Валькирия в черном Степанова Татьяна

Глава 24

ОСТАНОВКА – «ШКОЛА»

В морг на осмотр тела в пятом часу утра Катя ехать отказалась. Полковник Гущин и сам не торопился. Катя видела – он напряженно ждет звонка из больницы. Как там остальные потерпевшие? Как их состояние? Не появятся ли другие покойники?

Но из больницы не звонили. И, закончив с опросами первой партии свидетелей, Гущин все же решил ехать в морг осматривать труп. Из Областного бюро судмедэкспертиз в этот ранний час вызвали опытного патологоанатома, эксперты-токсикологи, закончившие забор образцов для исследования на «поляне» ресторана «Речной», тоже не покидали Электрогорск, терпеливо ждали, чтобы присутствовать на вскрытии.

– Без ясных данных судмедэкспертизы мы пока блуждаем в потемках, – сказал Гущин. – У меня от всех этих показаний в голове такая каша. Позже начнем разбираться детально. Во всей этой истории ведь есть еще предыстория.

Катя про себя подумала: о да, еще какая предыстория. И вы, Федор Матвеевич, мне расскажете известную вам часть, а я с вами поделюсь еще более «ранней версией».

Но это потом, позже. А пока…

– Я протоколы отксерю, почитаю и подчеркну то, что мне покажется важным, – Катя вышла вслед за Гущиным в коридор: пусть старик, уезжая, знает, что она в отделе, сидит тихо как мышь, бумагами шуршит. То, что она собиралась предпринять в это утро, показалось бы Гущину странным, ну совершенно не относящимся к происходящему. И он бы этого, конечно, не одобрил.

Ладно, мы всегда шли своим путем. Пускай кривым и неторным, но к разгадке тайн прямых путей нет.

Расставшись с полковником Гущиным, Катя тут же начала заглядывать в кабинеты, где следователи продолжали допросы. Искала она повара ресторана «Речной» – его показания они с Гущиным слышали лишь в форме беседы с оперативником, после которой последовал официальный допрос следователем прокуратуры. Закончился ли тот допрос?

Да, закончился. Катя столкнулась с поваром ресторана уже на пороге кабинета, его отпустили.

– Извините, пожалуйста, не могли бы вы уделить мне несколько минут? – спросила Катя. – Если хотите, поговорим по пути, уже светло, вы далеко живете?

– Да нет, пешком дойду, – повар похлопал себя по карманам куртки. – Сигареты, курить хочу – умираю, а там у вас в отделе датчики пожарной сигнализации.

– И камеры наблюдения. В ресторане вашем камер нет?

– Только на входе, но сейчас залы мало кто заказывает, особо популярна летняя веранда и наша площадка на берегу реки. Меня уже следователь спрашивал про камеру наблюдения.

– Да, да, я только вот думаю, что даже если бы там на каждом дереве камер понатыкали, это мало бы помогло. А вы как считаете?

Повар щелкнул зажигалкой и закурил. Они стояли во дворе Электрогорского УВД, где в этот ранний час уже столько полицейских машин.

И заря… какая-то слишком безмятежная, слишком красочная алая… кумачовая заря занималась там, на востоке, над заводскими корпусами. От бессонной ночи и волнения глаза повара были красными как у кролика, вдыхая с жадностью дым, он морщился. Катя вспомнила его фамилию из протокола – Ермолюк.

– Жаль, что испортили ваше фламбе, – сказала Катя. – А вы верите, что прошлое возвращается?

– Что?

– Я слышала, что вы говорили оперативнику, интересовались – не местный ли он. С местными на эту тему говорить проще, да?

– На какую тему?

– Вы знаете на какую. Болезненную. Давно, очень давно похороненную тему, вроде бы забытую. Это же ваши слова во время допроса?

– Я живу на Фабричной улице, не надо меня провожать, вам ведь еще возвращаться, давайте тут поговорим.

– Я знаю про «отравительницу детей» Любовь Зыкову, – сказала Катя. – Ведь это о ней вам рассказывала ваша мать? Так, по-вашему, прошлое вернулось?

– Нет, ничего такого я не думаю. Это старая история пятидесятых годов. Но это не легенда. Все это было на самом деле тут у нас, в Электрогорске.

– Я знаю. Когда вы на банкете увидели пострадавших, тех девушек, вы ведь про это вспомнили?

– Вспомнил. И вспомнят все, кто тут живет, кто родом отсюда. Вы не представляете, какие уже сейчас слухи начали расползаться по городу.

– И какие же слухи?

– Такие, что наш ресторан можно закрывать. И все городские кафе тоже.

– Ваш ресторан тут ни при чем.

– А тот лагерь пионерский тоже был ни при чем, так на том месте вот уже полвека пустырь, лес, бурелом. А гальванический цех в развалины превратился. Как бельмо на глазу у всего города столько десятилетий, а ни у кого рука не поднялась эти развалины сломать, потому что… потому что это наш Электрогорск, понимаете?

– Нет, не понимаю, при чем тут гальванический цех?

– Так ведь ее сожгли там, эту ведьму, эту тварь.

– Любовь Зыкову?

– А говорите, что все знаете.

– Я не сказала, что знаю все, – Катя заглянула в лицо повара Ермолюка. (Невзрачный, невысокий, лет сорока, в помятых брюках, со впалыми щеками, под мышкой держит аккуратно свернутую белую форменную поварскую куртку с золотыми пуговицами.) – Как такое могло быть, что ее сожгли в цеху? Ее ведь увезли из Электрогорска в Москву, в тюрьму.

Хотелось еще добавить – ее ведь снимали для учебной кинохроники сотрудники киностудии МВД. Но она не сказала об этом повару Ермолюку.

– Ее потом привезли сюда к нам, мне мать рассказывала, в город, то ли на очные ставки, то ли чтобы на месте все показала сама – там, в лагере. А народ вышел на улицы. Родители школьников – тех, которые умерли от ее яда, и тех, кто в больнице еще оставался. И вообще, все горожане. Эти ваши менты они ничего не сумели сделать с толпой. И толпа ее схватила и потащила к цеху гальваники. И там ее бросили в емкость и включили рубильник, дали заряд на тысячу вольт. Она сдохла, сгорела. На старом кладбище ее могила.

– Что же там похоронили – горсть пепла? – спросила Катя.

– Можете сами убедиться, на кладбище – могила, там нет имени, но все в городе знают. Все дети Электрогорска знали… Я сам туда ходил с ребятами, когда мы в школе учились.

– А как ее поймали, ваша мать вам не рассказывала?

– Схватили, арестовали.

– А я могу утром побеседовать с вашей матерью?

– Она умерла два года назад.

– Извините. Мне нужно с кем-то поговорить из ваших земляков, пожилых, кто помнит, возможно, какие-то детали.

– Сходите в пятую школу, – сказал повар Ермолюк. – Они ведь все там учились, те подростки, которых она убила. Учились в одном классе, а летом в лагерь родители их отправили. Лагерь был от завода – тут совсем недалеко, красивое место было в сосновом бору. Все лучшее – детям, завод тогда старался, не то что сейчас. Мама моя так говорила, не уставала повторять. Мы – дети рабочих. Моя мама тоже училась в пятой школе, в том году, как она рассказывала мне, как раз перешла в третий класс. А те были старшеклассники, им всем было лет по четырнадцать-пятнадцать.

– Пятая школа где находится?

– Садитесь на трамвай, остановка – «Сквер», проедете фармацевтическую фабрику, потом остановка «Заводской проспект», следующая – «Школа».

Повар Ермолюк, родившийся десятилетием позже событий, о которых он так страстно рассказывал, расстался с Катей во дворе УВД.

Катя вернулась в отдел и до восьми утра внимательно читала отксеренные копии протоколов допросов (она же обещала Гущину), затем она зашла в круглосуточный «Макдоналдс» на углу и заказала большой эспрессо. Паренек за кассой жизнерадостно предложил ей завтрак с «макмаффином и апельсиновым соком».

Катя от завтрака отказалась. Не то чтобы она опасалась есть в городе, в котором тема «отравления, интоксикации» вот уже более полувека являлась «болезненной», однако…

Сделав глоток горячего крепкого кофе, она посмотрела на картонный стаканчик. Повертела его в руках.

Вот так и развивается паранойя. В таких городах, в «которых всегда что-то случается», паранойя прилипчива как грипп…

Электрогорск давным-давно проснулся. Трамвай брали штурмом пассажиры. Катя, заставив себя проглотить весь, весь(!) чертов электрогорский кофе до капли, втиснулась, заплатила за проезд и через турникет пробралась в переполненный салон.

Ароматы Электрогорска ударили ей в нос – дешевые духи, чеснок, отрыжка похмелья, запах копченой рыбы, аромат антоновских яблок, малосольных огурцов, укропа и мяты, добавленной в крепкий утренний чай.

От мяты, а может, от бессонной ночи, от голода закружилась голова. Катя ощутила себя легкой, как отпущенный к небу шарик.

В отделе, возможно, ее ждут важные новости – из больницы, со вскрытия, но все это потом, позже.

Сейчас трамвай – электрогорский призрак – везет ее в прошлое, в пятую школу, где «они все учились». Да, когда-то учились, так давно, что и не вспомнить…

Катя вышла на остановке «Школа»: за оградой массивное здание желтого цвета, фасад в стиле сталинского ампира, шесть этажей, на первом – явно спортивный зал с большими окнами. Сбоку – современная пристройка из бетона и там тоже целый спортивный комплекс.

До начала учебного года оставались считаные дни. Учителя уже занимали исходные позиции. Катя показала охраннику удостоверение и спросила, где она может поговорить с директором школы. Но ей предложили подняться на второй этаж к завучу Ильиной.

На втором этаже кипел косметический ремонт – таджики-рабочие красили оконные рамы, старый вощеный натертый до блеска паркет прикрывал полиэтилен. В школьном туалете «для мальчиков» меняли двери в кабинках, исписанных сентенциями прошлых поколений школяров. На шаткой стремянке балансировал некто в спортивном костюме и лохматой шваброй аккуратно чистил лепнину.

За всеми работами наблюдала полная брюнетка лет пятидесяти в строгом деловом костюме. На плечи, чтобы не запачкаться краской и побелкой, она накинула синий рабочий халат.

«Таких халатов сейчас и не найдешь, – подумала Катя. – Все робы да спецовки оранжевого цвета. Это винтаж, наверное, когда-то из дома принесла, так с тех пор в кабинете в шкафу и висит».

Катя представилась завучу Ильиной по полной форме, вежливо и важно, с предъявлением удостоверения. И тут же беспокойство отразились в черных как ночь глазах завуча Ильиной.

– Неужели наши ученики что-то натворили? – спросила она тревожно.

– Нет. Дело гораздо хуже. Вчера вечером тут у вас, в городе на банкете в ресторане произошло массовое отравление. – Катя по укоренившейся привычке слегка опережала официальную версию (факт отравления эксперты еще не подтвердили). – Несколько человек сейчас в больнице, в тяжелом состоянии. Один… одна умерла.

– Банкет в «Речном»?

– Да, а вы…

– Юбилей Адель Архиповой? – Завуч оглянулась по сторонам. – Она умерла, да?

– Нет, не она.

Катя ждала нового вопроса, но завуч Ильина молча смотрела на человека со шваброй, демонстрировавшего чудо эквилибристики под потолком.

– Мы расследуем сейчас это дело, – Катя решила не отступать. – Но меня также интересует очень давняя история… преступление, которое произошло в вашем городе летом 1955 года. Тогда здесь в Электрогорске тоже произошло массовое отравление, в пионерском лагере погибли подростки. И все они учились в вашей пятой школе.

– Пройдемте в учительскую, пожалуйста, – сухо сказала завуч Ильина и потом громко – рабочим: – Аккуратнее тут, приду – проверю качество!

В просторной пустой учительской с великолепными светлыми старыми окнами и вполне современной мебелью и компьютерами завуч Ильина пригласила Катю сесть.

– Подростки учились в этой школе, а сама убийца по фамилии Зыкова была принята на работу в пионерский лагерь в качестве преподавателя физкультуры, так, кажется?

– Любка-ведьма придет, с собой яд принесет…

– Что? – Катя не ослышалась, это тихо скороговоркой детской считалки произнесла завуч Ильина.

– Да, с собой яд принесет. У нас ведь маленький город. И приезжих мало, и уезжали отсюда редко. Вроде и Москва недалеко, а вроде как и далеко. А тут завод, фабрика, люди всегда работу у нас в городе находили. Даже в последние годы. Сядьте утром в электрогорскую электричку – свободно, не то что в Клинской, Чеховской, не говоря уж о Тверской, оттуда валом валит народ на работу в Москву. А у нас все здесь и работают, и живут, и детей растят. Сами в школе учились, потом и детей своих привели. Я хочу, чтобы вы поняли, что наш Электрогорск – особенный город.

– Я это уже поняла.

– Кто умер там?

– Гертруда Архипова.

Завуч Ильина прижала в испуге ладонь ко рту, словно сдерживая возглас.

– А две ее младших сестры сейчас в больнице в реанимации, и Архипова тоже там. Ждем вестей об их состоянии, – сказала Катя.

– Гертруда и Офелия Архиповы учились в нашей школе – старшая до пятого, средняя до третьего класса, а потом тут у нас образовалась гимназия с углубленным изучением языков, программирования и истории искусств, и родители перевели девочек туда. Младшая их уже туда пошла в первый класс, она, кажется, один год пропустила. Что вам за смысл сейчас заниматься отравлением 1955 года?

– В Электрогорске помнят отравительницу детей Любовь Зыкову, – сказала Катя. – Сначала я лишь предполагала это, теперь убедилась – помнят. Через столько лет эта жуткая история не забылась. И вот теперь в вашем городе уже второй случай отравления людей.

– Второй? Вы о чем?

– Было совершено убийство с помощью яда.

– Зачем вы пришли к нам в школу? Вы что, кого-то из учителей подозреваете?

– Нет, что вы. Я пришла в надежде узнать побольше о том старом преступлении. О погибших учениках, о тех, кто, быть может, выжил. Кто что-то помнит.

– Когда я еще училась в школе, мы уже пели вот эту считалку «Любка-ведьма придет», а отец мой темнел лицом, снимал ремень и сразу же лупил меня как сидорову козу. Строгий был человек. А тема эта всегда была с тех самых пор тут у нас под запретом. – Завуч Ильина скрестила на полной груди руки. – За любой вопрос по этой теме – ремнем, так мой отец меня воспитывал. Но мы все равно все узнавали сами, шептались, передавали друг другу, рассказывали и на то место ходили, в лагерь «Звонкие горны». Дети всегда задают вопросы. И мы задавали, и потом, когда я уже после института юной училкой в эту самую пятую школу пришла, – тоже спрашивали. А уж сегодняшние дети, в силу своего развития, такие порой вопросы задают… Не знаешь, что отвечать. Я помню, когда сама узнала, школьницей – не от взрослых, а от подружек, меня это в шок повергло. Она же, эта убийца, воевала на войне, ее наградили. Она была разведчицей. Сейчас столько сериалов про войну, про разведчиков. И тогда мы тоже в кино бегали, фильмы о героях войны – да мы жили ими. До Электрогорска немцы в войну не дошли, их тут совсем близко остановили, был рубеж обороны, и завод работал, не эвакуировался. И мы все спрашивали: как же так, чтобы после всего она приехала сюда к нам и сотворила такое. За что? Я и до сих пор это спрашиваю. А когда подростки начинают задавать вопросы на уроке, на перемене… я приказываю им замолчать и не поднимать эту тему. Мне нечего им сказать, я не могу объяснить.

– Может быть, вы знаете каких-то непосредственных свидетелей тех событий?

– Все умерли – те, кто был тогда взрослым. А кто был детьми… Кстати, как странно… вчера вечером я видела на улице в машине Петра Глебовича, он так давно в Электрогорске не появлялся.

– Кто это?

– Грибов, наш бывший сосед по дому. У нас когда-то были квартиры на одной площадке. Мне рассказывали, в общем, я всегда знала – он один из выживших учеников. Он уже пожилой человек сейчас.

– А информация о других учениках? Может, у вас сохранился архив, нет ли сведений в школьном музее?

– Музей у нас прекрасный, но все экспонаты там начинаются с шестидесятых. Думаете, прежнее школьное руководство хотело хранить память о той трагедии?

– А как эту отравительницу поймали, вам известно? – Катя задала тот же самый вопрос, что и повару Ермолюку.

– Люди на нее указали.

– Какие люди? Кто-то из персонала лагеря?

– Наверное, я не знаю. Разве это сейчас через столько лет важно?

– Мне тут рассказывали про ваш старый цех гальваники. Это правда, что там она нашла свой конец?

– Да, так в городе говорят. И это справедливо. Вы считаете, нет? А я считаю, сто раз да. За все, что она тут натворила. За жизни, которые она отняла, за горе, которое причинила. И за наши разбитые вдребезги детские иллюзии о войне. Тут даже не было никакого следствия после, никого не посадили.

– Кроме этого Петра Грибова, кого вы еще можете мне посоветовать, с кем можно поговорить?

– Зайдите к Суворовой Клавдии Ивановне. Правда, сначала вам надо с ее опекуншей из собеса связаться. Клавдия лежачая после инсульта, так что дверь она открыть сама не может. Договоритесь, чтобы вас у нее встретила сотрудница собеса. Это на Заводском проспекте, дом 10, на первом этаже квартира. Там еще рябина под окном. Моя мама с ней была дружна, скажите тете Клаве, что вы от Инны, то есть от меня. Так она вас поласковее примет.

И за этот совет и напутствие Катя поблагодарила завуча Ильину.

Глава 25

ОСТАНОВКА – «БОЛЬНИЦА»

Перед тем как вернуться в отдел к протоколам допросов, Катя решила заехать в больницу. Утренний час пик миновал, и трамвай, главная электрогорская достопримечательность, снова гостеприимно впустил ее в салон.

Осторожно, двери закрываются…

В обратную сторону.

О, эта дневная загадочная прелесть подмосковных городков…

Когда все давно уже встали, не спят. А кто где – неизвестно, словно прячутся до назначенного часа.

Пустые улочки с припаркованными машинами.

Столетники и кактусы на подоконниках.

Тюль как паутина.

Тихие дворы, окна, отмытые до блеска, закрытые двери.

Вроде как полная отрешенность от происходящего и вместе с тем острое зоркое любопытство и бессмертная память.

Мимо всего этого катит под горку, дребезжа, электрогорский трамвай.

Остановка – «Фармацевтическая фабрика». Остановка, остановка, остановка… Следующая остановка – «Больница».

Катя для начала направилась в приемный покой, первой встретила там старшую сестру, показала удостоверение, та тут же сама позвонила в реанимацию.

– Все в порядке, они живы. У всех троих состояние средней тяжести, но стабильное. Обеих девушек переводят в отделение терапии, они вместе в одной палате. Там у них сейчас их мать и врачи, только что начался обход. Адель Захаровна Архипова пока еще в реанимации, но к обеду ее переведут в кардиологию. Первичный диагноз – подозрение на инфаркт – не подтвердился.

– Как вы сказали – подозрение на инфаркт? – переспросила Катя. – Не токсикология, не отравление?

– Диагноз при поступлении – подозрение на инфаркт миокарда, – старшая сестра сверилась с компьютером. – Он не подтвердился.

– Когда с ними можно будет побеседовать?

– Не раньше завтрашнего дня, если лечащий врач разрешит. А что, полицейский пост так и останется тут у нас? – спросила медсестра. – Там ведь еще и охранники из ЧОПа, и мать девушек Анна Архипова с собой охрану привезла.

– До выяснения всех обстоятельств дела и полицейские, и охрана останутся дежурить, – веско ответила Катя, хотя сама впервые услышала обо всем этом.

Обдумывая слова медсестры о «первичном диагнозе», она деловито зашагала по дорожке больничного парка к зловещему на вид строению, выкрашенному суриком с железной дверью. Тут располагался городской морг и прозекторские.

К счастью, входить и испытывать свой нежный организм вонью формалина и хлорки ей не пришлось. Полковник Гущин появился на пороге сам. Вдохнул свежий воздух с таким видом, словно только что поднялся с самого дна Марианской впадины.

– Наш пострел везде поспел, – приветствовал он Катю. – Как всегда вовремя ведомственная пресса.

– Угадали, из этого дела получится потрясный репортаж, – ответила Катя. – Не каждый день у нас отравления. Только вот все больше и больше неясностей.

И она тут же поделилась новостью о состоянии здоровья Архиповой.

– Они ошибаться могут, а потом еще неизвестно, что привело к таким результатам, что инфаркт заподозрили. И с этим тоже разберемся, – Гущин после долгих часов в прозекторской бок о бок с патологоанатомом и токсикологами все, кажется, не мог надышаться.

– Что показало вскрытие? Какова причина смерти Гертруды Архиповой?

– Ты вот сразу запомнила, как девочек зовут, а я все путаю.

– Имена в честь героинь пьес Шекспира.

– Не читал, фильм смотрел со Смоктуновским.

– Отчего она умерла?

– Отек легких и паралич органов дыхания, – отдышавшись, Гущин тут же сунул в рот сигарету. – Но вот в результате чего это произошло… Анализы, токсикология готовы будут лишь через двое суток, эксперты все образцы с собой забирают в нашу лабораторию. Кроме того, они заберут на исследование анализы ее сестер и бабули тоже.

– У покойного майора Лопахина симптомы были те же?

– Отек легких – да, паралич дыхательной системы – да. У него таллий попал с инъекцией сразу в кровь. Мне токсиколог наш объяснил – эффект оказался смертельным моментально. Все обычные стадии отравления таллием и самый основной признак – выпадение волос при этом как бы оказались пропущенными, не проявились.

– Федор Матвеевич, что вы искали вчера утром там, на его даче?

Гущин прищурился, пожевал сигарету.

– Ты заметила, где у него след от инъекции?

– Нет. Я же тела не видела. Даже фотографий.

– Вот здесь, – Гущин указал на свое левое предплечье. – А сам он правша. И сидел за рулем. Управлял в этот момент своей машиной, сам подкатил к светофору. Представить себе, что кто-то сидящий с ним рядом на пассажирском сиденье тянется через руль и вонзает ему в левое предплечье шприц… Абсурд, гораздо легче и быстрее уколоть в правую руку или в ногу. А вот диабетик, когда сам себе делает инъекцию, если он правша, обычно впарывает себе укол именно вот в это место – в свое предплечье левое, в мякоть. Тут мы и нашли след от укола у майора. Какой вывод?

– Он сделал себе смертельную инъекцию сам? Это самоубийство?

– Тогда где шприц со следами инсулина и яда? Куда он пропал? Старый бэу шприц в аптечке, а где тот, другой?

– Вы его хотели найти на даче?

– Я хотел убедиться, что его там нет. Хотя и это тоже абсурд, потому что он не мог сделать себе смертельную инъекцию там, на даче, перед выездом… Он получил лошадиную дозу яда, ему бы времени не хватило до-ехать до светофора. Я все там обыскал и теперь знаю точно: шприц, который мы ищем, пропал. А вот где он? Если Лопахин ехал один, кто его взял?

– Может, кто-то из водителей машин, пока они все там стояли в пробке?

– А вот это вопрос. Вообще, кое-что и кроме шприца ненайденного меня на его даче-чаче заинтересовало.

– Меня тоже, Федор Матвеевич.

– Не так все просто и с тем, что вскрытие сейчас дало. У Гертруды Архиповой причина смерти вроде бы та же. Но токсикологи что-то не спешат с выводом, что и тут у нас таллий. Хотят сначала дождаться результатов всех анализов.

– Вы в отдел сейчас? Ведь мэр Журчалов обещал список гостей привезти, свидетелей.

– Допросами свидетелей займутся следователь прокуратуры и мои из опергруппы. Я возвращаюсь в Москву. И тебе тоже советую.

– Почему в Москву, как же это? Сейчас?!

– Дело это нельзя расследовать отдельно от двух прошлых дел, а их одно «Петровка» вела, другое МВД и Интерпол себе на контроль поставили. Надо срочно с ними связываться, поднимать все прошлые материалы. Только потом возвращаться в Электрогорск, будь он неладен, – Гущин угрюмо оглядел больничный парк. – Прежде чем снова с Аделью Архиповой и другими фигурантами встречусь, я должен… память освежить и подготовиться. И тебе, если хочешь и дальше во всем этом участвовать, я советую тоже подготовиться.

– Как?

– Для начала вернуться со мной в Москву, поехать домой и выспаться хорошенько. А вечером собрать сумку для командировки. Наскоком с этим делом разобраться не получится, это Электрогорск. Уезжать-приезжать, кататься на машинке не получится тоже. Сюда надо приехать, тут остаться, внедриться и разбираться, разматывать весь этот чертов клубок. Всю эту их проклятую многолетнюю вендетту. Так что решай сама, и с начальством пресс-центра насчет командировки сюда договаривайся тоже сама. Если отпустят – я буду рад, ты иногда нет-нет да какую-то мысль оригинальную подкинешь. Мозги у тебя быстрые на разные фокусы криминальные. То есть я хочу сказать – дельное порой говоришь, хоть и странные вещи на первый взгляд.

В другое время Катя бы «зарделась как маков цвет» от этой ворчливой похвалы (дорогого стоит слышать такое криминальному обозревателю пресс-центра из уст шефа криминальной полиции!), но не в этот раз.

Из всего сказанного мозг выхватил лишь одно слово «вендетта». Это еще что такое? О чем это полковник Гущин?

Глава 26

КАПЛЯ ЯДА

Михаил – Мишель Пархоменко проснулся, словно его толкнули. Где-то близко во тьме зудел комар. Но не это разбудило.

Домой он вернулся поздно, позже Натальи, домашние уже спали, когда он загнал свой внедорожник в гараж и открыл ключом входную дверь.

Нет, насчет «своего внедорожника» – тут закралась ошибка. Машина была унаследована Мишелем Пархоменко от старшего брата Александра.

И вот сейчас, проснувшись во тьме собственной спальни в холодном поту, Мишель увидел брата.

В маленьком похоронном бюро в Ларнаке служащие медленно и осторожно опускали крышку на дорогой гроб из полированного дуба. Крышка глухо стукнула, щелкнул фиксатор, и служащие начали завинчивать болты.

Мишель все это видел – и сейчас, и тогда. Именно он привез гроб с телом брата с Кипра.

Они летели в одном самолете – Мишель в салоне, брат Сашка в своем гробу в багажном отделении. Они летели вместе в последний раз, и видит бог – не разбились.

Нет, что-то все же разбилось…

Не тогда, а раньше…

Ах да, бокал с недопитым пивом в баре на Петровке, смутно косящем под истинный английский паб. В баре под самым боком у ментов на улице Петровка, куда Мишель приехал на такси из консерватории, где пытался в очередной раз сдать экзамен по композиторству.

Брат Сашка любил это место и часто сюда забредал, когда дела вынуждали его приезжать в Москву.

Не комар это зудит, а убогая греческая флейта из того похоронного оркестрика, который наняли в Ларнаке служащие похоронного бюро для прощания с покойным. Помнится, когда Мишель приехал, оркестрик уже пыжился, играл – скрипка, валторна, аккордеон, флейта, барабан. Что-то щемящее и чужое, скорбное, похожее и на плач, и на вой.

Заткнитесь! Прекратите играть! Все фальшиво!

Мишель Пархоменко откинулся на подушки, они промокли от его пота. Ночь теплая, конец лета, а все еще нет прохлады. Но отчего все возникло, вспомнилось так ясно именно сегодня? Ведь он так устал… И уснул сразу, без сновидений.

Но вот над потным лбом запел комар и…

Не комар, греческая флейта…

Приглушенные голоса за дубовой стойкой московского бара, косящего под истинный лондонский паб.

– Мишель, ты брат мне, моя кровь родная, но какое же ты чмо… Ну скажи, какая от тебя польза? Никакой. Что ты умеешь, кроме как палкой дирижерской махать? Ничего. Я тебе организовал оркестр, нанял людей, заплатил, деньги даю каждый месяц на эту твою художественную забаву. А ты недоволен. Ты мной недоволен?

– Саш, о чем ты говоришь? Всем я доволен. Что бы я без тебя… что бы мы все без тебя…

– А ведь я хотел тебя сделать партнером, взять в дело. Чтобы ты против Архипова был мне надежной опорой, чтобы не один на один мы с ним, а чтобы он один против нас, братьев. Я мечтал об этом. А ты, что ты? Ты просто слабак. Ничего не можешь. Ты не годен к нашему делу. Из тебя никакой партнер, пустое место.

– Но я ведь и не претендую, никогда не претендовал. Я музыкант, а не бизнесмен, я хочу не только исполнять, но и сочинять музыку.

– Да засунь свои ноты себе в жопу. Или ждешь, что я сам их тебе туда засуну?

Вот в этот момент и упал, разбился вдребезги бокал с недопитой пинтой лаггера.

Мишель помнил тот взгляд брата – полный жалости и презрения, как он пялился на осколки на полу у дубовой стойки, на дрожащие пальцы младшего брата, не справившиеся даже с пинтой лаггера.

– Придурок.