Пока не пробил час Глебова Ирина

28

Два дня Викентию Павловичу было очень худо. Он то приходил в себя, то снова терял сознание, а иногда ему специально кололи морфий, чтобы он спал и не чувствовал боли. Ему сделали операцию – удалили пулю. Но рана начала гноиться, пришлось оперировать еще раз, чистить, промывать… Когда он приходил в себя, рядом всегда видел жену. Он улыбался ей, шутил:

– Как тебе роль сиделки?

– При твоей работе мне нужно было к ней заранее готовиться!

– Знала бы, что выйдешь замуж за полицейского, кончала бы медицинские курсы, а не филологические.

– Ничего, – отвечала Люся. – Я на практике все познаю.

Другой раз, просыпаясь, он спрашивал:

– Ты хоть отдыхаешь?

– Не беспокойся, дорогой! Для нас с Катюшей главное, чтобы ты поправлялся.

Только на третий день Викентий Павлович по-настоящему пришел в себя. Боль была, но она уже не мучила, а как бы напоминала, что с ним не все в порядке. Температура спала, вернулась бодрость, и ему даже показалось, что он может встать. Но Люся стала упрашивать его не делать это без разрешения врача.

– Подожди немного, что за спешка такая! Викентий, вдруг рана откроется! Подожди, скоро придет доктор!

В эту же минуту дверь открылась, и вошел доктор. Однако это был вовсе не лечащий врач, а доктор Бероев. Увидев позу Петрусенко – полусидящего, готового вот-вот спустить ноги на пол, – он засмеялся:

– Здравствуйте, дорогой Викентий Павлович! Вижу, вы уже готовы бегать!

Он поцеловал руку Люсе и присел на кровать.

– Вы намекаете на то, что я и в самом деле уже могу встать? – спросил Петрусенко.

– Полагаю, что можете. И даже можете пройтись – до двери и обратно. Для первого раза хватит.

– А когда окончательно смогу считать себя здоровым?

– Думаю, дня через два. Должен сказать, что вы счастливчик! Рана могла быть значительно хуже, вы легко отделались.

– Вы в курсе дела?

– Да, – кивнул Бероев. – Я был при вашей операции, ассистировал. Пуля этого мерзавца пробила вам латеральную широкую мышцу бедра и задела сухожилие четырехглавой мышцы. – Говоря это, Бероев живо и очень наглядно показывал расположение мышц на своей правой ноге. – Но главное – пуля не раздробила берцовую кость, иначе операция была бы намного сложнее, а потом – долгие дни с шиной на ноге.

– Совсем не задела? – спросил Петрусенко.

– Слегка чиркнула по ней, и все.

– Значит, все пройдет бесследно?

– Бесследно не проходит ни одна рана, – покачал головой доктор. – Какое-то время будете хромать, будут периодически возвращаться боли…

– В дождливую погоду!

– Шутки шутками, но годик-два при переменах погоды вы и правда будете ощущать свою рану. Очень советую подлечиться на каком-нибудь хорошем бальнеологическом курорте.

– О, Люсенька, видишь, как все удачно складывается! Съездим вместе куда-нибудь на воды, может, даже за границу!

– Похоже, мой милый муж, тебя только таким образом и можно заставить выбраться за границу с женой и детьми. – Люся поднялась. – Я, пожалуй, пойду, поищу дочку. А то она у меня стала такой самостоятельной! Вы ведь еще посидите, доктор?

Бероев кивнул:

– Мы еще поговорим с Викентием Павловичем.

После того как за Людмилой закрылась дверь, Бероев, оживленно блестя глазами, принялся рассказывать:

– Из Харькова на ваше имя пришел пакет, еще позавчера. Вы были в плохом состоянии, без сознания, а там было указано: «Результаты экспертизы. Срочно». Пристав пришел ко мне, и мы с ним взяли на себя смелость, вскрыли его.

– И правильно сделали. – Викентий Павлович подбодрил доктора, видя, что тот испытывает некоторое смущение. Попутно Петрусенко с внутренней усмешкой подумал, что Бероев, видимо, считает, что при женщинах говорить о делах неудобно. Знал бы он, что Люся всегда в курсе всех его дел!

– Догадываетесь, что там?

– Сравнительные результаты волос.

– Да! И вы оказались правы: в руке убитой Савичевой были именно волосы исправника Макарова… Покойного…

Викентий Павлович вздохнул, осторожно переложил больную ногу.

– Вы знаете, доктор, – сказал он задумчиво. – Какими бы неоспоримыми ни были доказательства вины человека, всегда найдутся люди, которые станут их опровергать. А в теперешнем случае – тем более. Ведь Макаров был здесь человеком очень уважаемым, пользовался всеобщим доверием, тем более такую должность исполнял! Поверить в то, что именно он совершил два таких страшных преступления, и особенно – убийство жены! – нет, это непросто. Ведь главные свидетели – человек, которого тоже обвиняли именно в этом преступлении, да приезжий следователь… Вот потому-то, уже точно зная, что убийца – Макаров, я все равно с нетерпением ожидал результата сравнительного анализа волос. Научные доказательства никто не оспорит! Они бесстрастны и безошибочны.

– Это верно, – согласился доктор Бероев. – Но, к сожалению, иногда даже наука бессильна перед умным и изобретательным преступником, к тому же – тоже вооруженным научными знаниями.

– Это вы о лондонском убийстве актрисы Криппен? – догадался Петрусенко.

– Да. Ведь до чего додумался, негодяй! Не только голову отделил и спрятал, но извлек из тела все кости и тоже их спрятал или уничтожил! Кожный покров снял, удалил все половые органы! Скажу, как хирург: титаническая работа – и доступна только тому, кто хорошо знает анатомию.

– Врачу, например, кем и является муж актрисы – доктор Криппен.

– Вот именно! И теперь невозможно определить, чье это тело. Даже такой великолепный специалист, как Огастес Джозеф Пеппер, не в силах этого сделать! А ведь он – главный патологоанатом английского министерства внутренних дел!

– Да, я тоже о нем слыхал, – кивнул Викентий Павлович. – Лет восемь или девять назад он прославился именно как судебный медик. Если не ошибаюсь, тогда тоже невероятно трудно было определить жертву – тело пролежало в заполненной водой могиле три года. Но доктор Пеппер не только точно выяснил личность девушки, но и определил, что она была именно убита.

– Я помню это дело! Но сейчас он уже бьется почти две недели, но пока безрезультатно.

– А я читал, что якобы доктор Пеппер нашел клочок кожи, а на нем – следы операционного шрама. Не поможет ли это ему?

– Ну, если он сумеет по этому клочку доказать личность убитой – останется навсегда в истории медицины! Он даже взял себе в помощь своего ученика, доктора Спилсбери.

– Нет, это имя мне незнакомо, – пожал плечами Викентий Павлович. – А вообще, это лондонское убийство как будто перекликается с нашим: муж убивает жену. Но наше уже раскрыто и доказано, а там – кто знает… В самом ли деле убитая – актриса Кора Криппен? В самом ли деле убийца – ее муж? Хотя сам факт его побега красноречив.

– А-а, дорогой господин Петрусенко, так вы не знаете последних новостей? Уже обнаружены доктор Криппен и его любовница-секретарша! Причем в таком романтическом виде!

Бероев радостно потирал руки: у него был вид первооткрывателя.

– Нет, я ничего не знаю! Наверное, это произошло в последние дни?

– Буквально вчера печатали все газеты. Британский пассажирский пароход «Монтроуз» идет в Канаду. По пути, в Антверпене, на борт поднимается пожилой англичанин с сыном-подростком. Капитану бросаются в глаза какие-то странно женоподобные манеры подростка. Он принялся за ними наблюдать: отец с сыном показались ему скорее похожими на влюбленных. Он по телеграфу передал свои подозрения, и сейчас за «Монтроузом» на другом пароходе гонятся два сотрудника Скотленд-Ярда!

– Хороша история! Я думаю – если это и вправду Криппен, английские коллеги его не упустят. А вот доказать его виновность будет потруднее…

Когда доктор Бероев ушел, Викентий Павлович все же встал и прошелся к двери. «Прошелся» – сильно сказано! Едва он ступал на больную ногу, ее, как грозовым разрядом, пронзало болью. К тому же она еще не разгибалась как следует, оставалась полусогнутой. Но Викентий Павлович очень надеялся на обещание доктора Бероева – со временем все пройдет, все наладится. Несколько обратных шагов – до кровати – он прошел, сжав зубы, но стараясь не щадить ногу. И почувствовал прилив радостной уверенности: через несколько дней он будет ходить… почти нормально!

В этот день его навестил еще и пристав. Рассказал, что тело исправника Макарова по распоряжению начальства уже отправлено в губернское управление полиции. Он сам написал короткий рапорт, в котором отметил, что господин следователь Петрусенко сам составит подробный отчет, как только поправится.

Юлиан Кокуль-Яснобранский пришел к нему на следующий день.

– О, наконец-то мой спаситель навестил меня! – встретил его радостным возгласом Викентий Павлович. И тут же добавил: – Небось раньше врачи не пускали?

– Верно, не пускали! – Юлик счастливо улыбался. – Я вижу, вы быстро поправляетесь? Отлично! А то, когда я вас привез, да и на следующий день вы были просто между жизнью и смерью. А вот насчет того, кто чей спаситель, – это еще неизвестно! Скорее – вы мой!

– Если вы говорите о душе, – Викентий Павлович с улыбкой посмотрел на молодого человека, – то да, может быть, я и помог вам. А вот в прямом, физическом смысле… Мне ведь врачи сказали: если бы ваш спутник не перетянул так профессионально ногу выше раны и не остановил тем самым кровь – истекли бы вы, дорогой господин Петрусенко, кровью еще до того, как прибыли сюда. И мы, может быть, даже не смогли бы вам помочь… Вот что сказали мне доктора! Так что спасибо вам, Юлиан! Что я могу еще сказать?

Викентий Павлович медленно, осторожно спустил ноги с кровати.

– Ну-ка, Юлиан, подставьте плечо. Не бойтесь, не повисну на вас так, как давеча – всей тяжестью!

– А я и не боюсь… А разве вам уже можно ходить?

– Полагаю, что можно. Вы ведь курите? Здесь близко веранда с креслами – посидим там, подымим.

Когда они уже сидели на веранде и Петрусенко, раскурив трубку, молча следил за колечками дыма, Юлиан нерешительно спросил:

– Викентий Павлович, скажите, вы уже писали подробно обо всем, что произошло? Я имею в виду – доклад или рапорт… не знаю, как это у вас называется.

– Нет, дорогой, еще не писал. Отчет в губернское управление отослал здешний пристав, но там – только о вине Макарова и его самоубийстве. Коротко, без подробностей – да пристав подробностей пока и не знает. Так что подробный доклад мне еще только предстоит.

Он замолчал, пытливо посматривая на Кокуль-Яснобранского: молодой человек явно хотел его о чем-то попросить. Не решался. А Викентий Павлович почти что уже догадался – о чем именно. И спросил первый:

– Как чувствует себя ваша невеста? И ее семья? Тяжело им пришлось?

– Вы даже не представляете, насколько! – воскликнул Юлик. – Ведь они так любили его… Макарова. То, что он покончил с собой, – это для Кондратьевых спасение. Можно сказать, отвел позор от семьи. Город просто гудит от возбуждения…

– Представляю! – вставил Петрусенко.

– Но Кондратьевым больше сочувствуют, чем злословят. А вот теперь… Викентий Павлович! Нужно ли им новое потрясение? Особенно Наденьке! Ведь многие воспримут это именно как позор! А она замучает себя несуществующей виной, решит, что ее тетя погибла из-за нее!

– Успокойтесь, Юлиан. Никто ничего не узнает. Ведь только вам и мне известно о чувствах Макарова к девушке… Как я понимаю, она сама об этом не догадывалась?

– Ни сном ни духом! Любила его, как ребенок!

– Пусть так и останется. К его преступлению и к его смерти ничего не убавит и не прибавит то, что он был влюблен в вашу невесту. Я не упомяну об этом в докладе ни слова. Исправник Макаров убил любовницу, а потом и жену, которая обо всем знала и грозила ему разоблачением…

– Вы благородный человек, господин Петрусенко, честное слово! Вы еще раз спасаете меня – и Наденьку!

– А я рад, что в вас, Юлиан, это семейство нашло такую опору. Да я и сам почувствовал, что на вас можно опереться в трудную минуту! – пошутил он.

В этот момент дверь веранды распахнулась, и вбежала маленькая девочка в розовом платье в горошек, с бантом в светлых кудряшках:

– Папочка, вот ты где!

Она подбежала к отцу, но не ткнулась ему в колени, а осторожно погладила ладошкой забинтованную ногу. Сама же с откровенным любопытством уставилась на Юлиана. Викентий Павлович коснулся губами ее волос, сказал:

– Это моя дочь, Катюша. А этого молодого человека зовут…

– Юлик, – опередил тот и сам протянул девочке руки. Она тут же с удовольствием взгромоздилась ему на колени.

– Так это вы моего папу спасли? – спросила она, обхватывая руками его шею. – Я знаю, мне мама рассказывала.

Юлик смущенно заулыбался, и Викентий Павлович тут же пришел ему на помощь:

– Катюша, ты почему одна? А где мама? Она пошла тебя искать – каждый час этим занимается!

– Значит, еще не нашла, – с серьезным видом ответила девочка. Но тут же спрыгнула на пол. – Пойду сама ее поищу!

Она убежала, а Юлик покачал головой, улыбаясь ей вслед.

– Какая чудесная малышка! Знаете, Викентий Павлович, если у нас с Наденькой будут дочери, надеюсь, они будут такие же хорошенькие… Мы ведь решили уже больше не откладывать свадьбу. Так получилось, что эта вторая трагедия в семье как бы перекрыла первую… Через месяц мы с Надей обвенчаемся – скромно, без огласки. Но моя матушка непременно приедет!

Вскоре на веранде вновь появилась Катюша, теперь уже ведя за руку Люсю. Викентий Павлович познакомил жену с Юлианом, а вскоре молодой человек распрощался. Уходя, попросил Викентия Павловича:

– Сообщите, когда будете уезжать, – мы с Надей придем проводить…

После этого Викентий Павлович еще два дня принимал посетителей. А их было много: все, кто хоть слегка был с ним знаком, навестили его. Петрусенко отлично видел, что каждого мучает любопытство и желание узнать обо всем из первых рук. Но люди были воспитанные, сдерживались. Даже Наина Семеновна Панина не решилась расспрашивать его напрямую, только обиняками.

– Вы, дорогой Викентий Павлович, оторваны от мировых сенсаций, наверное, и не знаете, что уже вот-вот арестуют убийцу Криппена!

– Почему же не знаю? Он плывет на «Монтроузе» в Канаду, за ним мчится погоня. Непременно арестуют!

– Да, его и его любовницу, эту Ли Нив! Каковы артисты: нарядились в отца и сына, думали улизнуть! Но полицию не проведешь, мы тоже это знаем!

– Благодарю вас, госпожа Панина!

– А ведь как похоже это лондонское убийство на наше, не так ли, господин Петрусенко? Муж убивает жену…

– Но Криппен хоть любовницу не убивал!

– Ну и что! – Панина иронии не заметила. – Может, он ее через некоторое время тоже убил бы…

Издатель Селецкий попросил у господина Петрусенко интервью для своей газеты. Викентий Павлович не отказал, ответил на все вопросы – настолько подробно, насколько захотел сам.

Одним из тех, кто навестил Викентия Павловича, был цирюльник Мендель Кац.

– Весь город, – вместо приветствия провозгласил он, – восхищается вами и негодует на того мерзавца! – Он покачал головой, словно недоумевая. – Ведь когда вы, господин Петрусенко, у меня в парикмахерской взяли тот клок волос, я сразу понял: подозреваете нашего исправника. Ох, как трудно было поверить! Ведь он тоже был моим постоянным клиентом – воспитанный человек, сдержанный. Но я сам себе сказал: господина Петрусенко прислали из самого Харькова, как лучшего специалиста по убийствам! Если он и ошибается, все равно нет дыма без огня. Но старый цирюльник Мендель никому не сказал ни слова! Вы вот, наверное, думаете: эти брадобреи такие болтливые, рот у них не закрывается. Ведь думаете?

– Я думаю, господин Кац, что вы не болтливы, а разговорчивы, – улыбнулся Викентий Павлович. – Это большая разница.

– Вы умный человек, я это увидел сразу! Вы хотите понять то, о чем другие сразу кричат, обвиняют…

– Вы о террористах?

Кац тяжело вздохнул:

– Да, после того нашего разговора я все думаю: зачем они это делают? Ведь умные мальчики – да, там много умных, образованных юношей, из хороших семей! – а не понимают! Озлобляют же всех против себя, против всех нас… Может быть, они устали быть ниже травы, тише воды?

– Устали быть законопослушными гражданами?

– Нет, господин Петрусенко, вы меня не поняли! – Красивый старик с густой копной седых волос смотрел печальными черными глазами, пышные седые усы тоже свисали печально. – Они устали бояться, быть незаметными… Я так думаю…

– Но очень многие люди живут скромно или, как вы говорите, незаметно. Просто делают свое дело. И потом – почему так уж незаметно? Сейчас есть возможность умным, способным молодым людям, независимо от национальности, учиться даже в университетах – на любом факультете. А потом пожалуйста: делай карьеру, приобретай известность!

Мендель Кац согласно кивал. Сказал:

– Я бы им советовал то же самое. Да только меня никто не спрашивает. А еще я не раз думал: может, нам, евреям, нужно забыть о своей нации? Стать тем, на чьей земле живем? Здесь – малороссами, в России – русскими, в Германии – немцами… Да вот только русские тоже, бывает, убивают людей. Даже беззащитных женщин…

Когда старик ушел, Викентий Павлович долго еще сидел молча, задумавшись. Он прекрасно знал, как непросты те проблемы, которые называются «национальным вопросом». А особенно если речь идет о еврейской нации. Сколько народностей исчезло, растворилось или ассимилировалось под неумолимыми жерновами времени и истории! А вот евреи просочились, как вода сквозь пальцы, не изменив за века ни верований, ни традиций, ни внешнего вида. Это просто загадка истории! Понятно, что они никогда не смогут стать ни русскими, ни украинцами, ни немцами… Но здесь, в Российской империи, куда же выворачивает их колесо тревожно нарастающих событий? Или это они – вернее, те молодые люди, которые называют себя социал-революционерами и которые отчаянно, не щадя никого, в том числе и себя, бросаются в бомбисты, – медленно поворачивают колесо событий туда, куда хотят?..

«А ведь старик приходил не просто навестить меня! – усмехнулся Викентий Павлович, качая головой. – Очень хотелось ему сказать: мол, не только евреи стреляют и убивают… Надо же, как его задело! Русский или украинец услышит о том, что другой украинец или русский совершил преступление, просто махнет рукой: мол, в семье не без урода. А здесь вон какое болезненное самолюбие. Может, в этом – одна из отгадок их национальной устойчивости?..»

29

Когда открытая рессорная коляска подвезла Викентия Павловича, Люсю и Катюшу к вокзалу, он увидел, что провожать его собралась чуть не целая толпа. Конечно, здесь был пристав – проводить губернского следователя входило в его обязанности. Но тут же, чуть в стороне от него, стоял и городовой Зыкин. А еще – доктор Бероев, издатель Селецкий, мировой судья, предводитель земского дворянства, госпожа Панина… Но первый, кто подошел к подкатившей коляске, был Юлиан. На его руку опиралось хрупкое юное существо с огромными серыми глазами, чистым лбом в обрамлении пушистых русых волос. Викентий Павлович впервые увидел Надю Кондратьеву и сразу подумал: «Как они подходят друг другу, эти двое! И ведь похожи: светлоглазые, красивые, одухотворенные лица… Дай Бог, будут счастливы!» Он сразу понял, что Надя – девушка веселая, энергичная, хотя сейчас она была тиха, печаль сквозила даже в улыбке… Он не удержался, погладил ее по руке и сказал тихонько:

– Все пройдет, сударыня, все пройдет!

Потом кивнул Юлиану:

– Постарайся, чтобы она скорее забыла все плохое…

Впервые он позволил себе назвать Кокуль-Яснобранского на «ты» – на прощание.

Когда вокзал скрылся из глаз и поезд пошел набирать ход, Люся, стоя у окна, весело отметила:

– Тебя провожали как настоящего героя.

– А тебе, дорогая, не помешало бы почаще видеть такие сцены. Вот тогда бы ты оценила своего мужа по достоинству!

– Выше, чем я, никто тебя не оценит!

Люся склонилась над ним, обняла за плечи, прижалась щекой к щеке…

В этот момент в двери постучали, и к ним заглянул официант в белой форменной куртке. Он сказал, что шеф-повар вагона-ресторана просит оказать честь и отобедать, поскольку все уже наслышаны о громком деле, которое раскрыл следователь Петрусенко. Им сервировали столик у окна. На десерт Викентий и Люся пили кофе, Катюша – оранжад.

– Помнишь, Люсенька, я рассказывал тебе… Когда ехал в Белополье, вот так же смотрел в окно и думал: «Какое невероятное совпадение! Второе убийство произошло именно в ночь после суда, словно нарочно опровергая виновность осужденного… Нет, это не может быть случайно!» И что же вышло? Я оказался прав! Хотя все произошло не так, как я предполагал вначале, но главное – это не было совпадением. Как говорили несколько поднадоевшие тебе древние философы: «Eppur si muove! – а все-таки она вертится!

– Кто вертится, папочка? Я сижу спокойно, доедаю мороженое!

Катюша и правда увлеченно скребла ложечкой по дну розетки, собирая остатки уже растаявшего мороженого. Викентий и Люся одновременно рассмеялись.

– Земля вертится, Катенька, Земля! Ты хоть у нас и непоседа, но так постоянно вертеться не можешь.

– Очень сильно вертится, – согласилась девочка и ткнула пальчиком в пробегающий за окном пейзаж. – Вон как поезд качается!

Через полчаса она уже крепко спала на полке с поднятой сетчатой боковиной. Викентий и Людмила сидели на диванчике. Он курил трубку, обнимая прильнувшую к нему жену. Больная нога покоилась, вытянутая, на специальной подставке. Он все еще никак не мог отрешиться от белопольских событий – думал об исправнике Макарове. Красивый, молодой мужчина, сильный характер… И ум ему был присущ, и смелость. Все, буквально все окружающие его люди были о нем высокого мнения, уважали его, а многие – любили. Когда и почему произошел роковой поворот в его жизни? Случилось ли это постепенно, незаметно или мгновенно? Два таких ужасных убийства! Да, сейчас уже выяснены и мотивы, и обстоятельства. Но остается неразгаданная, необъяснимая тайна – тайна внутреннего состояния преступника, который до какого-то времени оставался самым обычным человеком. И вдруг!.. Этого уже никто никогда не узнает. Да и не в его это, следователя, компетенции, это дело науки, которая зовется психология. Он же свое дело сделал…

Люся, похоже, тоже не могла забыть недавних событий. Спросила:

– Скажи, Викентий, вот ты рассказывал мне, но я не поняла кое-что. Ты в самом деле считаешь, что Савичева отравила мужа? Это возможно? Ведь ты говорил об этом Макарову!

– Нет, дорогая, честно говоря, серьезно я об этом не думал. Мне нужно было сбить Макарова с толку каким-нибудь тревожным для него вопросом – пусть и абсурдным. Вывести из равновесия. Мне нужно было посмотреть его реакцию: невиновный человек согласился бы с логикой моих рассуждений и, скорее всего, поддержал бы меня. Он же стал обвинять меня в бессилии, чуть ли не в глупости…

– Слушай, а может, в твоей выдумке есть доля правды? Или вся правда! Иначе почему он так разозлился? А вдруг они вместе с Савичевой извели ее мужа?

– Если и так, они оба теперь отвечают за это не перед людским судом!.. Знаешь, я рад, что Макаров сделал тот выбор, который сделал.

Люся отстранилась на минутку, посмотрела мужу в глаза:

– Теперь-то я понимаю, что ты сразу же предполагал, что он совершит самоубийство. Как я тебя уговаривала взять себе подмогу, помнишь? А ты все оговаривался, приводил разные аргументы: «Не хочу позорить перед подчиненными… У нас силы равны…» Признайся, ведь надеялся, что Макаров покончит с собой?

– Очень надеялся! – кивнул Викентий Павлович. – Это для него оставался единственный благородный выход из положения. А я считал, что понял его характер, – вот и предполагал. Признаюсь, Люсенька, – даже подтолкнул его слегка… Сказал одну фразочку… И не жалею, совершенно не жалею! Убежден, что по-настоящему помог этому человеку…

– Все хорошо, что хорошо кончается, дорогой. Но ведь все-таки он тебя ранил!

– Смотри! – Викентий вытянул губы и выпустил к потолку стайку аккуратных голубых колечек: больше, чуть меньше, меньше, еще меньше… И когда жена засмеялась, весело ответил ей: – Нет худа без добра! Вот возьмем и правда поедем с тобой на какой-нибудь хороший курорт. В какой-нибудь Баден-Баден!

– Бог мой, Викеша, ведь это и в самом деле отличное место для лечения ран! Там, в горах Шварцвальда, чудесные целебные воды! В юности я была там с родителями, и теперь мне очень хочется поехать туда еще раз… Если ты, конечно, не шутишь!

– Наверное, не шучу, – улыбнулся Викентий Павлович, с любовью глядя на жену.

* * *

Викентий Павлович чувствовал себя неплохо несколько дней, за которые как раз подвел итоги расследованию и написал подробный отчет. И тут же сразу начались осложнения с раной, словно организм собрал все силы для завершения важного дела, а потом сразу же сдал… Пришлось снова звать врачей. Мальчикам о ранении Викентия Павловича сообщать не стали. Они вернулись в Харьков, когда он уже вновь хорошо себя чувствовал и довольно резво ходил, хотя заметно хромал и опирался на трость. Так что Мите и Саше не пришлось даже поволноваться за отца, осталось только восхищаться. Впрочем, больше всего их занимали собственные приключения и открытия. В доме только и разговоров было что о кургане, скифах и сарматах, о том, как археологи нашли необыкновенно ценные для науки вещи – осколок скифской секиры с узорами на рукояти и конский налобник с изображением богини Апи. Митя даже нарисовал эту богиню – со змеями вместо ног.

– Знаешь, дядя, – рассказывал он, – наш руководитель – невероятный знаток скифской культуры и мифологии. Он рассказывал, что богиня Апи у скифов была богиней Земли, а в «Истории» Геродота она вообще объединяется с греческой Геей, то есть самой Землей. И вообще, нам очень повезло, потому что можно годами раскапывать курган и находить только черепки да осколки. А у нас – настоящие находки! Жаль, конечно, что не золотые, но для истории это не так важно…

Митя и Саша возмужали, сильно загорели, хотя это был совсем другой загар, чем курортно-черноморский: казалось, кожа их задубела от степных ветров. Глядя на них, Викентий Павлович вспоминал, что он именно такими представлял своих мальчиков, когда стоял в той церковной постройке, ожидая Кокуль-Яснобранского и Макарова. В ту ночь, когда был ранен…

Из главного департамента полиции пришел ответ на запрос, который сделал Петрусенко: бывал ли Макаров Анатолий Викторович по делам своей военной или полицейской службы в Юго-Восточной Сибири, в местах обитания народа бурятов? Ответ был официально сух и краток. Да, Анатолий Викторович Макаров в 1901 году посещал Верхнеудинск в составе военной миссии. И все. Прочитав, Викентий Павлович усмехнулся: что ж, военное ведомство, как всегда, хранит свои тайны. Да ему и не нужны были подробности. Главное, он убедился: «тайный узел бурятов» имел под собой вполне реальную основу. Петрусенко любил ощущение полной ясности в делах, которые вел.

Благополучно шла к завершению и история лондонского убийства, которая столь роковым образом совпала с преступлением в маленьком украинском городе. Читая об этом в газетах, Викентий Павлович качал головой: где Лондон, а где Белополье! А вот надо же – и там, и там мужья убивают жен! Но только если в его, белопольском, деле все уже было совершенно ясно, то лондонское убийство еще нужно будет доказывать. Да, конечно, коллеги из Скотленд-Ярда – старший инспектор Дью и сержант Митчел – не сплоховали: на пароходе «Лаурентик» они догнали «Монтроуз» возле Квебека. Двое, выдававшие себя за мистера Джона Робинсона и его сына Джона, оказались именно теми, кого разыскивали: доктором Криппеном и его любовницей Этель Ли Нив. Их арестовали и привезли в Лондон. Но там два врача-патологоанатома все еще не могли точно установить, чье все-таки тело было найдено в подвале дома Криппенов. У них была надежда, что на клочке кожи ими обнаружен именно шрам – только это даст возможность опознать Кору Криппен. Но пока еще шли кропотливые исследования.

Викентий Павлович испытывал странное, несколько двойственное чувство. Непривычно было, что изобличение преступника зависело не от находок следователя, его умения, интуиции, а от выводов медиков. Но, с другой стороны, Петрусенко всегда был большим поклонником науки, и если приходилось говорить на эту тему с коллегами, настроенными скептически, всегда старался их убедить конкретными примерами успешного применения научных методов в следственном деле. А таких в первое десятилетие двадцатого века было уже много и с каждым годом становилось все больше. Викентия Павловича восхищали новейшие научные открытия, приводившие к возникновению совершенно новых областей науки – дактилоскопия, токсикология и определение ядов по кристаллам, снятие слепков с пуль при помощи восковых пластин, реакция Уленгута по определению крови человека и крови животного. Или идентификация волос, которую ученые научились проводить всего лишь года два назад и которая уже сегодня сумела помочь ему в его расследовании! Или те самые достижения патологоанатомов, которыми как раз и прославился доктор Пеппер… Уже не раз проскальзывало в научных статьях слово «криминалистика», и Викентий Павлович был убежден: скоро эта наука объединит самые разные открытия, которые окажут неоценимую помощь в расследовании преступлений, изобличении убийц, грабителей, насильников и мошенников всех мастей. Но еще больше он был убежден в том, что наука всегда будет играть лишь вторую роль в следственном деле. Главным останется ум и талант человека, которого в народе называют «сыщиком».