все было тихо, спокойно. Светила яркая луна, хорошо просматривалось церковное подворье и то недостроенное здание, о котором говорил Юлиан. Петрусенко не стал искать лаз, просто перемахнул через ограду и, прижимаясь к стене храма, проскользнул в то самое здание.

Здесь было темнее, чем на улице, но лунный свет все же проникал сквозь оконные проемы. Через минуту глаза привыкли, и Петрусенко уже мог как следует осмотреться. Тут планировалось несколько помещений, между ними уже были частично воздвигнуты стены.

– Отлично, – тихонько шептал Викентий Павлович, пробираясь между перегородками. – Есть где спрятаться! Сейчас найду местечко поудобнее…

Вскоре он пристроился в темной нише за кирпичной кладкой, откуда прекрасно просматривался дверной проем и два оконных провала. Удобно прислонился к стене и замер, готовясь к долгому ожиданию. Он умел делать это терпеливо, бесшумно, неподвижно…

Как может «медленно тянуться время»? Викентий Павлович этого не знал. Он умел управлять ходом времени так, как это было нужно ему. Вот и теперь: он не вслушивался напряженно в тишину, не всматривался в движение ночных теней. Был уверен – в нужный момент слух и зрение сами отреагируют. Сам же он отрешенно думал о своих мальчиках – о племяннике и сыне. Как они там, в степи, у скифского кургана? Это, конечно же, очень интересно! Наверное, загорели, окрепли. Археологические раскопки – это нелегкий физический труд, да еще лагерь у них спартанский: все делают сами. Прекрасно, все это пойдет только на пользу!.. Он представил Митю – высокого, стройного юношу, темноволосого и кареглазого, и Сашу – десятилетнего сынишку. Тот совсем другой: с наивным взглядом серых глаз, светловолосый – густая волнистая шевелюра на солнце чуть отливает медью. Это ему наследство от Люси… Он представил мальчиков обнаженными по пояс, запыленными. Они стоят на коленях в лабиринте земляных траншей, что-то осторожно раскапывают руками, увлеченно рассматривают находки…

Негромкий стук, легкий скрежет, шаги… Петрусенко услышал эти звуки еще издалека. Стал удобнее, прочнее, спиной плотно прижался к кирпичной кладке. Итак, все идет по плану…

Кто-то споткнулся, раздраженно выдохнул: