Капкан для призрака Глебова Ирина

20

Сергей Ермошин, кружась над замком Альтеринг, успел увидеть значительно больше, чем Эльза. Девушка просто наслаждалась полетом, смотрела вокруг и вниз с восторгом и любопытством. То, что она увидела неосторожно выбежавшего «обитателя» замка, – случайность. У Сергея же была цель. Он тоже не знал, что именно ему доведется увидеть, но был предельно внимателен. И потом: у него был опытный, наметанный взгляд, он умел по-особенному видеть с высоты.

Летное поле они покинули небольшой компанией: Викентий Павлович, Людмила с Катюшей, Сергей и Эльза. Чудесный день достиг только своей середины, у всех было приподнятое настроение, и они не спешили в Баден-Баден. Решили погулять по Карлсруэ, перекусить в кафе-кондитерской. Музей редкостей и маленькая картинная галерея были закрыты, но это никого не огорчило. По дорожкам сквера катались на велосипедах спортивного вида девушки и парни, служители поливали из шлангов тротуары… Эльза вновь и вновь начинала рассказывать о полете: сквозь облако к солнцу, над лесом и замком, рядом с птицей… Она хоть и помнила слова Сергея о том, что именно Петрусенко попросил пролететь над замком, но все равно молчала об увиденном. Ей было неизвестно, посвящает ли Викентий Павлович в свои дела жену. Но главное – Сергей не подавал никакого знака. То, что Ермошин сразу же, еще при встрече, многозначительно кивнул следователю, девушка не заметила…

Потом они зашли в маленькое нарядное кафе – таких в городе было много. Заказали домашних колбасок в слоеном тесте, маленьких пирожков с мясом и грибами, сладкий омлет «Фламбир» к кофе и персики в шлафроке. Когда их стол был накрыт, Викентий Павлович сказал:

– Теперь поговорим о деле.

Взял под руку Люсю, улыбнулся одновременно Эльзе и Сергею:

– Наши подруги – наши лучшие помощницы! Так ведь?

– Это точно! – Ермошин тоже взял Эльзу под руку. – Лиза кое-что видела сама. Расскажи!

Девушка рассказала и даже описала человека из замка. Конечно, тогда сразу она вроде бы не разглядела деталей, но как только начала рассказывать, почему-то поняла, что виденный ею мужчина был немолод, темноволос и бородат. Как только Эльза замолчала, Ермошин с энтузиазмом воскликнул:

– Викентий Павлович, я готов вам аплодировать! Каким чудом вы поняли, что там, в замке, должны быть люди?

– Как видишь, я не ошибся.

– Я понимаю, что эти люди как-то связаны с двумя нашими недавними соседями – Лапидаровым и… Замятиным. Но кто же они, в самом деле? Вы и это знаете?

Ермошин смотрел на Петрусенко, почти не сомневаясь в положительном ответе. И тот кивнул с улыбкой:

– Теперь я убежден, что знаю. Потому могу и вам сказать: эти люди занимаются изготовлением фальшивых денег.

– Фальшивомонетчики? – разом воскликнули Людмила и Эльза.

– Именно! Полиция уже больше двух лет гоняется за этой группой, дважды упускали их. А мы с вами вот так себе, отдыхая, мимоходом нашли этих «неуловимых»!

Он обвел всю компанию смеющимися глазами, но потом, став серьезным, сказал негромко:

– Теперь главное – снова их не упустить.

– В таком случае объясни, Викентий, – спросила Люся, – зачем фальшивомонетчикам нужно было убивать одного из своих, да еще инсценировать нападение на девушку ожившего мертвеца? Мне кажется, им нужно было сидеть тихо, незаметно.

– Ты права, дорогая, – кивнул Петрусенко. – Я и сам об этом думал с удивлением. Комбинацию поддельный Замятин и в самом деле завернул слишком сложную. Скорее всего, у него не сошлись концы с концами, что-то вышло из-под его контроля. Вот ему и пришлось сочинять на ходу, переигрывать.

– Но вы, как я понимаю, убеждены, что главарь – то есть Замятин – в городе?

– Да, Сережа, теперь убежден. И вы с Лизой привезли мне доказательства: раз в замке есть люди, значит, и главарь здесь, рядом. Впрочем, он особенно и не боится! Он ведь не догадывается, что о его главном деле – изготовлении фальшивых денег – мы уже знаем.

– Точно! – Ермошин рубанул воздух ладонью. – Это потому, что он не знает: рядом с ним – знаменитый сыщик Петрусенко!

Викентий Павлович скромно кивнул:

– Да, это получилось удачно – с моим аптекарским инкогнито! Хотя я его себе придумал совсем с иной целью – спокойно отдохнуть.

Эльза слушала разговор, переводя расширенные от удивления зрачки с одного собеседника на другого. То, что не вызывало вопросов у Люси, она слышала впервые. Она ведь не знала еще ни о том, что Замятин – не Замятин, ни о том, что Лапидаров убит на день раньше и на Грету нападал не он… Ермошин, поняв состояние девушки, сжал ее руку и тихонько сказал:

– Лизонька, я тебе все объясню… – Потом повернулся к Петрусенко, достал из кармана красивый, остро отточенный карандаш, подвинул к себе салфетку. – Викентий Павлович, смотрите! Вот замок – само строение, двор, стена вокруг… Он стоит высоко, но место почти плоское и в одну сторону сначала слегка понижается. С другой стороны – обрыв, там не подойти. Главные въездные ворота – здесь, хорошо видна старая мощеная дорога, похоже – брусчатка. Но она идет недолго, резко обрывается в ущелье. Наверное, был какой-то обвал, в земле появилась трещина, разошлась…

– Да, – кивнул Петрусенко и бросил взгляд на Эльзу. – Местная легенда об этом говорит… Значит, и с этой стороны к замку не подойти? А тем более не проехать?

– Нет, – убежденно покачал головой Ерошин. – Но кое-что я все-таки увидел! В одном месте, от стены, начинается тропинка. Она узкая, но, по всей видимости, не заброшенная! А то ведь заросла бы, и я с высоты не смог бы ее разглядеть.

– Покажи, где? – быстро склонился над рисунком Викентий Павлович.

Сергей провел тоненькую черточку от изображенной на салфетке стены.

– У самой стены, – пояснил он, – идет узкая безлесая полоса. Потому я и сумел заметить эту тропу. Дальше она уже уходит под деревья, на склон.

– Можешь сориентироваться – какой это склон?

– А я сразу сориентировался, – улыбнулся авиатор. – Знал, что вы спросите!.. Тот самый, который опускается в долину между Карлсруэ и Баден-Баденом. Когда поедем домой поездом, я вам точнее покажу.

– Я поражаюсь, Сергей! – воскликнула Эльза. – Как ты сумел так много разглядеть? Ты ведь управлял аэропланом! А я ничего этого не заметила!

– У меня большой опыт, – ответил Ермошин. – И потом, я ведь знал, зачем лечу, потому и наблюдал – специально. А ты просто наслаждалась полетом и видами сверху!.. Она молодец! – Он повернулся к Викентию Павловичу и Людмиле. – Совершенно не боялась! Хочет еще летать!

– Очень хочу! – Эльза обвела всю компанию счастливыми глазами. – И не только пассажиркой… Мне кажется, у меня бы получилось… самой…

– Вот это да!

Ермошин смотрел на девушку почти ошеломленно, но Викентию Павловичу показалось, что в его взгляде все-таки больше другого чувства – восхищения…

Петрусенко долго размышлял: посвящать в свои догадки и дальнейшие планы комиссара Эккеля? Думал об этом в поезде, возвращаясь в Баден-Баден, думал, прохаживаясь после обеда по аллеям пансионата. И решил: пока не стоит! Конечно, комиссар – это местная полицейская власть, скрывать от нее факты преступления – тоже своего рода преступление закона. Сам Петрусенко относился к полицейской службе с большим уважением. И все же решил до поры до времени промолчать. Дотошность и рвение немецких полицейских чиновников он хорошо знал. А сейчас главное – не спугнуть фальшивомонетчиков, взять их тепленькими, прямо на месте преступления! Но еще важнее – не упустить главаря. Тем людям, в замке, легко будет скрыться в горах, в густых лесах – стоит лишь почуять опасность! Но лже-Замятину уловить эту опасность еще легче, поскольку сам он неизвестен, невидим – и настороже! Скроется, исчезнет, растворится – как уже было раньше… Нет, действовать придется очень осторожно, и скорее всего – самому. Полицию он подключит на последнем этапе. Пусть комиссару Эккелю станут утешением лавры победителя! Поймать неуловимых фальшивомонетчиков – это ли не настоящая слава!

Вечером в пансионат пришел крестьянин Курт Пфайер – отец Греты. Теперь, когда девушка вновь начала работать, ее постоянно приходили встречать или братья, или сам отец. Иногда, правда, за девушкой заезжали соседи по деревне, работающие в городе возчиками. Сама она боялась возвращаться в сумерках той страшной для нее дорогой. Когда-нибудь этот страх пройдет, думал Викентий Павлович, но случится это еще не скоро… Грета была бледна и печальна – о Гансе не было никаких известий. Девушка, как и все вокруг, считала, что он скрывается, потому что, защищая ее, убил мерзавца Лапидарова. У Викентия Павловича, знающего, что происходило на самом деле, были на этот счет свои соображения. Но он не посвящал в них никого, кроме жены. Люсе же сказал, о чем думает:

– Лапидарова Ганс не убивал, но ведь он ушел с работы неожиданно и именно в близкое к нападению время. А потом исчез… Думаю, все это было подстроено. А раз так – парню угрожает опасность. Если он вообще жив…

– Где же он в таком случае может быть? – испуганно спросила Люся.

– Есть у меня соображение… Если жив – только в замке!

…Увидев отца Греты, Викентий Павлович подошел к нему.

– Господин Пфайер, у меня к вам просьба. У вас, наверное, есть упряжная лошадь и телега? Я так и думал! Сдайте мне их в аренду – ненадолго, дня на два-три. Думаю, за это время я управлюсь… И так, чтоб без особой огласки.

Крестьянин знал от дочери, что этот постоялец пансионата – русский полицейский и что он сотрудничает с местной полицией, расследует то дело, которое связано и с нападением на Грету. Немного подумав, он кивнул головой.

– Вот и хорошо, – обрадовался Петрусенко. – Завтра утром я приду к вам в деревню, там все окончательно решим!

Рано утром Викентий Павлович пришел на кухню, когда Анастасия Алексеевна и Грета еще только готовили завтрак для постояльцев. Он попросил что-нибудь по-быстрому перекусить, и пока ел, расспросил Грету, как найти их дом. Ему хотелось прогуляться пешком – день начался чудесно, обещал быть теплым, солнечным. Но время поджимало, потому он нанял экипаж и поехал в деревню Лиденбах. Отец Греты уже поджидал его, кивнул двум сыновьям-подросткам, и те вывели из конюшни небольшую бочкообразную лошадку, умело запрягли ее в телегу. Викентий Павлович еще вчера отметил, что Курт Пфайер приблизительно его роста и комплекции.

– Герр Пфайер, – попросил он с улыбкой, – если я сяду на эту телегу вот в этой одежде, – показал на свой летний светлый парусиновый костюм, – как вы думаете: я буду привлекать к себе внимание?

– О да! – Крестьянин тоже улыбнулся.

– Вот видите! А мне нужно быть как можно незаметнее… Я должен превратиться в вас – образно говоря! Потому попрошу арендовать мне вместе с телегою, лошадью еще и что-то из вашей одежды.

Курт Пфайер кивнул понимающе и пригласил русского господина в дом. Минут через пятнадцать Петрусенко появился полностью преображенный: просторные брюки, заправленные в сапоги, куртка без рукавов на кожаной шнуровке, рубаха ручной работы, шляпа… Немецкий бюргер, да и только! Он попросил еще положить на телегу мешок с нетяжелым грузом, запрыгнул, свесив через борт ноги, и дернул вожжи. Лошадка спокойно потрусила по деревенской улице…

Поехал Петрусенко не в сторону города: за деревней свернул еще на одну грунтовую дорогу, а уже по ней выехал к предгорьям, на дорогу, которая, закручиваясь серпантиновой лентой, поднималась вверх. Именно она огибала тот холм, по которому спускалась незаметная тропа от стены замка Альтеринг. Если, конечно, Петрусенко и Ермошин не ошиблись в своих расчетах. Викентий Павлович очень надеялся, что они не ошиблись!

Этот путь нельзя было назвать оживленным. Изредка попадался встречный транспорт – подобная же телега, экипаж или велосипедист. Еще реже кто-то обгонял неторопливо идущую лошадку Викентия Павловича. Чаще всего отрезок пути – от одного поворота до другого – был пустынен. Именно на это и рассчитывал Петрусенко: он отпустил вожжи, давая лошади медленно тянуть телегу, а временами даже пощипывать по бокам траву. Сам же внимательно осматривал правый, уходящий вверх склон, почти от самой дороги поросший густым кустарником – терном, тисом, барбарисом. Каждый небольшой просвет между густо переплетенных ветвей внимательно осматривал. Несколько раз нырял в заросли, стараясь разглядеть – не начинается ли там чуть заметная тропа. Однажды, когда он выходил из зарослей к оставленной на дороге телеге, увидел встречный транспорт. Пришлось сделать несколько как бы неловких движений, поправляя пояс брюк, и принять смущенный вид: что, мол, тут поделаешь – приспичило… Иногда, углядев подозрительную прогалину в зарослях, Викентий Павлович останавливал телегу, начинал ощупывать оси на колесах или осматривать копыта лошади – пережидал идущих или едущих навстречу людей. Вот таким манером он медленно продвигался по дороге, которая все еще поднималась вверх. Солнце уже хорошо припекало, Петрусенко снял куртку, положил на телегу. Он знал – скоро дорога повернет на уклон, идти станет легче. Но его это не слишком радовало, поскольку его поход пока еще не принес результата. И все чаще ему казалось: а вдруг они с Сергеем ошиблись, вдруг та тропа поворачивала не на этот склон?..

Впереди дорога скрывалась за крутым отрогом. Но, еще не дойдя до поворота, Викентий Павлович уже наметанным глазом углядел еще одну прогалину в кустарнике. Он натянул вожжи, лошадь тут же охотно стала. Набросив куртку, Петрусенко пробрался сквозь переплетение колючи ветвей и сразу же увидел тропку. Она уходила вверх, но немного дальше тянулась неширокая плоская терраса с мощным, вывернувшим наружу корни буком. Тропинка была узенькой, но заметной. «По ней явно ходят – постоянно!» – с волнением подумал Викентий Павлович. И тут же быстро выкарабкался обратно на дорогу, на всякий случай красноречиво теребя ремень. Но вокруг было все так же безлюдно, его лошадь меланхолично щипала траву у обочины. Он вспрыгнул на телегу, поехал дальше, за поворот и еще немного вперед. Только там Петрусенко остановился, обмотал вожжи вокруг большого валуна и опять полез в почти непроходимые заросли. Там, скрытый кустарником, он вернулся назад, к замеченной им тропе… Конечно, трудно было предположить, что именно в это время сюда подъедут те, кого он выслеживает. Но Петрусенко хорошо знал, как щедра жизнь на вот такие, труднопредположимые неожиданности! Потому и предпочел, чтоб его телега, если уж ей суждено стоять на виду, то стояла бы не у этого самого подозрительного места…

По тропинке Викентий Павлович поднялся на террасу, и здесь, к своей радости, убедился, что тропинка не исчезла: обогнув большое буковое дерево, она поднималась вверх, петляя между густо стоящим низкорослым тисом. Но он не пошел по ней дальше – на это нужно было бы очень много времени, специальное снаряжение и оружие. Поступить опрометчиво – значит не только подвергнуть себя опасности, но и поставить под угрозу все расследование. Всему свое время! Но он внимательно осмотрел гигантский бук, обойдя его вокруг. И легко обнаружил тайник между его корнями – не просто естественную яму, а обработанное человеческими руками углубление, прикрытое дерном, ветвями. Но, самое главное, – тайник не был пуст! В нем лежали два небольших мешка. Викентий Павлович ощупал мешки и понял, что в одном из них – крупа, в другом – печенье, скорее всего, галеты. Тщательно замаскировав следы своих осмотров, он быстро пошел обратно, вновь продрался сквозь колючки к своей лошадке, развернул на пустынной дороге телегу и, уже не мешкая, поехал обратно, в деревню к Курту Пфайеру. Всю дорогу весело насвистывал: был необыкновенно доволен своим путешествием. Он не сомневался, что нашел начало того самого пути, который приведет его в «Замок Кровавой Эльзы»!

На следующее утро Викентий Павлович сел на городской площади в конный экипаж, совершающий регулярные рейсы между Баден-Баденом и Карлсруэ. В отличие от поезда, идущего прямо, омнибус, неторопливо кружа по горному серпантину, заезжал в несколько курортных деревень и городков. А главное – он ехал именно по той дороге, по тому самому склону!

Петрусенко был одет, как обычно одеваются путешествующие туристы – несколько спортивно, в руках держал небольшую дорожную сумку. Ему досталось место у окна, и он с таким любопытством разглядывал виды, что никто не догадался бы о том, что он только вчера изучил этот пейзаж чуть ли не до каждого кустика. Таким манером Викентий Павлович изображал праздного путешественника до тех пор, пока омнибус не миновал то самое место, откуда начиналась найденная вчера тропка. Он прекрасно запомнил его! Как только экипаж завернул за поворот, Петрусенко вдруг что-то «вспомнил». Причем так живо и естественно изобразил момент внезапного «вспоминания», растерянность, потом огорчение и, наконец, принятие решения, что никто из соседей не усомнился в его искренности. Он попросил кучера остановиться, пробрался к дверце, извиняясь перед пассажирами и ругая себя за забывчивость.

– Придется возвращаться! – повторил огорченно несколько раз. – Ах, как некстати!

Все хором утешали этого невезучего господина, подали ему его сумку, подсказали, что скоро пройдет встречный омнибус – им он быстро вернется в город. Викентий Павлович долго махал вслед карете, пока она не скрылась за очередным виражом дороги. После этого он быстро пошел в обратную сторону, а дойдя до приметного места, стал напротив, словно поджидая встречный экипаж. Но через пять минут, убедившись, что дорога пуста, он быстро перебежал ее и углубился в еле приметную щель между переплетением ветвей.

На террасе, у большого бука, он осторожно огляделся. Лес, уходящий вверх по склону, был заполнен самыми разными звуками, но это был шум природы. Он сразу увидел, что вчерашняя его маскировка тайника нарушена: то есть тайник замаскирован, но по-другому. Викентий Павлович быстро заглянул под корни: вчерашние мешки были на месте, но к ним прибавилась сумка. В сумке он увидел тщательно завернутые в промасленную бумагу свертки и сразу почуял приятный запах копчения. Наверняка там были окорока или колбасы. Сердце сжало радостное предчувствие: такие продукты нельзя оставлять без присмотра надолго, наверняка за ними придут. Скорее всего – сегодня же! «Значит, – подумал Петрусенко, – шансы увидеть преступников увеличиваются». Ему и правда очень хотелось увидеть хотя бы кого-нибудь из банды фальшивомонетчиков! Не для того, чтобы их задержать, – нет-нет, он ни в коем случае не собирался делать это сейчас! Очень хотелось убедиться, что он не ошибся, это и в самом деле давно разыскиваемая банда! Ну и конечно, в том, что тропа, которую он нашел, – та самая, ведущая в замок…

Он не скрыл от жены своей находки и своих планов, она помогала ему сегодня утром собираться и, волнуясь, спросила:

– Ну а если, Викеша, ты все-таки столкнешься с этими людьми? Ведь существует же такая вероятность?

– Непременно, – кивнул он. – И знаешь, я даже хочу, чтобы это случилось! – Потом, улыбнувшись, обнял ее: – Дорогая, ты же хорошо знаешь, как я осторожен! И потом, как любой сыщик, я прекрасно владею искусством маскировки!..

Вот теперь из своей дорожной сумки Викентий Павлович достал свою «маскировку»: длинную серую, простого грубого полотна сутану. Надел ее прямо на свой костюм, подпоясался такой же простой крученой веревкой, набросил на голову капюшон так, что лица почти не стало видно. Сутану вчера под вечер он выпросил у директора французского театра. Эта небольшая труппа актеров задержалась в Баден-Бадене – гастроли проходили успешно. Они разыгрывали в основном водевили, и Викентий Павлович вспомнил: вместе с Люсей они смотрели одну забавную пьеску из жизни монахов… За небольшой задаток директор театра выдал ему сутану именно серого цвета, причем подобрал как раз по его росту.

Горный дух Рюбецаль – Серый монах… Местные жители верят в него, причем напрямую связывают со злым духом Кровавой Эльзы и замком Альтеринг. Уж наверняка те, кто теперь прячется в замке, слышали эту легенду. Верят они в нее или нет – не имеет большого значения. Если на горных склонах кто-то из них наткнется на постороннего человека, это может испугать, насторожить, а то и просто спугнуть. Любой, встретивший в здешних горах одетого в серую рясу монаха, сразу же невольно подумает: «Рюбецаль!» Majorem fidem homines adhibent iis quae non intelligunt – Люди охотно верят тому, чего они не могут понять… А если еще повести себя соответствующе… Викентий Павлович улыбнулся: сыграть роль он сумеет! Если и в самом деле доведется столкнуться с кем-то из обитателей замка – что ж, возможно, он и испугается горного духа. Но не настолько, чтобы бежать. Этим людям гораздо страшнее человек во плоти, чем призрак!

Переодевшись, Викентий Павлович спрятал сумку в стороне и стал подниматься вверх. Очень скоро склоны стали круче, подлесок гуще. Приходилось, хватаясь за корни деревьев или за ветви, подтягиваться на руках, упираться коленями. Но главное – тропа не разочаровала Петрусенко: она была хорошо заметна и явно нахожена. Это радовало. И все-таки скоро Викентий Павлович понял, что весь путь он не пройдет. Он к этому был готов с самого начала и даже убеждал сам себя, что такая задача перед ним не стоит. Главное, окончательно убедиться, что тропа – та самая! А если повезет – увидеть кого-нибудь на ней. И все же, все же… Втайне он думал: «А почему бы и не добраться до замка?» Но нога, простреленная полтора месяца назад, скоро начала ныть, а потом и по-настоящему болеть. Надо было возвращаться. Он уже не сомневался, что путь, который ему пройти не удалось даже на четверть, ведет в замок. Глянув вниз, Викентий Павлович присвистнул: однако он забрался довольно высоко! Спускаться с разболевшейся ногой будет нелегко… Но, не успев огорчиться, он почти в тот же миг забыл и о высоте, и о боли: выше, за деревьями, раздался треск и донеслись голоса! Быстро, ловко, не задев ни одного камешка, не треснув ни одним сучком, Викентий Павлович скользнул в сторону, за густые можжевеловые заросли. И буквально через несколько минут он стал различать не только голоса, но и слова. Сердце забилось быстро и радостно: говорили по-русски! А первая же услышанная фраза просто осчастливила его.

– Этот немчура, Гансик, меня уже извел! Все про какого-то монаха Рюбецаля лопочет, грозится: мол, накажет он вас страшной карой! Отродясь я духов не боялся, а противно! Прибил бы его, зачем только притащили сюда!

Викентий Павлович еще не видел говорящего, но голос того звучал грубо и мрачно. В ответ раздался другой голос, веселый, с хохотком:

– Это оттого, Тиша, что наш ученый по-немецки кумекает, переводит нам Гансову болтовню. Не переводил бы, мы ничего и не понимали бы, лопочет себе Ганс что-то, и пускай!

В этот момент Викентий Павлович их увидел: фигуры двух мужчин – высоких, крепких, еще молодых. Они спускались вниз по тропе уверенно, спокойно, не скрываясь. Говорили хоть и приглушенно, но не шепотом. И Петрусенко сразу понял: это оттого, что по этой дороге они ходят уже не первый раз – в таких случаях бдительность притупляется, появляется ощущение безопасности.

– А что Ганса у нас держат, так чего плохого? Он вот нам всем готовит еду, самим теперь не надо этого делать. И хорошо готовит, а то он ведь официантом был в ресторации, значит, и при кухне толкался, – продолжал говорить второй. Они уже спустились ниже того месте, где прятался Петрусенко. Но он успел еще услышать продолжение разговора: – А прибить его еще успеешь, в свое удовольствие! Если какая опасность, не дай бог, или когда сниматься отсюда будем, уезжать… Не оставлять же его! Он нас всех в лицо видел…

Шаги их и голоса еще раздавались внизу, но уже невнятно. Викентий Павлович вдруг заметил, что крепко сжимает кулаки – так, что ногти впиваются в тело… Он испытывал два противоречивых чувства: радость оттого, что Ганс Лешке жив, и страх – а ведь парня и правда уничтожат, не задумываясь, как только обнаружат, что их убежище раскрыто!

Он решил дождаться этих двоих – скоро они, забрав из тайника продукты, пойдут наверх, в замок. Внезапно родился замысел, но Викентий Павлович заставил себя не увлекаться – хорошенько его обдумать. Время пока у него было.

Рюбецаль, Серый монах… Именно Ганс рассказывал ему о нем, Ганс верил в добрую силу горного духа. И своим похитителям он тоже грозился именно карой Серого монаха. Господи, ведь недаром он взял с собой рясу – именно одеяние Серого монаха! Может быть – как раз для такого случая! Что, если показаться этим двум мерзавцам – на минутку! – и исчезнуть? Но поможет ли это Гансу? А вдруг навредит?..

Викентий Павлович колебался. Ведь сейчас главное – не спугнуть их. Но эти двое, судя по разговору и жаргону, настоящие бандиты – Петрусенко прекрасно знал подобную публику. Ни черта, ни дьявола они не боятся – это да! Но они бывают суеверны. Дух не испугает их настолько, чтобы бежать из этих мест… А вот удержать от насилия над Гансом может! Хотя бы ненадолго, потом надо будет что-то придумать…

Снизу опять послышался перестук падающих камешков, голоса. Тот, который казался повеселее, говорил:

– А мне тут нравится! Богачи, говорят, большие деньги платят, едут со всего мира, чтоб дышать здесь и лечиться. А мы вот бесплатно дышим, а скоро сами миллионщиками станем.

Второй молчал, но Викентий Павлович уже видел их: шли, сгибаясь под мешками. Он уже принял решение и только поджидал, когда эти двое поднимутся чуть повыше. Словно облегчая ему задачу, один из бандитов остановился, поставил мешок на землю:

– Постой, возьму сподручнее…

В этот момент Серый монах бесшумно появился чуть выше их, в просвете между отстоящими друг от друга буковыми деревьями: капюшон полностью закрывает лицо, походка почти что невесомая. Он прошел несколько медленных шагов, ступил за ствол бука и… исчез! Рядом не было ни густых кустов, ни пещер, ни провалов, а фигура в монашеской рясе больше не появлялась. Да, Петрусенко хорошо владел искусством маскировки и незаметного перемещения! Он смотрел на двоих замерших мужчин совсем не с того места, куда были устремлены их взгляды. Не сразу, но один нерешительно окликнул:

– Эй, кто там? Монах, что ли? Не боись, не тронем! – Потом толкнул плечом товарища: – Скажи по-немецки, он же по-русски ни бельмеса!

Но второй угрюмо молчал, настороженно озираясь, и тогда первый, словно вдруг только сейчас испугавшись, спросил:

– Да ты видел чего или это мне померещилось?

– Видел, – наконец хрипло промолвил другой. – Монах прошел… В серой рясе.

– Постой, постой! Это про него, что ли, Ганс лопотал? Ты же говорил – дух какой-то?

– Может, и дух. – Второй подхватил мешок, взвалил на плечо. – А может просто монах… Есть же тут какие-то монастыри, вот по своим делам и шастает.

– По горам? – усомнился первый. – Да ведь исчез бесследно!

– Ладно тебе, пойдем!

– Пойдем скорее, – тут же заторопился тот. – Ганса надо порасспрашивать…

Они молча быстро пошли по тропе вверх, скоро исчезли. Петрусенко еще какое-то время слышал удаляющийся хруст и шорох, потом все стихло. Тогда он сам стал спускаться вниз, а когда наконец очутился около спрятанной сумки с одеждой, порадовался тому, что нога почти не болит. Видимо, нервное напряжение и возбуждение благотворно подействовали на него.

Потом Викентий Павлович сидел у дороги на валуне, ожидая идущий в Баден-Баден транспорт, и анализировал только что пережитое. Прав он, дав увидеть бандитам «Рюбецаля», или нет? Он был почти уверен, что прав, но маленькое сомнение оставалось. И оно беспокоило его. А еще теперь, когда он все вспоминал, ему стало казаться, что второй – угрюмый бандит – ему знаком. Нет, лица этого человека Петрусенко толком не разглядел, лишь мельком, но вот фигура, движения, голос… Кто же это? Где и когда они встречались? Наверняка давно… Сумеет ли он вспомнить?

Наконец показался омнибус, Викентий Павлович замахал рукой… И вновь он сидел в полупустом салоне, у окна, смотрел на пейзаж – убегающие вниз деревья – и думал. Думал он о том, что надо непременно спасти Ганса. Бандиты выразились четко и определенно: если им будет угрожать опасность, они его, свидетеля, в живых не оставят! В этом случае и появление загадочного Серого монаха их не остановит… Судя по всему, Ганса хорошо охраняют, иначе бы он сбежал. А вот если бы он был вооружен и подготовлен к предстоящим событиям!

Викентий Павлович не удержался, улыбнулся, но тут же прикрыл ладонью рот, делая вид, что зевает. Ему пришла в голову мысль, показавшаяся очень удачной. Есть человек, который сумеет легко и незаметно пробраться к Гансу в замок, передать ему оружие! Молодой, отважный, ловкий человек, привычный к долгим трудным переходам, к опасностям! Его жизнь как раз и прошла в таких переходах и среди ежедневных опасностей…

21

Келецкий захватил Лапидарова врасплох – тогда, в пивной. Не выдержав его злого напора, Мирон признался: да, он шантажирует Лютца. Но потом Лапидаров быстро опомнился: с чего это ему так сильно бояться Виктора? Тоже начальник выискался! В этом деле они, считай, на равных!

– Я знаю, что делаю! – развязно заявил он. – Это мой гешефт, как говорят немцы. Да я был бы последним дураком, если бы отказался от такого подарка судьбы!

И все-таки в тот раз он не сказал Келецкому о своих истинных планах – все же в глубине души побаивался он главаря. Вовремя придержал язык…

Однако Келецкий эту недосказанность почуял. Когда Лапидаров принялся рассказывать скабрезные анекдоты, Виктор встал и, не прощаясь, ушел. Ему пришлось свернуть с бульвара на безлюдную боковую аллею сквера, сесть на скамью, успокоиться. От бессильной ярости он скрипел зубами, мысленно проклинал мерзавца Лапидарова. Это же надо, какой идиот! Сейчас, когда дело в полном разгаре, когдавсе так налажено – рисковать всем ради пошлого шантажа!.. А ведь они вышли на настоящий размах, на огромные прибыли! То, о чем он мечтал, – сбывается! Все распланировано, продумано наперед: окончится курортный сезон в Баден-Бадене – они вернутся в Россию. Затаятся где-нибудь в глубинке, будут штамповать российские бумаги. А весной – большой рывок на Запад! Может быть – последний! Он рассчитывал сначала, что придется заниматься этим рискованным делом еще года два-три, но теперь видит – достаточно еще одного года! Какие невероятные прибыли идут, он и сам не ожидал! Неужели он позволит этой мелочной и алчной твари поставить под угрозу свое будущее? Лапидарову кажется – одно другому не мешает, но Лапидаров дурак! По их следу уже идут сыскари, землю носом роют, нельзя ошибаться даже в мелочах! Никогда не известно, на чем тебя подловят. А вот возьмут Лютцы и заявят в полицию?

Келецкий вытер со лба испарину. Он еще тяжело дышал, но уже взял себя в руки, успокаивался. Пугать Лапидарова не стоит, еще полезет на рожон… Надо попробовать поговорить еще раз, убедить, что ли… Виктор криво усмехнулся, вспомнив Витеньку Замятина. За все прошедшее время он ни разу не пожалел этого парня: необходимость есть необходимость! Он и Лапидарова приказал бы убить без колебания, но подлец нужен ему. И в самом деле: Лапидаров невероятно ловко манипулировал агентурной сетью. Впрочем, Келецкий не был бы настоящим руководителем, если бы и сам не знал всех своих агентов и каналы связи. Они его, конечно же, не знали, но он – другое дело. Так что при необходимости можно обойтись и без Лапидарова. Но – Келецкий откровенно признавался – это трудно. Агенты привыкли к Лапидарову, доверяют ему. Могут, коль произойдут перемены, переполошиться, исчезнуть… Да и раскрывать инкогнито перед столькими людьми очень опасно…

Как хотелось Виктору махнуть на все рукой, успокоить себя: «Да сколько нам здесь осталось еще быть – месяца полтора! Курортники разъедутся, и мы уедем. Ничего за это время не случится! Бог с ним, с Лапидаровым, пусть обдирает Лютцев…» Но он не мог позволить себе такой беспечности. И потом, грызло его подозрение, что от Лапидарова можно ждать и других сюрпризов… Келецкий решил предпринять контрмеры – обезопасить себя. А вдруг «Замятину» придется срочно исчезнуть? Не уедет же он, в самом деле, из города, не бросит своих подельщиков там, в замке! Нет, он придумал кое-что другое: остроумный, артистичный ход!

По его поручению Савелий нашел в городе еще одну квартиру. О, это было не просто! Да, многие гости уже покидали Баден-Баден – самое многолюдное курортное время миновало, – но приезжали другие отдыхающие, хотя и не таким наплывом, как в разгар сезона. Но Савелий постарался: самым наглым образом перекупил только-только освободившуюся квартиру у семьи, которая ждала этого, три дня живя в переполненном гостином дворе… Келецкий явился к хозяевам квартиры сначала в одном обличье, рассказал заранее сочиненную историю, а через день «приехал» уже совсем в другом образе… Его самого забавляла эта выдумка, он получал истинное удовольствие от своих мистифицированных преображений!

Но с Лапидаровым он и в самом деле еще дважды разговаривал: пытался доказать тому очевидные вещи. Добился совершенно обратного: Мирон решил, что он незаменим, а значит – неуязвим. К тому же, судя по всему, Лютцы его по-настоящему боялись, готовы были уступать во всем. И это тоже придавало Лапидарову наглой уверенности. Келецкий почуял: Лапидаров собирается выйти из дела! Но, хорошо зная своего помощника, Виктор ни минуты не сомневался: просто так Мирон не уйдет! Он ненасытен, а шантаж для него – привычное дело… И все-таки Келецкий недоумевал: Лапидаров человек не глупый, неужели думает, что ему позволят выйти из игры? Да еще и отступного дадут? Впрочем, Лапидаров ведь не знает, что существовал такой – Витенька Замятин, не знает, что с ним случилось… Лапидаров не знает настоящего Келецкого – только приятного, оборотистого, компанейского человека, которого он, может быть, и опасается, но не боится. А напрасно! Ведь говорил же он ему когда-то, в самом начале: «Выйти из дела можно только на тот свет!» Забыл, забыл Мирон! А может, с самого начала не принял всерьез…

Нет, не сбылись надежды Виктора: события завертелись стремительно. В пансионате они старались поменьше общаться, словно недолюбливали друг друга. Поэтому однажды, на вечернем променаде в городском сквере Лапидаров подсел к нему на скамью, попросил угостить папироской и под звуки духового оркестра заявил:

– Как человек благородный, я тебя заранее предупреждаю: работаю, только пока мы здесь! Когда вы отвалите, я не поеду. Так что ищи мне замену – время есть…

Келецкий смотрел на него – самодовольного, нога на ногу… Медленно расправила щупальца и поползла к сердцу ярость, ощущаемая им как живое существо… Но он заставил ее замереть, спросил спокойно и даже как будто доброжелательно:

– Значит, все-таки хочешь домовладельцем стать?

Лапидаров обрадовался такому неожиданно дружескому тону. Ожидал-то он совсем другого, и как ни хорохорился, а все же побаивался Келецкого. Потому заговорил горячо, откровенно:

– Ты же умный человек, Виктор! Ну скажи, ты бы упустил такой случай? Никто бы не упустил! Когда фартит – надо хватать двумя руками! И зубами!

– Когда фартит – никто в сторону не уходит! – Келецкий покривил в усмешке губы. – Твой самый крупный фарт был в том, что ты меня встретил и в мое дело попал!

– Верно, верно, – закивал Лапидаров и захихикал. – Мы хорошо заработали. И заметь – я рисковал в десять раз больше тебя! Ты – в стороне, тебя никто не знает, а я – вот он! Стоит кого-нибудь из наших гонцов замести, и сразу наводка на Лапидарова. Можно сказать – принимал огонь на себя!

Но тут Лапидаров стал серьезным, близко наклонился к лицу Виктора, так, что тому пришлось отстраниться.

– Я все время боялся, все время ждал: вот сейчас за мной придут!

– Я, конечно, догадывался, что ты не храбрец, но и особой трусости не замечал!

Келецкий удивился искренне, а Лапидаров опять засмеялся:

– Так я ж скрывал! Но нервы совсем сдали: все время начеку, настороже! Все, хватит! Буду жить богато и спокойно!

– Богато ты станешь жить, если еще пару лет поработаешь со мной! А пансион… Какое там богатство? Тоже, нашел богачей – наших хозяев!

– А ты, Виктор, не смейся! Я здесь такой собственный курорт устрою, какой Лютцам и не снился! На этих целебных водах золото мыть можно, право слово! И оно ко мне потечет – вот увидишь! А главное – никого не буду бояться! Сидеть в халате у окошка по утрам, на коленях – хорошенькая немочка, в руках – чашечка кофе…

– Ну-ну, – протянул Келецкий. – Размечтался! Ты ведь закон знаешь: ничто не появляется из ничего. Чтоб качать деньги, нужно сначала их вложить.

– А я и вложу! – Лапидаров опять быстро наклонился к Виктору, оскалился в гаденькой улыбке. – А ты мне их дашь… Ведь дашь мне денежек, Империал? Отступных? Ты ведь закон знаешь: бочку заткнуть надо пробкой, а то вино все и выльется! Хорошей пробкой – надежной, увесистой!

Он развязно, откровенно насмехался. Келецкий знал, что Лапидаров всегда его побаивался. Но теперь, из-за этой истории с Лютцами, он почувствовал себя уверенно. А приняв, видимо, окончательное решение, преодолел и свой страх перед главарем. «Нет, Мирон, не на того напал! – с веселой злостью думал Виктор, глядя в наглые глаза Лапидарова. – Куда проще тебя убрать совсем. Ты даже не представляешь, насколько это просто!» Однако взгляд Келецкого эти мысли не выдал. И голос звучал немного растерянно и даже печально:

– Мирон, друг мой! Неужели ты шантажируешь меня?

Лапидаров простодушно развел руками:

– А почему я должен упускать такой шанс?

Это было сказано настолько откровенно, что Келецкий не выдержал, расхохотался. Похлопал Лапидарова по плечу, бросил насмешливо, поднимаясь на ноги:

– Забудь об этом!

– Нет, нет! – крикнул ему вслед Лапидаров. – Разговор не окончен! Я еще не все сказал!

Через день Келецкий разыграл в столовой небольшую сценку. Во время завтрака он изобразил на лице идиоткое выражение и уставился на Лапидарова испуганным взглядом. Нужно было сделать так, чтоб его взгляд истолковали определенным образом: «Я этого человека вдруг узнал! И я его боюсь! Это очень плохой человек!» Лапидаров как раз сидел напротив него и опутывал своей болтовней простака Людвига Августовича. Он ни на что не обращал внимания, но зато несколько постояльцев пансионата этот взгляд заметили. Келецкому этого и нужно было: он начал воплощать в жизнь свой план.

По этому плану Лапидаров должен был внезапно исчезнуть. Убивать его в городе, а уж тем более в пансионате Виктор не собирался. С трупом много хлопот с самого начала, еще до того, как спрячешь его. Да и потом существует большая вероятность, что найдут, начнется следствие… Зачем так рисковать? Гораздо проще живого Лапидарова заманить под каким-то предлогом в горы или даже прямо в замок. Вот там можно и покончить с ним – легко, спокойно, без последствий. «Замок Кровавой Эльзы» скроет все следы! Уж туда-то никто не пойдет искать исчезнувшего русского курортника. Но прежде надо будет очень ловко обставить исчезновение Лапидарова – так, чтоб это выглядело поспешным бегством! Еще пару раз разыграть сценки испуганного узнавания, незаметно собрать и вынести вещи Мирона… И тогда никто не усомнится – Лапидаров испугался какого-то разоблачения и трусливо сбежал. Уехал без прощания! Конечно, «Замятина» станут расспрашивать: кто, мол, такой Лапидаров, почему Виктор его боится? Он что-нибудь промямлит о «нехорошем, страшном человеке», но так, без конкретных фактов. От него быстро отстанут: что взять со слабоумного? Да и просто пожалеют, не станут тревожить. И так поверят: у Мирона здесь репутация – хуже некуда! А Лютцы, так те даже счастливы будут. Никто Лапидарова искать не станет, а уж тем более заявлять в полицию. Тому не будет причин: уехал человек – и уехал! Его дело! Он же, «Замятин», останется спокойно жить в пансионате и дальше, доведет здесь свое дело до конца, как и планировал…

Увы, не раз в своей бурной жизни Келецкий убеждался, насколько верна пословица: «Человек предполагает, а Бог располагает!» То, что случилось буквально четыре дня спустя, перечеркнуло этот так хорошо продуманный план и заставило его сочинять новую версию прямо на ходу. Этот новый вариант оказался непростым, запутанным… Впрочем, сейчас, когда время прошло, Виктор убедился, что ошибок он не наделал. В городке все спокойно: убитого – как подозревает полиция – Замятина немного поискали и перестали. Убийцу и насильника Лапидарова убил местный парень и сбежал в испуге. Этого Ганса если и ищут, то не в окрестностях, а где-то подальше… Келецкий по-настоящему гордился собой. Он гениальный стратег! Это же надо: из такой запутанной и неожиданно сложившейся ситуации выйти так блестяще! А ведь все и в самом деле произошло так неожиданно…

Наверное, Виктор будет помнить тот день всю жизнь. Он не сентиментален, но все-таки убить человека собственными руками!.. Услышать треск раскалывающихся костей, увидеть ударившую фонтаном кровь – такую необыкновенно яркую! Он первый раз в своей жизни совершил убийство, и, дай бог, – последний! Он всегда занимался противозаконными делами, но уж никак не убийствами! То, что случилось с Замятиным, – так он ведь только отдал приказ. А вот так, сам… Нет-нет, убийство – не его дело! Так сложились обстоятельства, и, конечно же, вся вина лежит на Лапидарове. Мерзавец спровоцировал свою собственную гибель.

А ведь день проходил так чудесно, ничего не предвещало нелепой развязки… Вскоре после завтрака ему захотелось полежать в термальном бассейне. Он не принимал ванны регулярно, как все другие постояльцы пансионата: он с аристократическим размахом не признавал никакой дисциплины. Ну и потом, был ведь рассеян, забывчив – так все вокруг его и воспринимали. Но в тот день он полежал в теплой воде от души и в город пошел бодрым, энергичным, веселым… Виктор, все контролируя, тем не менее никогда не отказывал себе в удовольствиях и радостях жизни. Он навестил одно веселое заведение с девицами. Проведя там пару часов – сначала с одной девушкой, потом с другой, – он в какой-то момент вспомнил своих подельщиков, «узников Кровавой Эльзы». И удивился: ведь молодые мужики еще, а вот же, живут отшельниками, без баб! Впрочем, теперь им выбирать не приходится, а потом они свое наверстают!

В казино он увидел Лапидарова – тот сидел в карточном зале за столиком с человеком, в котором Келецкий узнал одного из агентов-скупщиков. Казино было удобным местом для встреч и незаметного обмена похожими саквояжами. Келецкий быстро ушел в другой зал, к рулетке. «Отлично, – подумал он. – Мирон, похоже, не хочет никаких осложнений. Я тоже». Настроение у него стало еще лучше. Однако к ужину он вернулся на виллу «Целебные воды» – не потому, что устал развлекаться, просто вспомнил своих подельщиков, живущих отшельниками на горе, и ему стало немного неспокойно. Потому и решил на следующий день, утром, сам подняться в замок Альтеринг. Давно не был там – надо навестить ребят. Они ведь все люди рисковые, с гонором, а живут долгое время замкнуто, в одной компании. От скуки могут перессориться, а то чего еще хуже! Савелий периодически встречается то с Григорием, то с Тихоном, но что он может от них узнать? Нет, ничего нельзя пускать на самотек! Самому, самому все видеть, знать… Потому Виктор и хотел вечером подготовиться к походу в горы, пораньше лечь, выспаться. А с самого утра уйти потихоньку.

После ужина он немного поболтал с хозяевами, потом ушел к себе в комнату. А вскоре к нему в дверь постучали, и зашел Лапидаров.

– Не бойся, – сразу успокоил, плотно прикрывая за собою дверь. – Никто не видел, как я к тебе шмыгнул.

Келецкий, вспомнив встречу в казино, подумал было, что есть какие-то неожиданные новости от агента, с которым Лапидаров встречался. Но тот, без лишних предисловий, сразу заявил ему:

– Все, дорогой начальник! Я свою партию сдаю, в твои игры больше не играю! Свою игру начинаю, а то, боюсь, могут меня здесь обойти! Летун этот чертов на мою голову свалился, все планы расстраивает! Пока я твои делишки буду проворачивать, он мою немочку умчит на аэроплане!

– Постой, постой! – оборвал его Келецкий. – Затараторил, ничего не понять!

– Чего не понять? Я тебя заранее предупреждал: ищи мне замену! Отваливаю я!

– Та-ак…

Келецкий медленно поднялся со стула, глубоко вздохнул. Он вновь почувствовал, как ярость, загнанная в глубь мозга, расправляет щупальца. Но он держал себя в руках и внешне был спокоен. Спросил после паузы:

– Ты сегодня в казино с агентом встречался – я видел. Где деньги, которые он тебе передал?

– У меня! – со значением заявил Лапидаров. – Считай, это первый твой взнос за мое молчание. Так сказать – аванс. – Он самодовольно улыбнулся прямо в лицо Виктору. – Но ты же умный человек, понимаешь: это очень мало, прямо мизер! Молчание, оно, знаешь ли, дорого стоит!

Толстые щеки Лапидарова, подбородок и пористый нос лоснились, как казалось Келецкому, от самодовольства, маленькие, тусклого цвета глаза словно насмехались. Лапидаров и правда заулыбался, приглаживая пухлой ладонью редкую длинную прядь на темени. Он видел, что Виктор молчит и кажется растерянным, и уже мысленно торжествовал: «Куда ты денешься! Дашь все, что попрошу, – и сейчас, и потом!» Именно в этот момент Лапидаров до конца поверил, что поймал настоящую удачу. Всю жизнь охотился за ней, и вот наконец-то!.. От чувства полной уверенности и безнаказанности он сел на стул, закинул ногу на ногу…

Именно в этот момент Келецкий перестал сдерживать себя. Ярость вырвалась из-под контроля, от невыносимой злости и унижения в голове вспыхнула боль, лицо Лапидарова расплылось в его глазах… В тот самый момент, когда непрошеный гость уселся в вольной позе, Келецкий схватил с подвесной полки, оказавшейся прямо у него под рукой, статуэтку рыцаря и опустил ее на затылок Лапидарова. Ударил со всего размаху – один, второй, третий раз! Он просто не мог остановиться и продолжал бы, наверное, бить, но тяжелое тело Лапидарова кулем свалилось на пол. Келецкий смотрел на него несколько минут, почти ничего не осознавая, тяжело дыша. отом закрыл глаза, сжал зубы, заставляя себя успокоиться. И наконец внимательно огляделся вокруг.

Лапидаров был мертв – сомнений в этом не оставалось. На полу – много крови, брызги есть на скатерти, покрывале. Келецкий увидел, что все еще держит в руках окровавленную статуэтку. Ее вид что-то напомнил ему… Да, да, Лапидаров рассказывал историю про убийство в тюрьме – тоже статуэткой. Роковое совпадение: там Лапидаров за этим наблюдал, а теперь сам подставил голову под статуэтку. Именно подставил! Келецкий, уже совершенно успокоившись, усмехнулся: шантаж – дело опасное, можно нарваться!

Он не стал упрекать себя за то, что не сдержался, нарушил свои планы. Какой толк в бесполезных сожалениях? Дело сделано, нужно быстро придумывать другой план. Ведь крови так много, что ее следов не скроешь. Есть убитый, и это будет для всех очевидно. Исходить надо из этого… И сразу же его осенила мысль: теперь ему в любом случае придется исчезнуть, так пусть же он исчезнет не как убийца, а как жертва!

Келецкий быстро привел себя в порядок: умылся, вымыл руки, переоделся, поскольку на брюки попала кровь. Заперев двери комнаты на ключ, он отыскал Савелия. Тот помогал после ужина убирать в столовой. Не показываясь никому на глаза, Виктор дождался, когда Савелий вышел на веранду вынести мусор, отозвал его к кустам. Быстро рассказал о том, что произошло, дал ключ от комнаты.

– Ты еще минут десять покрутись тут, потом уйди. Запрись, откроешь только на мой условный стук. Пока там ничего не трогай, вместе решим, что делать.

Сам он потихоньку пошел по аллее сада в сторону коттеджа. На первом этапе для выполнения нового плана ему нужны были зрители. И он услышал голоса на веранде, где жил с женой и дочкой аптекарь из Малороссии. «Приятный, но примитивный человек, – мимоходом подумал Келецкий. – Облапошить его легко, все принимает на веру».

Незаметно, со стороны, он посмотрел на веранду и обрадовался: там было полно народу. Столько свидетелей – это настоящая удача! Теперь нужно как следует разыграть страх, может бать, даже ужас. Картинка должна выглядеть так: беззащитный слабоумный молодой человек боится «страшного Лапидарова». Он узнал в нем кого-то – скорее всего, преступника: аптекарь, и Эрих, и этот, из Южной Африки, должны вспомнить и его прежние испуганные взгляды, и подобные слова. Но теперь все должно быть гораздо сильнее: настоящий животный страх, паника. Ведь завтра, когда обнаружится исчезновение и Замятина, и Лапидарова, эта сцена разыгранного страха должна для всех стать как бы ключом к единственному выводу: Лапидаров пришел в комнату узнавшего его Замятина, убил молодого человека и, спасаясь, скрылся…

Келецкий, несмотря на всю серьезность положения, улыбнулся: какой же он молодец, что подготовил себе возможность вот такого исчезновения – новое жилье, новое обличье! Сейчас он гениально сыграет свою роль – это он умеет! И он вышел на аллею, медленно пошел в сторону веранды: лицо его бледнело, глаза расширялись, наполнялись страхом. Вот он стал на ступеньку, и мальчишка с девчонкой, сидевшие там, встали, пропуская его. Сидевшие на веранде люди замолчали, все повернулись к нему, к Замятину. И он, медленно обводя всех взглядом затравленных глаз, сказал тихо, почти прошептал:

– Я боюсь его!

Да, впечатление, конечно, он произвел незабываемое! Когда Виктор бежал «в панике» через сад, он мысленно аплодировал себе. Проскользнул, никем не замеченный, в левое крыло здания, быстро постучал в дверь своей комнаты условным стуком. Савелий тотчас же открыл ему. Этот здоровый мужик, уже замаранный в убийстве, заметно нервничал, но тут же успокоился, увидев Келецкого: его вера в «хозяина» была безграничной. Виктор не стал объяснять ему, что произошло, да тот и не спрашивал.

– Упакуй его во что-нибудь, – приказал Келецкий. – Вон хоть с постели возьми – одеяло, покрывало… Но сначала поищи у него в карманах ключ!

Савелий быстро отыскал в кармане брюк Лапидарова ключ от комнаты. Потом, стащив на пол все, что было на кровати, сноровисто закатал тело, словно тюк. Келецкий не помогал ему: стоял у двери, прислушиваясь. Он понимал, что после его «сценического выхода» на веранде соседи станут волноваться, могут пойти искать Замятина. Так и случилось: вскоре в коридоре раздались шаги, голоса. «Эрих и Труди» – узнал он и дал знак Савелию замереть. Парень и девушка несколько раз постучали в дверь, потом ушли. Переждав немного, Келецкий сказал:

– Ты давай тут заканчивай, а я еще одно дело сделаю. Откроешь только мне!

Он выскользнул в пустой коридор, быстро отпер ключом комнату Лапидарова. По его плану Лапидаров, убив Замятина, быстро и незаметно покидает пансионат. Конечно, логичнее было бы оставить «тело убитого Замятина» на месте. У полиции обязательно возникнет вопрос: зачем убийца рисковал, куда-то тащил и прятал тело? Но тут ничего не поделаешь: придется дать местной полиции возможность над этим призадуматься. Но вот то, что Лапидаров не мог сбежать, не прихватив своих вещей, – это как раз очень логично. Любой из живущих в пансионе подтвердит: Лапидаров жаден, корыстен. Рисковать, но все же забрать свои вещи – это в его характере!

Келецкий быстро заполнил вещами чемодан Лапидарова, а напоследок сунул туда и банное полотенце, принадлежащее хозяевам. Усмехнулся: маленький штришок, а убедительный, совершенно в духе Мирона!

Теперь оставалось ждать, когда все обитатели пансионата разойдутся по своим комнатам и крепко уснут. Келецкий прикинул, что вместе с Савелием вытащат крепко спеленатое тело в окно, незаметно вынесут с территории пансионата – благо вход никем не охраняется. А куда же потом – так, чтоб долго не могли найти? Виктор задумался… Нет, тащить труп вдвоем, на руках – это не годится! Опасно! Непременно на кого-нибудь наткнешься, а подобная ноша приметна и сразу вызовет подозрения. Скорее всего, труп придется спрятать в близком сосновом бору, в кустарнике. Рано утром Савелий возьмет на конюшнях Гехта лошадь с телегой, подъедет и, улучив момент, взвалит мертвого Лапидарова на телегу, накроет чем-нибудь и только потом уже, не вызывая никаких подозрений, спокойно вывезет за город… Тоже, конечно, рискованно, но другого выхода нет.

Часов в одиннадцать Виктору показалось, что в саду полная тишина. Он приказал Савелию:

– Жди! Я выйду на разведку, и если все спокойно, стукну в окно. Откроешь, и будем выносить Лапидарова.

– Ногами вперед! – мрачно пошутил Савелий.

Келецкий усмехнулся, выглянул в коридор. Пусто! Осторожно прошел к столовой – тоже пусто. Через веранду спустился в сад, глянул в сторону коттеджа. Окон аптекаря ему не было видно, а окна фон Касселя были темны. Скорее всего, у Петрусенко тоже все спят – люди семейные, с маленьким ребенком… Виктор крадучись пошел вокруг дома, в сторону своих окон, но вдруг резко отпрянул, прижавшись к стене. Совсем недалеко, на траве, под большим яблоневым деревом сидели мальчишка и девчонка! Эрих обнимал свою подружку за плечи, и они тихонько переговаривались, смеялись. Потом стали целоваться.

«Это надолго!» – с досадой подумал Виктор.

Он неслышно попятился. Что ж, лучше всего будет вернуться в комнату и терпеливо ждать, наблюдая из окна. Когда он повернул в свой левый коридор, внезапно увидел там дымящего сигарой норвежца – тот спокойно шел навстречу. Реакция у Келецкого была мгновенной: в ту же секунду он превратился в перепуганного Замятина. Потом, сделав вид, что узнал соседа и успокоился, произнес доверчиво:

– Я закроюсь крепко, и никто ко мне не войдет!

Эту фразу норвежец должен будет вспомнить, когда понадобится…

Сидеть в темной окровавленной комнате, рядом с убитым, было неуютно, тревожно. Но еще больше тревожило другое: сумеют ли они благополучно вынести тело, надежно спрятать его? Виктор не позволял себе сомневаться: все всегда у него получалось, а уж теперь-то удача ни за что не отвернется! Да и разве впервые приходится ему перестраиваться на ходу, в необычной ситуации? Он к этому всегда готов: сам себе выбрал такую жизнь и такую судьбу…

Поглядывая время от времени в окно, Келецкий обсудил с Савелием дальнейшие действи. Савелий вывезет за город и спрячет тело Лапидарова, вернет на конюшню лошадь и тотчас, не мешкая, уйдет в горы, в замок. Ему на смену спустится в город Григорий: Келецкий в своем втором обличье наймет его якобы для работы. Григорий же и станет делать то, чем до сих пор занимался Савелий, – снабжать замок продуктами.

– А то! – усмехнулся Савелий. – Гришка будет рад развеяться, погулять в городе!

– Не разгуляется! – уверенно покачал головой Келецкий.

Он, конечно, понимал, что своенравный Григорий и во всем послушный Савелий – несравнимы. Но делать было нечего, да и Гришка не дурак, сам себе не навредит. Но если что, Келецкий сумеет обуздать его… Впрочем, не так уж много времени осталось им тут быть.

Время уже давно перевалило за полночь, а Эрих и Труди как будто не собирались покидать своего места под яблоней. На Виктора время от времени накатывала волна злости, но он держал себя в руках. Хватит ему осложнений из-за того, что на какой-то миг подвели нервы! Он готов терпеливо ждать – время еще есть.

И он дождался! Парень и девушка вдруг быстро поднялись и, почему-то крадучись, пошли в сторону дома, как раз к окну. Виктор бесшумно прикрыл створки рамы, замер. Эрих и Труди скользнули мимо, и он услышал, как девушка с тихим смешком сказала:

– Не будем мешать… Я так рада за Эльзу…

Они скрылись, но почти сразу Келецкий увидел две другие фигуры. Светила луна, и он легко узнал дочь хозяев Эльзу и летчика Ермошина. Они шли по аллее к скамейке, стоящей прямо на виду из окна. «Мимо, мимо идите!» – мысленно умолял их Келецкий. Но нет, эти двое остановились, сели, обнялись… Келецкий не удержался, со злостью ударил кулаком по подоконнику: «Чертовы влюбленные! Как сговорились!»

Когда звезды потускнели, двор и сад проступили в легких утренних сумерках, Келецкий понял, что нужно вырабатывать новый план. Те двое, на скамье, похоже, не собирались уходить даже сейчас: Ермошин лежал, положив голову на колени девушке, она гладила его щеки, волосы, он ловил губами ее пальцы. Виктор хорошо видел все это и, сцепив зубы, тихо ругался. Он понимал: даже если они сейчас уйдут – уже слишком светло, опасно тащить по улице труп!

– Что будем делать? – спросил он Савелия.

Тот лежал на голом матрасе, закинув руки за голову, с открытыми глазами. Похоже было, что он совсем не волновался, – ждал приказаний хозяина. Услышав вопрос, сел, немного подумал.

– Давайте перетащим его в кладовку.

Келецкий поначалу опешил:

– Да ты что! Там же продукты, туда заходят в день по нескольку раз – сразу найдут. А нам нужно, чтоб до ночи долежал!

– Не найдут, – уверенно возразил Савелий. – Вы же не знаете: там, в кладовке, у них есть погреб. Я вчера только помогал из него перетаскивать овощи наверх. Теперь туда несколько дней не зайдут – это точно!

Виктор задумался. Что ж, возможно, это выход. Тем более что ничего другого придумать не удается, а время бежит, уже совсем светло. Скоро поднимутся хозяева, придет кухарка и служанка… надо решаться!