Затерянный мир (сборник) Дойл Артур
![](/book/56140.jpg)
– Это доказывает, – он внезапно яростно взревел, так, что у меня зачесалось в ушах. – Что вы – отъявленнейший шарлатан из всего Лондона, изворотливый журналист-пресмыкака, в котором научных знаний ни на йоту не больше, чем элементарной человеческой порядочности.
Он вскочил с кресла. В его глазах сверкал неукротимый гнев. Но даже в столь критическое мгновение я успел заметить и удивиться, насколько несообразно с, гигантской головой было мало его тело. Он едва доставал головой до моего подбородка. Это была какая-то укороченная пародия на Геркулеса, чья мощь целиком ушла в глубину, ширину, и в прекрасно развитой мозг.
– Ахинея! – кричал он, сильно подавшись вперед, вцепившись руками в стол, от чего костяшки его толстых пальцев побелели. – Именно так, дорогой сэр. Я сейчас нарочно нес наукообразную ахинею. Вы надеялись меня обмануть, обхитрить, вы с вашими куриными мозгами? Вы, жалкие щелкоперы, воображаете себя всемогущей силой, способной кого-то наказывать, кого-то поощрять: вот этого надо поддержать и он сделает карьеру. А этого пожалуй, стоит осудить, пустить о нем дурную славу, и он в ней утонет, как в смрадном болоте. Ваше племя – само то же болото. Вонючие черви, мыльные пузыри, невежды. Но со мной у вас ничего не выйдет. Я поставлю вас на место. Джордж Эдвард Челленджер – вам не ровня. Он предупреждал вас, «не суйтесь», вы не послушали, теперь пеняйте на себя. Сейчас вы будете наказаны, мой дорогой Мелоун. С вас – штраф. Вы затеяли опасную игру, и мне только остается пожалеть, что вы ее проиграли.
– Послушайте. Давайте все-таки поспокойнее, сэр. – Проговорил я, пятясь к двери и незаметно ее приоткрывая. – Вы можете сколько угодно нести, по вашим же словам, ахинею. Но всему есть предел. Не вздумайте распускать руки.
Он медленно надвигался с недвусмысленным намерением.
– Неужели? – На мгновение он остановился и засунул руки в карманы короткой, как у подростка, куртки. – Несколько подобных вам я уже вышвырнул из моего дома. Вы будете четвертым, или пятым по счету. За каждого мне пришлось заплатить штраф в три фунта пятнадцать шиллингов. Накладно, конечно. Но, что поделаешь, – нужно. Итак, сэр, почему бы вам не последовать за вашими братьями по перу? Думаю, настало самое время.
И он опять медленно направился ко мне, смешно, как балерина, разводя в стороны носки. Я, конечно, мог пуститься наутек и в мгновение ока оказаться у дверей, выводивших из дома на улицу, но такое поведение мне показалось недостойным, и, кроме того, во мне самом начал закипать гнев. Да, изначально я был безнадежно не прав, однако оскорбления и угрозы этого человека вселили в меня чувство справедливого негодования.
– Потрудитесь держать руки подальше, сэр. Я этого не потерплю.
– Да что вы? – Его черные усы вздернулись, и сардоническая улыбка обнажила отлично сбереженные белые клыки. – Так таки и не потерпите?
– Не будьте идиотом, профессор, – прокричал я. – Куда вас несет. Я вешу более двухсот фунтов. Я – спортсмен, – играю центрального нападающего в лондонском клубе регби. Неужели вы надеетесь что…
В это мгновение он резко на меня навалился. Хорошо, что дверь я успел приоткрыть, иначе она была бы сорвана с петель. Мы кубарем покатились по коридору, словно изображая ярмарочный аттракцион огненное колесо. Каким-то образом в нашу кучу по пути затесался стул. И так вместе со стулом мы скатились по ступенькам крыльца на булыжную мостовую. Стул, ударившись о последнюю ступеньку, разлетелся на части. Хорошо, что предусмотрительный Остин успел открыть входную дверь, иначе двери было бы не сдобровать. Нечто похожее я некогда видел в мюзикл холле. Это был захватывающий акробатический трюк, исполняемый братьями Мак. Назывался он «Колесо Катрины». Помню, тогда я очень смеялся. Но сейчас, когда сцепившись с профессором мы сами исполняли это «колесо», мне было не до смеха. Сделав по инерции еще один кульбит, мы, наконец, свалились в сточную канаву.
Он тут же вскочил на ноги, потрясая кулаками и свистя легкими, как кузнечными мехами.
– Ну что, еще, или хватит? – он тяжело дышал, как астматик.
– Ах ты, толстомордый бугай, – прохрипел я, отплевывая набившиеся в рот жесткие волосы его бороды, и быстро вскочил на ноги.
Наверное, мы продолжили бы потасовку. Но к счастью откуда-то появился полицейский. В руке у него был блокнот.
– Что здесь происходит? Как вам не стыдно? – сказал он, и это была самая разумная фраза, которую мне пока что довелось услышать на Энмор Парк.
– Ну, отвечайте же, – обратился он ко мне, – что происходит?
– Этот человек на меня напал, – сказал я.
– Это правда? – спросил полицейский у профессора.
Тот ничего не говоря тяжело дышал.
– Насколько мне известно, это не первый случай, – сказал полицейский, строго качая головой. – Кажется, около месяца назад вас уже привлекали за подобное хулиганство. У молодого человека под глазом синяк. Вы будете возбуждать против него дело, сэр?
Немного помедлив с ответом, я сказал:
– Нет, не буду.
– Почему же?
– Отчасти виноват я сам: настоял на своем к нему визите, несмотря на его предостережения.
Полицейский спрятал блокнот.
– Смотрите, чтобы больше такого не было, – сказал он Челленджеру. – А вы проходите, проходите. Нечего здесь глазеть.
Это уже относилось к служанке мясника, его сыну и к нескольким случайно оказавшимся на улице зевакам. Затем он, стуча сапогами, пошел прочь, подгоняя впереди себя эту компанию.
Профессор посмотрел на меня, и мне показалось, что в его глазах блеснули озорные искры.
– Ну что же, входите, – сказал он. – Мы с вами, кажется, еще не закончили.
Голос его звучал мрачно, но я сразу же последовал за ним в дом. Лакей Остин, как послушный истукан, закрыл за нами дверь.
Глава 4
«Это величайшая в мире сенсация»
Едва дверь закрылась, из столовой появилась миссис Челленджер. Лицо маленькой женщины подрагивало от волнения. Она преградила собой мужу дорогу, напоминая разгневанного цыпленка, отважившегося восстать против бульдога. Наверное, она видела, как мы выкатились из дома, но еще не заметила, что я вернулся.
– Какой же ты дремучий зверь, Джордж! За что ты избил этого милого юношу?
Он молча потыкал большим пальцем себе за спину, указывая на меня.
– Вон он, собственной персоной, здоров и невредим.
Она немного смутилась.
– Простите, я вас не заметила.
– Не стоит беспокоится, сударыня, – со мной все в порядке.
– Но у вас под глазом кровоподтек. Какое безобразие, Джордж! Каждую неделю – по скандалу. Мы уже стали посмешищем во всей округе. Я не желаю больше с этим мириться. Ты до конца исчерпал мое терпение.
– Ну, полно тебе. Не выноси при госте сор из избы.
– Как будто, это для кого-то секрет. Неужели ты думаешь, что обитатели нашей улицы, да что там улицы, всего Лондона…, Остин, вы можете идти, пока вы здесь не нужны, обитатели всего Лондона уже не наслышаны о твоем из ряда вон выходящем вандализме? Завидная популярность, нечего сказать. Где твое достоинство? Ты, человек, с эрудицией которого можно по меньшей мере заведовать кафедрой в университете; передавал бы знания тысячам студентов, все они тебя уважали бы и преклонялись бы перед тобой за твой исключительный талант. Но с твоим характером. Где твое достоинство, Джордж?
– А где твое, дорогая?
– Ты злоупотребляешь моей добротой. Ты просто хулиган. Обыкновенный распущенный бытовой хулиган. Вот кем ты стал.
– Ну, хватит же наконец, Джесси.
– Беспардонный жлоб.
– Ну всё. Я вижу, придется наказать, и тебя. К позорному столбу!
И к моему удивлению он наклонился, подхватил жену на руки и усадил ее на высокий в метра два, черно-мраморный пьедестал, стоявший в углу прихожей. Площадка была совсем маленькая, и женщине приходилось сидеть, точно сбалансировав центр тяжести, чтобы не свалиться. На лице ее чередовались гримасы гнева и страха. Ноги ее одеревенело застыли. Она, боясь пошевелиться, пронзительно крикнула:
– Сними меня!
– Скажи «пожалуйста», – тогда сниму.
– Сними сейчас же, Джордж. Я упаду.
– Господин Мелоун, прошу вас ко мне в кабинет.
– Но, сэр, – сказал я, во все глаза глядя на леди Челленджер.
– Вот видишь, уже и господин Мелоун за тебя вступается. Так что, скажи «пожалуйста», и я тебя опущу вниз.
– Ну, хорошо, хорошо, пожалуйста.
Он бережно, словно хрустальную вазу снял ее с пьедестала и поставил на пол.
– Потрудись себя вести подобающим образом, дорогая. Господин Мелоун – представитель прессы. Он незамедлительно сварганит статейку, поместит ее в завтрашней вечерке и специально позаботится о том, чтобы лишняя дюжина экземпляров попала в распоряжение наших соседей. Эссе будет называться как-нибудь вроде «Любопытные наблюдения из жизни высокой научной среды». Только что побывав на мраморной тумбе ты ведь уже ощутила высоту своего положения, не так ли? А чуть ниже – подзаголовок: «Штрихи к семейному портрету в интерьере». Что поделаешь, наш гость – тоже представитель своей среды, своего племени, так сказать, porcus ex grege diaboli, то бишь в переводе с латыни «свин из дьявольского стада». Они все, как тебе должно быть известно, привыкли питаться тем, от чего исходит душок, короче говоря, отбросами; не так ли, господин Мелоун?
– Вы – действительно невыносимы, – попытался я снова вспылить, но на сей раз настоящего в себе гнева почему-то не ощутил.
Внезапно профессор громко рассмеялся:
– Я чувствую, что вы теперь вдвоем заодно, и к тому же против меня.
Выпятив колесом грудь, он переводил взгляд с жены на меня и снова на нее. Затем, внезапно перестав ерничать, серьезно сказал.
– Приношу вам извинения, господин Мелоун, за эту маленькую домашнюю сценку. Я пригласил вас вторично вовсе не для того, чтобы впутывать в наши семейные дрязги.
– Займись своими делами, дорогая, и не сердись. – Он положил свои тяжелые ручища ей на плечи. – Конечно, ты права. Я был бы значительно лучше, если бы слушал твои советы. Беда лишь в том, что тогда я бы уже был не я, а кто-то совсем другой. На свете много замечательных людей, но Джордж Эдуард Челленджер – один. И потому постарайся с ним поладить.
Внезапно он припечатал на ее щеке звонкий поцелуй. Его неожиданная нежность показалась мне еще более шокирующей, чем недавняя грубость.
– А теперь, господин Мелоун, – проговорил он с подчеркнутой вежливостью, – прошу в мой кабинет.
Таким образом, мы снова оказались в комнате, которую десять минут назад с таким треском покинули.
Тщательно закрыв дверь, профессор указал мне на кресло и предложил коробку с сигарами.
– Настоящие Сан Хуан Колорадо, – сказал он. – Нервно неуравновешенные люди, вроде вас, порой нуждаются в небольшом допинге. Ради всего святого, не откусывайте кончик. Перед вами ножницы; аккуратно обрежьте. Сигара с изуродованным кончиком – уже не сигара. А теперь расслабьтесь и послушайте то, о чем я вам сейчас расскажу. Если по ходу у вас возникнут вопросы или замечания, постарайтесь меня не прерывать, – просто попридержите их на потом… Прежде всего, почему я вас вернул в мой дом после того, как совершенно справедливо выставил за порог.
Он выпятил бороду вперед, словно опять вызывал меня на конфликт.
– Именно так, сэр, прошу это заметить, ваше изгнание было абсолютно заслуженным. Так вот, причина перемены моего к вам отношения состоит в вашем ответе этому не в меру назойливому полицейскому. В ваших словах я заметил проблески великодушия и здравого смысла, которое, с моей точки зрения, совершенно не свойственны представителям вашей профессии. Признав себя виновником инцидента, вы обнаружили определенную независимость ума, способность судить беспристрастно. Не скрою, это качество в вас мне понравилось. Тот подраздел человеческой расы, к которой вы имеете несчастье принадлежать, никогда не вызывал моих симпатий. Однако ваши слова, сказанные полицейскому, побудили меня сделать в отношении вас исключение. На данном этапе вы меня, по крайней мере, заинтересовали, мне захотелось познакомиться с вами поближе, и поэтому я вас попросил вернуться. Можете стряхивать пепел в эту японскую вазочку на бамбуковом столе слева от вас.
Все это он произнес, торжественно выделяя логические ударения, будто читал лекцию перед широкой студенческой аудиторией. Он повернул кресло ко мне точно в фас и, раздувшись, как огромная жаба, запрокинув, словно от усталости, голову, как-то особенно горделиво полуопустил веки. Затем он внезапно развернулся, так, что остались видны лишь его всколоченные волосы, сквозь которые пробивались красные уши; покопавшись в бумагах на столе, извлек из общей кучи что-то вроде небольшого, очень потрепанного альбома для карандашных набросков.
– Я намерен сегодня кое-что вам рассказать о Южной Америке, – сказал он. – Воздержитесь, пожалуйста, от комментариев. Прежде всего, я хочу быть уверенным в том, что ничего из того, что вы сейчас услышите, не попадет в печать, без моего специального на то согласия. Вероятнее всего, таковое никогда не последует. Это вам ясно?
– Но это слишком строго. Неужели некоторая разумная, ограниченная информация…
Он опять положил альбом на стол.
– Сожалею, но в таком случае будем считать нашу беседу завершенной. Желаю вам доброго здоровья!
– Нет, нет! – спохватился я. – Я согласен на любые условия. Насколько я понял, у меня нет выбора.
– Ни малейшего, – ответил он.
– Хорошо, в таком случае, я обещаю.
– Слово чести?
– Слово чести.
Он изучал меня высокомерно-недоверчивым взглядом.
– Впрочем, что собственно, мне известно о вашей чести?
Я опять рассвирепел:
– Вы себе слишком много позволяете, сэр. Я не привык выслушивать оскорбления.
Новая вспышка моего темперамента не столько его задела, сколько заинтересовала, и, будто говоря сам с собою, он пробормотал:
– Так, так: круглоголовый, брахицефалик, сероглазый, темноволосый, – с отдельными признаками негроида. Полагаю, вы из кельтов?
– Я – ирландец, сэр.
– Ах, ирландец?
– Именно, так.
– Ну что же, это многое объясняет. Итак, прошу вас не забыть о вашем обещании не злоупотреблять моей к вам доверительностью. Разумеется, я расскажу далеко не все. Тем не менее, вы сейчас узнаете немало интересного. Наверное, вам уже известно, что два года назад я совершил путешествие в Южную Америку. Думаю, что со временем оно будет признано как выдающееся событие в мировой науке. Цель поездки состояла в том, чтобы подтвердить или опровергнуть некоторые научные наблюдения Уолласа и Бейтса. Для этого требовалось находиться в тех же местах и условиях, в которых уже побывали эти ученые. Дело шло к завершению. У меня не было причин быть недовольным накопленными результатами. Даже, если бы ничего больше не произошло, экспедицию следовало бы признать успешной. Однако случилось одно событие, которое круто изменило и направило мои исследования в совершенно новое русло. Вы вероятно знаете, (впрочем, может быть и нет, в наше время дремучего невежества ничему не приходится удивляться), что обширные площади бассейна Амазонки еще мало исследованы, а многие ее притоки даже не нанесены до сего дня на карту. Именно в этих местах мне выпало изучать на редкость многообразную фауну, полное описание которой в недалеком будущем составит многотомную монументальную монографию по зоологии, которая, собственно, и представляет цель моей жизни.
Экспедиция была уже завершена. На обратном пути мне пришлось заночевать в небольшом индейском селении, как раз, где приток впадает в главное русло. Точные координаты местности я вам пока не назову.
Местные жители представляют индейское племя Кукама. Это – вполне дружелюбная, но, увы, деградирующая раса, чей интеллектуальный потенциал вряд ли превосходит обычного лондонца. Еще на пути вверх по течению мне часто приходилось заниматься врачеванием в прибрежных селениях, что составило мне у местных жителей добрую славу. Поэтому я не удивился, когда в одном поселке встретил жителей, с нетерпением меня ожидавших.
По их жестам я понял, что кто-то срочно нуждается в медицинской помощи и последовал за проводником в одну из хижин. Войдя, я обнаружил, что больной, к которому меня пригласили, уже испустил дух. Это произошло недавно, так как тело было еще теплым. К моему удивлению умерший оказался не индейцем, а белым. Я бы даже сказал, исключительно белым. У него были льняные волосы и все признаки альбиноса. Одет он был в лохмотья, очень истощен, по всему было видно, что перед смертью ему пришлось много пережить. Насколько я мог понять, индейцы этого человека никогда раньше не видели. Он пришел в селение из леса, был один и едва передвигал ноги от истощения. Рядом с циновкой находился вещь-мешок. Я в него заглянул; внутри была пришита бирка, а на ней значилось: Мэйпл Уайт, Лейк Авеню, Детройт, Мичиган.
Перед этим человеком я всегда готов снять шляпу. Думаю, даже, что когда людской интеллект дорастет до того, чтобы непредвзято оценить сделанное мной открытие, имя этого человека будет стоять рядом с моим.
Содержимое вещь мешка свидетельствовало, что его хозяин был художником и поэтом, путешествовавшим в поисках ярких впечатлений. Здесь были наброски стихов. Я – не очень сведущ в этих вопросах, но мне показалось, что стихи оставляли желать лучшего. Потом попалось несколько ничем не примечательных рисунков, речных и прибрежных пейзажей, коробка с красками, коробка с цветными мелками, эта вот изогнутая кость, что лежит на чернильнице, том Бакстера «Мотыльки и бабочки», дешевый револьвер и несколько к нему патронов. Никакого другого имущества у этого чудного представителя американской богемы не оказалось.
Я уже собрался было уходить, но вдруг увидел, что из кармана его разодранной куртки высовывается какой-то предмет. Это оказался альбом для зарисовок. Он уже был сильно истрепан. Поистине к первому изданию Шекспира я не отнесся бы с большим благоговением, чем к этой тетрадке. Вот, извольте взглянуть сами, – просмотрите его внимательно страница за страницей от начала до конца.
Он прикурил сигару и, откинувшись в кресле, торжественно ожидал эффекта, который должен был на меня произвести этот документ.
Я открыл альбом, ожидая в нем обнаружить чудесное откровение, хотя еще и не предполагал, какого рода. Первая страница меня разочаровала. На ней не было ничего, кроме портрета какого-то толстяка в морской куртке и подписи: «Джимми Колвер на почтовом судне». Следующие несколько страниц занимали этюды и наброски из быта индейцев. Потом последовал портрет добродушного дородного священника в большой шляпе, сидящего напротив очень худощавого европейца. Внизу значилось: «Завтрак с Фра Кристоферо в Розарио». На нескольких страницах рисунки изображали женщин и детей. Потом пошли животные с краткими пояснениями, вроде: «Ламантин на песчаном холме», «Черепаха и ее яйца», «Черный агути под миртовой пальмой». Последний представлял какую-то тварь, чем-то смахивающую на свинью. Замыкали анималистическую тему рисунки каких-то длинномордых ящеров. Словом, ничего невероятного я не встретил и, не скрывая разочарования, сказал профессору:
– Это, – по всей вероятности, крокодилы.
– Аллигаторы! Аллигаторы! Вряд ли вы найдете в Южной Америке настоящих крокодилов. Разница между ними в том, что…
– Я хотел лишь сказать, что не нашел ничего необычного, ничего исключительного.
Он продолжал загадочно улыбаться:
– Переверните еще один лист.
Но и на следующем листе не оказалось ничего замечательного. Это был слегка намеченный акварелью пейзаж. Обычно такие наброски художники делают для того, чтобы впоследствии из них развить полноценную картину. На переднем плане была какая-то бледно-зеленая перистая растительность. Плавно поднимаясь в гору, она постепенно приобретала коричневые и красноватые оттенки; а на заднем плане виднелись уже совсем отвесные скалы, напоминавшие базальтовые напластования. В одном месте выделялся уединенный кряж в форме пирамиды с большим деревом на вершине. Сверху и с боков рисунок был покрыт светло-лазоревой краской, изображавшей тропическое небо. На следующей странице была акварель, представлявшая этот же пейзаж, но с более близкого расстояния, что позволяло рассмотреть отдельные детали.
– Ну как? – спросил профессор.
– В общем, любопытная формация; – ответил я, – но я не настолько разбираюсь в геологии, чтобы дать объективную оценку.
– «Любопытная»? – повторил он мои слова. – Да она – уникальна! До настоящего времени ни один ученый в мире даже представить себе не мог, что такое возможно. Переверните еще страницу.
Я перевернул и невольно вскрикнул от удивления. Весь лист занимало изображение какого-то совершенно невероятного животного. Это походило на бред сумасшедшего, на галлюцинацию курильщика опиума. Голова, как у птицы, тело, как у надувшейся ящерицы; поверх длинного хвоста вздымались шипы, а сильно выгнутая спина вдоль хребта была усеяна зубцами, напоминавшими то ли гигантскую ленточную пилу, то ли посаженные в ряд петушиные гребешки. Перед этим фантастическим чудищем стоял крохотный человечек, ростом не больше карлика, но с пропорциями нормального человека.
– Ну-с; что скажете на это? – произнес профессор, торжественно потирая руки.
– Это какая-то гипербола, гротеск.
– Однако, что побудило его нарисовать такого зверя?
– Наверное, он перебрал спиртного.
– И это все, что может вам прийти на ум?
– А что думаете вы сами?
– Скорее всего, это животное на самом деле существует, и рисунок выполнен с натуры.
Я едва не рассмеялся. Но к счастью, вовремя вспомнив о «Колесе Катрины», сдержался.
– Очень возможно, – сказал я, – очень возможно, – тоном, которым разговаривают, чтобы успокоить душевно неуравновешенного.
– Я хочу лишь сказать, что меня смутила фигурка карлика. Если бы это был индеец, можно было бы предположить, что речь идет о какой-то новоявленной расе южноамериканских пигмеев. Но он походит на европейца в солнцезащитной шляпе.
Профессор захрипел, как разъяренный бык.
– До каких же пределов доходит человеческое тугоумие! Вы расширили мое представление о его границах. Это что-то вроде умственного паралича. Просто великолепно.
Я уже успел понять, что сердиться на него бессмысленно. По меньшей мере, это было бы потерей времени, так как делать это приходилось бы постоянно. А потому, позволив себе лишь устало улыбнуться, я пояснил:
– Меня удивило, что человек – так необычно мал.
– Вы же ничего не поняли, – прорычал он и, тыча толстым, как сарделька пальцем в рисунок, продолжал:
– Видите на заднем плане растение? Как, по-вашему, что это такое? Наверное, вы подумали, – одуванчик, или брюссельская капуста, не так ли? К вашему сведению, это – весьма распространенное в Южной Америке крупное пальмовое дерево. Его называют «слоновая кость». В высоту оно достигает пятидесяти-шестидесяти футов. Конечно, человек был пририсован отдельно. Он просто не смог бы позировать в такой близости от чудовища, оставаясь в безопасности. По всей видимости, художник, желая предоставить ориентир размеров животного, для сравнения изобразил на рисунке самого себя. Предположим, его рост чуть больше пяти футов. Дерево – в десять раз выше, – стало быть…
– Пресвятая сила! – вскричал я. – Значит, вы считаете, что животное достигало… Господи! В таком случае оно не уместилось бы даже в здании вокзала Чарринг Кросс!
– Ну, тут уж вы преувеличиваете; хотя, честно говоря, на рисунке красуется достаточно рослый экземпляр, – заметил профессор с видимым удовольствием.
– Но ведь нельзя же, – с горячностью возразил я, – отбросить в сторону все достижения, которыми на сегодня располагает наука, на основании одного лишь рисунка!
Я перевернул лист и, убедившись, что в альбоме больше ничего нет, продолжал:
– Одного лишь рисунка какого-то бродячего живописца, который выполнил его, то ли накурившись гашиша, то ли в бреду тропической лихорадки, а может быть, просто сочинил фантастическую картинку с целью пощекотать нервы зрителей. Вы как ученые не будете, ведь, ратовать за реальность того, что представляет автор рисунка.
Вместо ответа профессор снял с полки какую-то книгу.
– Вот замечательная монография моего друга, талантливого натуралиста Рея Ланкстера, – сказал он. – Эта иллюстрация, наверное, вас заинтересует. Обратите внимание на поясняющий текст: «Вероятный внешний вид динозавра-стегозавра, жившего в юрском периоде». Видите, – одна лишь задняя нога вдвое больше взрослого человека. Ну-с, что скажете на это?
Он протянул мне раскрытую книгу. Я взглянул на картинку. В гипотетической реконструкции вымершего вида безусловно присутствовало разительное сходство с экземпляром, изображенным в альбоме американского художника.
– Это просто поразительно! – согласился я.
– Однако я чувствую, что вам еще недостаточно аргументов?
– Видите ли, в рисунке могло произойти случайное совпадение. Кроме того американцу возможно где-то когда-то попадалась на глаза эта монография с картинками, и он по памяти просто воспроизвел один из них в своем альбоме. Не исключено, что это произошло, когда он по каким-то причинам находился, так сказать, не в здравом рассудке.
– Хорошо, – спокойно произнес профессор, обнаруживая удивительную выдержку, – допустим это так. В таком случае я прошу посмотреть вас на эту кость.
Он протянул мне кость, о которой уже вскользь упоминал, перечисляя имущество умершего путешественника. Она была длиной сантиметров в двадцать, толще человеческого большого пальца; на ее конце еще виднелись остатки сухожилия.
– Как по вашему, какому существу принадлежит эта кость? – спросил профессор.
Я рассматривал ее самым внимательным образом, призывая на помощь скудные познания в биологии.
– Может быть, это толстая человеческая ключица, – предположил я наобум.
Мой собеседник презрительно замахал руками.
– Человеческая ключица – изогнута. А эта кость – совершенно прямая. Вот здесь еще остался желобок, по которому проходило сухожилие. Так что ни о какой ключице не может быть и речи.
– Тогда я просто не знаю, что это могло бы быть.
– В данном случае вам не стоит стыдиться своего невежества. Не думаю, чтобы во всем ученом мире южного Кенсингтона нашелся хотя бы один человек, способный правильно охарактеризовать и назвать то, что вы держите в руках.
Из коробочки от пилюль он извлек кость размером с горошину.
– Вот эта частичка человеческого скелета представляет точный аналог кости, о которой мы говорим. Таким образом, вы можете получить некоторое представление о величине животного. По остаткам сухожилий можно безошибочно заключить, что данная особь – не ископаемый экземпляр, а умерший совсем недавно. Что скажете на это?
– Возможно, слон…
Лицо профессора перекосилось, будто от боли.
– Не надо. Не надо упоминать о слонах в Южной Америке. Это – курам на смех. Даже в начальной школе…
– Ну, в таком случае, – перебил я, – любое большое известное животное. Тапир, например.
– Поверьте, молодой человек, я достаточно разбираюсь в элементарных основах биологии, чтобы со всей ответственностью заключить, что данная кость не принадлежит ни одному известному на сегодня в зоологии виду. Она – часть скелета очень большого, очень сильного и, вероятно, очень свирепого хищника, который существует на земле, но которого еще не зарегистрировала наука. Ну что? Вы все еще не убедились?
– По крайней мере, мне это все – очень интересно.
– В таком случае вы – не безнадежны. Я подозреваю, что где-то в глубине в вас теплится здравый смысл. Попробуем хотя бы на ощупь до него добраться. Оставим на время умершего американца и вернемся к моей экспедиции. Увидев рисунки в альбоме, я, естественно, задержал свое возвращение на родину. Мне захотелось поглубже заглянуть в этот загадочный край. Какие-то предположения, какие-то намеки о том, откуда пришел злосчастный художник у меня имелись. Кроме того, я мог ориентироваться, опираясь на местные слухи, сплетни, легенды и даже пророчества. Вы, наверное, слышали что-нибудь о Курупури?
– Никогда.
– Курупури – злой лесной дух, – нечто ужасное, злобное грозное; что-то такое чего нельзя избежать. Никто не знает точно, что он есть и как он выглядит, но при одном его упоминании жители Амазонки приходят в трепет. Пожалуй, единственное, в чем сходятся разрозненные племена, это то направление, следуя которому, можно натолкнуться на Курупури. Это направление как раз совпадает с тем, откуда пришел американец. Что-то ужасное таилось за лесами, и я решил разведать, что же это было на самом деле.
– И как же вы поступили?
Мое легкомыслие бесследно улетучилось. Это коренастый крепыш сумел завоевать мое внимание и уважение.
– Преодолев сопротивление и страхи аборигенов, (страхи настолько сильные, что многие из них даже говорить опасались на эту тему), взывая к здравому смыслу, действуя спокойными убеждениями и раздавая подарки, а порой прибегая и к угрозам, я все таки, в конце концов, нашел двух проводников. После многих трудностей и приключений, о которых сейчас нет нужды говорить, преодолев некоторый путь, о протяженности и точном направлении которого я умолчу, мы, наконец, попали в такие места, о которых до настоящего времени нигде никем не упоминалось, за исключением моего неудачливого предшественника. Взгляните-ка на это.
Он протянул мне маленькую фотографию.
– Она, к сожалению, в ужасном состоянии. Это оттого, что на обратном пути, т. е., когда я шел вниз по течению, лодка перевернулась, и в контейнер, где хранились непроявленные пленки, попала, вода. Сами понимаете, что получилось. Конечно, это – невосполнимая потеря. Лишь одна пленка по счастью, можно сказать, уцелела. Надеюсь, что вы удовлетворитесь этим объяснением низкого качества снимка. Появились слухи, будто фотография поддельная. Я даже не пытаюсь оспаривать эту явную чушь.
Снимок, действительно, был очень нечетким. Предвзятый критик легко мог бы принять его за подделку. Мрачный серый пейзаж. Как следует приглядевшись, я стал различать знакомые детали: длинную гряду скал, издали напоминавшую застывший водопад. На переднем плане равнина с редкой рощей из больших деревьев.
– Это похоже на картинку из альбома художника, что мы сейчас рассматривали, – сказал я.
– Совершенно верно. Она и есть. На этом месте я обнаружил следы стоянки американца. А теперь взгляните-ка вот сюда.
И он показал еще один снимок, изображавший тот же вид, но с более близкого расстояния. Хотя очертания были очень размытыми, мне удалось разглядеть одинокий утес с деревом на вершине.
– Да. Я абсолютно убежден, что здесь снято то самое место, что изображает рисунок в альбоме, – сказал я.
– Замечательно! – одобрил мою сообразительность профессор. – Мы с вами делаем явные успехи. Не так ли? А теперь внимательно посмотрите на вершину скалы. Видите ли вы что-нибудь там?
– Высокое дерево.
– А на дереве.
– Какая-то большая птица.
Он протянул мне лупу.
– Да, так и есть, – сказал я, изучая снимок через увеличительное стекло, – птица с очень массивным клювом. Похожа на пеликана.
– Не могу похвалить остроты вашего зрения, – посочувствовал мне профессор. – Это не пеликан и вообще не птица. Наверное, вам будет небезынтересно узнать, что мне удалось подстрелить это существо. Это было единственным надежным вещественным доказательством моих наблюдений, которое я мог привезти с собой в Европу.
– Значит, оно у вас здесь? – почти обрадовался я.
– Оно у меня было. Увы, в той же самой аварии с перевернутой лодкой я утратил и этот бесценный экземпляр. Когда содержимое лодки оказалось в водовороте, я отчаянно вцепился в крыло, и, в конце концов, оно осталось у меня в руке. Собственно, даже не все крыло, а лишь половина. Этот жалкий остаток бесценного для меня сокровища я вам сейчас представлю.
Из ящика письменного стола он вытащил нечто, что могло мне показаться верхней частью крыла большой летучей мыши. Под, по меньшей мере, в два фута длиной изогнутой костью простиралась вуаль из мягкой, но очень прочной кожаной перепонки.
– Гигантская летучая мышь, – предположил я.
– Ничего подобного, – строго сказал ученый. – Живя в просвещенном обществе, я порой удивляюсь, до какой степени доходит невежество отдельных людей в вопросах элементарной зоологии. Ну как же можно не знать простой истины из сравнительной анатомии, что крыло птицы – по сути – развитое предплечье, в то время, как крыло летучей мыши представляет три удлиненных пальца с перепонками между ними. В данном же случае не может быть и речи о скелете предплечья. Посмотрите сами. Вы же видите, что перепонка свешивается с единственной кости. Значит – не летучая мышь. Но и не птица. Тогда, что же?
– Право, не знаю, – сказал я.
Он опять открыл монографию своего друга-ученого.
– Вот, – сказал он, указывая на изображение какого-то невероятного летающего чудовища, – типичный представитель диморфодонов, или птеродактилей (летающие рептилии Юрского периода). На следующей странице есть схема устройства их крыльев. Сравните рисунок с тем, что держите в руках.
С величайшей скрупулезностью принявшись производить сопоставления, я не мог опомниться от нарастающего изумления. Это подводило черту под всеми сомнениями. Профессор говорил правду: рисунки художника, фотографии, подробный рассказ и, в конце концов, неоспоримое вещественное доказательство в виде фрагмента крыла.
– Я просто восхищен проделанной вами работой, Челленджер. Вы полностью меня убедили, – сказал я с искренней теплотой т. к. теперь понял, что к профессору относились несправедливо. Он благодушно откинулся в кресле, и было видно, что ему приятно мое неподдельное признание.
– Это – величайшая в мире сенсация, о которой мне когда-либо приходилось слышать, – сказал я; хотя конечно же мой восторг был восторгом журналиста, а не ученого. – Колоссально! Вы – новый Колумб в науке, открывший затерянный мир. Сейчас мне совестно, что поначалу я ставил под сомнение ваши слова. Всё казалось настолько невероятным. Но приведенные вами доказательства совершенно меня убедили, и, полагаю, смогут, если вам того захочется, убедить кого угодно.
Казалось, еще мгновение, и профессор от удовольствия замурлычет.
– Что же было дальше, мистер Челленджер?
– Дальше начался сезон дождей. Запасы моего провианта подходили к концу. Я частично исследовал горный кряж, но не нашел пути, чтобы взобраться на его вершину. Одинокий утес, на котором мне удалось подстрелить птеродактиля, оказался более или менее доступным. Я имею некоторые навыки альпиниста, но мне удалось лишь наполовину одолеть подъем на главный горный массив. С той точки я уже мог составить некоторое представление о скрытом за вершинами плато. Оно, по-видимому, – очень обширно, так как ни на запад, ни на восток, я не мог усмотреть окончания окаймлявшей его каменной гряды. Подножье гор – сплошь укрыто болотами, непроходимыми зарослями, кишащими змеями, насекомыми, – особенно много малярийных комаров. Все вместе это представляет непреодолимое природное заграждение на пути в эту отрезанную от мира страну.
– А кого-нибудь кроме птеродактиля вам удалось увидеть?
– Нет, сэр. Не удалось. Но в течение недели, что мы провели на стоянке у подножья гор, из-за вершин в разных местах часто раздавались странные звуки и крики, по всей видимости, животного происхождения.
– А как же существо на рисунке несчастного скитальца? Как объяснить этот факт?
– Можно лишь предположить, что каким-то чудом американцу удалось взобраться на вершину и увидеть динозавра, так сказать, невооруженным глазом. Конечно же, восхождение на плато представляет исключительную сложность, иначе обитающие на нем чудовища могли бы спуститься и начисто разрушить близлежащие селения.
– Но как все эти животные туда попали?
– По-моему, ответ на этот вопрос не представляет особого труда. Вероятное объяснение – таково. Южная Америка, как вы о том, должно быть, слышали, представляет собой, по сути, гранитный континент. В незапамятные времена на одном участке видимо произошло мощное вулканическое извержение. Это ясно из того, что порода скал в тех местах состоит преимущественно из базальтовых напластований. Таким образом, обширная область величиной приблизительно с графство Суссекс поднялось вверх и ограничило со всех сторон неприступными, почти не поддающимися эрозии скалами все, что на ней содержалось. Я говорю, прежде всего, о растениях и животных. Что же получилось в результате? Образовался замкнутый в себе ареал, где общие законы выживания в природе, были нарушены, или кардинально изменены. Здесь вполне могли сохраниться виды, которые повсюду на остальной части планеты давно вымерли. Жизнь в этом месте была словно искусственно законсервирована некогда происшедшим геологическим катаклизмом. Исчезнув везде, птеродактили и стегозавры выжили на этом недоступном человеку плато.
– Это потрясающе, профессор! Подумать только, как все логично и просто. Вам нужно только последовательно изложить ваши заключения на бумаге и, приведя все упомянутые доводы, объективно представить дело перед ученым миром.
– Да. Признаться, сначала по простоте душевной я тоже так считал, – произнес Челленджер с горькой иронией. – Могу лишь сказать, что на поверку вышло совсем иначе. На каждом шагу я наталкивался на недоверие, продиктованное либо обычной человеческой глупостью, либо профессиональной завистью. Однако не в моем характере, сэр, перед кем-то унижаться, долго что-то объяснять, растолковывать и при этом видеть, что мои слова не принимаются всерьез. В таких условиях у меня пропала охота приводить вещественные доказательства. Мало-помалу сама тема мне сделалась ненавистной. Толпа начала атаковать меня, присылая своих представителей в виде газетных корреспондентов с целью удовлетворения праздного любопытства. Естественно я стал давать решительный отпор. По своей природе я, как вы уже к сожалению успели заметить, увы, несколько вспыльчив.
Потрогав нывший под глазом синяк, я промолчал.
– Моя супруга часто меня за это корит. Думаю, однако, что любой уважающий себя человек на моем месте поступал бы так же. Впрочем, сегодня вечером я намерен предоставить широкой общественности образец сдержанности и способности контролировать мои эмоции. Предлагаю вам посетить любопытный спектакль.
Взяв со стола, он мне протянул карточку – приглашение.
– Как видите в восемь тридцать в Институте Зоологии известный ученый Персивал Уолдрон выступит с популярной лекцией на тему: «О чем говорят века». Меня специально пригласили, чтобы, в конце концов, я выступил со словами одобрения Уолдрону за его выступление. Я согласился. Но, высказывая общее одобрение, я все-таки намерен, разумеется, с большим тактом, сделать ряд коротких замечаний, способных, на мой взгляд, заинтересовать аудиторию, заразить ее желанием погрузиться более глубоко в проблемы, о которых будет идти речь. С моей стороны не будет ничего вызывающего, скандального. Так, только несколько реплик, призывающих к более углубленному подходу к теме…, интересно, поможет ли мне моя выдержанность быть встреченным публикой более благосклонно, чем обычно.
– Вы приглашаете меня? – спросил я с волнением.