Вначале был звук: маленькие иSTORYи Макаревич Андрей

Опрокинутый мир

Давайте я вам расскажу про свою жизнь. Вообще-то, я музыкант. Если точнее, автор-исполнитель. То есть я сам пишу песни и сам исполняю их со сцены. В этом я вижу свое основное предназначение, этим же объясняю интерес к себе со стороны окружающих. Я работаю над песнями постоянно. Это интереснейшее и мучительное занятие. Примерно раз в два года я замечаю, что песен набралось достаточно для записи альбома.

Тогда я иду к своим музыкантам, показываю, что у меня получилось, мы вместе думаем, как эти песни сыграть и спеть. Когда все решено и отрепетировано, я ищу студию, и мы записываем альбом. Потом мы вместе с художником придумываем оформление, заключаем договор с выпускающей компанией и, альбом готов. Альбом, как ни верти, завершение какого-то жизненного этапа. Не так-то этих этапов в жизни и много.

Итак, альбом готов, и осталось подарить его человечеству. Для этого необходимо, чтобы человечество как минимум узнало, что ты записал новый альбом. И я иду на телевидение. С альбомом в зубах.

«Ух ты, — говорят, — какая пластинка! Поздравляем. А мы как раз хотим предложить вам сняться в новой программе. В прайм-тайм. Только там надо на коньках». «Но я не конькобежец!» — изумляюсь я. «Так в этом-то все и дело!» — говорят мне. «Это-то самое интересное! Видите — все артисты уже снимаются». — «А может, лучше приличный музыкант, чем плохой фигурист?» — «Нет-нет. Ну не хотите на коньках — давайте под куполом цирка». — «А может, все-таки лучше музыку?» — «Нет-нет, это никому неинтересно. У нас тут рейтинг». — «Вот удивительно, — думаю я. — На концерте интересно, а по телевизору — нет». Ладно. Дарю пластинку, ухожу.

На радио. Рассматривают пластинку, восхищаются. Я: «А?..» Они: «Андрей Вадимович, ну вы же знаете — это не наш формат. Наш слушатель это слушать не будет». Интересно: мой — будет, а ваш — нет. А какое тогда радио мой слушатель слушает? Или вообще никакое? Дарю пластинку, ухожу.

Звонок. «Здравствуйте! С вами говорит корреспондент газеты "Солнечная правда". — «Вот славно! — говорю я — Как кстати! Я как раз пластинку записал». — «Нет-нет, — говорят. — Вы нам расскажите, как вы отдыхали». — «Да не отдыхал я! Я альбом записывал!» — «Нет-нет, у нас тема номера — "Звезды отдыхают"». — «А следующего?» — «А следующего — как они катаются на коньках. Вы знаете что? Вы съездите куда-нибудь, отдохните, а потом возвращайтесь и все нам расскажете. А хотите — с вами прямо на отдых поедет наш корреспондент и будет вас снимать на фотографическую камеру». Не хочу. Потому что мой отдых, даже если он будет — это только для меня. А мои песни — не только для меня. Мне кажется, это ясно, как дважды два. Нет. Мир перевернулся.

Мимо проходит мама с дочкой лет восьми. Дочка, с восхищением показывая на меня пальцем: «Мама, мама! Повар пошел!» Мама: «Люсенька, это не повар, а известный певец». Дочка с удивлением: «А разве он поет?»

Мама еще помнит. Пока еще.

Снова звонок. «Извините, это опять из "Солнечной правды". Может, хотя бы рецепт? Специально для нашей газеты!»

Хорошо. Вот вам рецепт. Возьмите курицу. Намажьте ее маслом. И засуньте себе — знаете куда?

Памяти Миши Генделева

Поэзия есть музыка слов. И точнее не скажешь. И если мы не очень хорошо понимаем, что такое музыка, то с музыкой слов еще сложнее. Те, кто полагают, что стихи — это слова, уложенные в рифму и размер, сильно ошибаются. Рифмованные заголовки «Комсомольской правды» и рекламные слоганы имеют к стихам такое же отношение, как вибратор к космической ракете — в общем похожа форма. Мой друг Миша Генделев однажды сказал, что стихи пишутся вообще не для людей. Нет, не возбраняется, конечно, читать, если кому интересно.

Подозреваю, что он прав. Поэзия — абсолютная вещь в себе. Я не помню, чтобы настоящий поэт даже попытался написать стихи на чью-то музыку — никто не имеет права задавать твоему сердцу ритм. (Бывало, что хорошие стихи пытались положить на музыку — это другое. Тоже, кстати, получается черт знает что.) Поэты слышат музыку внутри своего стиха, она и делает стих стихом, выстраивая единственно возможные слова в единственно возможный порядок. Поэтому поэты всегда так странно читают свои стихи — совсем не так, как разговаривают. Первомузыка стиха распирает их изнутри, они слышат ее и подсознательно пытаются дать услышать нам.

Миша писал очень непростые стихи (случались, правда, и простые, позитивненькие: «Да здравствует мыло душистое и веревка пушистая!») Я, впервые столкнувшись с ними много лет назад, не сразу сумел войти в его пространство, густо заполненное скрытыми созвучиями, казалось бы, случайными ритмами и их неровными отзвуками, неожиданными ассоциациями. В случайности обнаружился железный порядок — единственно возможный. Миша выкладывал свои стихи на бумагу в виде бабочек — я ни у кого не видел подобной строфы. И уже не увижу — это будет пародия на Генделева. Ловил их в одному ему ведомом саду, расправлял им крылья, осторожно сажал на лист. Каждую эту бабочку можно при желании утрамбовать в общепринятый брикетик четверостишия — ни одно слово не вывалится. Казалось бы. Нет, ребята — не получится — музыка стиха не позволит. Не полетит. И не почувствуем мы запаха пустыни и раскаленной на солнце брони, и черно-белого, в мокром снегу, Ленинграда пятидесятых, и не скривимся от вкуса железных апельсинов в садах Аллаха.

Когда Миша чуть-чуть обижался, он всегда говорил: «Я тоже к тебе на похороны не приду!»

Уже не придет.

Лежит Миша на кладбище Гиват Шауль близ Иерусалима, и с его террасы открывается невероятный вид на Святую землю — холмы и долины, долины и холмы до горизонта, и пейзаж этот не тронут ни тысячелетиями, ни цивилизацией. Я даже позавидовал.

У нас принято вспоминать ушедших два раза в году — в день рождения и день смерти. А я вспоминаю Мишу каждый день — смотрит он на меня из рамочки со стены, выпить зовет.

Пойдите в магазин, купите книжку стихов Миши Генделева. Хотя, боюсь, вряд ли найдете — не женский детектив. Стихи ведь пишутся не для людей.

Для неба.

Письмо Леониду Филатову

Дорогой Леня!

С тех пор, как ты оставил нас, мир сказочно поглупел. Ты даже не поверишь — как быстро, катастрофически и бесповоротно.

Недавно ходил на премьеру фильма по твоей сказке — про Федота-стрельца. Сам я к этому фильму отношения не имею, но позвали — пошел. Во-первых, потому что очень люблю твою сказку. Во-вторых, до сих пор наивно полагаю, что зовут, потому что хотят сделать приятное.

Премьеры, Леня, теперь совсем не похожи на те, которые ты помнишь, в Доме кино. Помнишь, у входа давились зрители, все спрашивали лишний билетик — бесполезно! А еще была пресса — та самая, советская, которую мы не любили и знали ей цену. Но вот интересно — эта самая пресса наутро сообщала читателю, что на экраны вышел фильм режиссера такого-то по такому-то сценарию, и играют такие-то актеры, и кто сыграл особенно хорошо, и вообще — получилось или нет. То есть то, что мне, не попавшему на премьеру, хотелось бы знать.

Сегодня зритель на премьеру не ломится. Зачем? Билет в кино — дорого. За эти деньги на Горбушке можно будет через месяц купить лицензионную дивидишку, а пиратскую — прямо сейчас, и в три раза дешевле (эту Горбушку, Леня, все страшно ругают, но, по-моему, только для вида, поэтому живет она не тужит, и даже обзавелась огромным крытым павильоном, чтобы удобнее было торговать ворованным). На звезд зрителю тоже смотреть неинтересно —• они в разных телевизионных забавах уже глаза намозолили. Звезды нужны журналистам. Поэтому и тех, и других зовут на премьеру в огромном количестве.

И вот не успел я снять пальто, подлетает первая журналисточка. Такая молоденькая-хорошенькая с микрофончиком: «Будьте добры, несколько слов для нашего канала по поводу фильма!» — «Так я его еще не видел!» — удивляюсь я. «Ну и что? А вы сказку Леонида Филатова читали?» — «Конечно, читал». «И кто у вас там любимый персонаж?» Ну, я набираюсь добра и объясняю этой крошке, что вообще-то не склонен расчленять произведение искусства на любимых и нелюбимых персонажей, на положительных и отрицательных героев — я не в четвертом классе и мне завтра изложение не писать. Вижу —- не понимает, но тут слава богу, какой-то известный фигурист вошел, она на него кинулась. Не успел шаг сделать — вторая, такая же: «А что же вы без маленьких детей?» — «А разве это для маленьких детей?» — «Так мультик же!» — удивляется. «Друг мой!» — говорю я ей. «Ты сказку-то читала?» — «Нет», — говорит, — все как-то на работе... А вы, наверно, читали?» — «Читал». — «И кто у вас там любимый персонаж?» Собрал силы, объяснил ей про персонаж. «Спасибо! А еще скажите своим голосом: «Вы слушаете "Радио Ха-Ха"! И еще поздравьте наших слушателей с Новым годом! А заодно — с Восьмым марта и Днем независимости». «Господи, — думаю — чтоб два раза не вставать». Развернулся, сделал шаг — подскакивает третья. Точно такая же. С микрофончиком: «Здравствуйте! Несколько слов по поводу фильма! Скажите, кто у вас там любимый персонаж?»

И тут, Леня, я ее послал. Знаю, нехорошо так с девушками. Но запас прочности иссяк. Обиделась.

Огляделся я вокруг и понял, что происходившее со мной — небольшая составляющая присходящего вокруг. И звезды вокруг меня, улыбаясь, рассказывают журналисточкам кто у них любимый персонаж. У кого — Федот, у кого — Баба-Яга, у кого — генерал. И ничего, морд не корчат.

«Машенька, тебе кто больше нравится — Хрюша или Степашка?»

Может, я урод?

Но не удержался и все-таки спросил у одной известной артистки, почему эти журналисточки такие дуры. «Да что же вы хотите! — ответила она, ничуть не удивившись. — Вы посмотрите, что они читают, что смотрят!» То есть читают они и смотрят примерно то же, что сами потом и пишут. Такой самовоспроизводящийся навоз.

Знаешь, интересно: когда берешь в руки старинные очки (да какие там старинные — пятидесятых годов!) выясняется, что кончики дужек не достают до ушей. А котелок или цилиндр большого размера найти практически невозможно. То есть за такой короткий срок головы у людей ощутимо выросли.

Головы-то выросли...

А фильм, кстати, Леня, милый. С забавными картинками. И озвучен хорошо.

Особенно если не видел, как ты сам свою сказку читаешь.

Остаюсь вечно твой — А.Макаревич

Плохой ученик

Мой друг непереносим. Я живу в Москве, он — в Питере, и видимся мы не ток уж часто. Я скучаю по нему, но стоит нам провести пару дней вместе — и я начинаю лезть на стену, и бешенство мое рвется наружу. Я умею владеть собой, но умения моего не хватает. Я стискиваю зубы, стыжу себя за несдержанность — и ничего не могу поделать.

Он невероятно жизнедеятелен и при этом невероятно эгоцентричен. Весь мир должен вращаться вокруг него и по-другому быть не может. Если ему хорошо — всем веселиться. Он будет по пятому разу рассказывать тебе историю, ничуть не заботясь тем, что ты не только знаешь ее наизусть, но был ее непосредственным участником. При этом говорить он будет очень громко и возбужденно и ему никогда не придет в голову, что в соседней комнате кто-то спит. Если ему плохо — всем плакать. Шутки неуместны, а ваше хорошее настроение — практически плевок ему в лицо. Если у него что-то болит, он будет кряхтеть и охать до тех пор, пока последнее живое существо в радиусе ста метров не поинтересуется, что с ним такое. О всех его бедах и неприятностях знают все его друзья и знакомые — каждый по секрету, разумеется. Любая его фраза начинается со слова «Я» — независимо от количества людей в компании и предмета обсуждаемого вопроса. Он не может перенести, если общее — принятое решение расходится с его представлением о том, как это должно быть. И если не получится переубедить с наскока, он будет зудеть и нудить, пока каждый не поймет, что жизнь стала невыносимой и легче, ей-богу, согласиться. Но и после этого он будет некоторое время продолжать — про то, как он был прав, а мы все неправы. Прав он, кстати, бывает всегда — совершенно независимо от реальных обстоятельств и конечного результата. Он уперт до невозможности. Однажды тропической ночью в семидесяти километрах от Гаваны он оборонил на дороге темные очки. Доехав до города, обнаружил пропажу, переполошился, несмотря на всю бредовость ситуации и наши уговоры, сел в машину, вернулся на место — за семьдесят километров, в кромешную тьму. Нашел. По ним, правда, к тому времени проехал грузовик, но это было неважно. Он вернулся домой и вставил в них новые стекла. Он хорошо зарабатывает, но у него никогда нет денег — по крайней мере он постоянно сообщает об этом человечеству. Если денег оказывается много, он тут же покупает себе что-то дорогое и бестолковое, скажем, третий по счету снегоход, чтобы опять говорить, что денег нет. Он громко ссорится с женой, и весь город обсуждает их ссору. Потом они истерически мирятся, забрасывая друг друга любовными эсэмэсками двадцать четыре часа в сутки. Вот и сейчас мы куда-то едем, и он в пятый раз рассказывает мне историю про то, как он снайперски застрелил кабана, и кричит прямо над ухом, и я давно знаю эту историю наизусть и всерьез думаю, как бы его убить.

А вообще он — очень хороший человек. Верите? И я его очень люблю. Правда. И еще он умеет делать руками все на свете — то, чем я никогда не отличался. И еще он очень верный и надежный друг. И еще прекрасный художник. И все это я вижу, знаю, восхищаюсь и даже иногда пользуюсь. Откуда такая ненависть?

Копаюсь в себе, пытаюсь понять причины этой несовместимости. Одно время даже думал, что так бешусь, потому что передо мной зеркало. Самцов некоторых животных можно довести до исступления, ставя перед ними зеркало. Действительно, никакие недостатки не раздражают так, как свои собственные (лучший, кстати, способ от них избавиться, правда, довольно мучительный). Стал анализировать себя — нет, непохоже. То есть я тоже не подарок, но совсем в другом. И только совсем недавно осенило — это ведь Господь учит меня терпимости! Только и всего.

А я — плохой ученик.

Предновогоднее

Наступаешь на стоячий эскалатор или сходишь с него — обязательно споткнешься. Удивительное дело! Я уже и в метро не езжу лет двадцать, и на эскалаторах кататься негде, и подходишь к такому стоячему и говоришь себе: это просто обычная лестница. Бесполезно! Наступаешь и спотыкаешься. Намять тела, оставшаяся с детства, сильнее.

К чему это я? А к Новому году. Ну взрослые же люди — чего хорошего? На улице — слякоть, на дорогах — дикие пробки, в магазинах — давка. Последние декабрьские дни тянутся медленно и мучительно. Закончить это, сдать то, не забыть поздравить этих и этих. И подарки, подарки! Так уже, видимо, и не научимся дарить подарки к Рождеству — спасибо дедушке Сталину — все к Новому году! Никого не забыть — составить список, а то точно забудешь! — и ведь еще каждому свое, особенное! Потому что у нее в доме конфет не едят, а этому мы это в прошлом году дарили, а у этих еще дети! Ну не пытка? И носишься в последний рабочий день — не по домам же развозить! — а там уже пьют, и обязательно торт, и от стаканов на неубранных бумагах мокрые круглые следы, и хохочут, и усаживают тебя на полстула, и суют в руку чашку со следами губной помады, а ты за рулем и вообще жутко торопишься — надо еще в три места успеть, а Москва совершенно не едет. «Ну, по чуть-чуть!» Ну ладно, только по чуть-чуть. С наступающим!

У артистов еще одна предновогодняя радость — корпоративные вечера. Очень плотный недельный поток одного и того же. Одна и та же обойма исполнителей — из зала в зал, с вечера на вечер. В залах — та же жара, плотный дух банкета, нехорошо танцующая масса нетрезвых людей. Ну да, платят. Грех жаловаться.

А в последний день — муки выбора. Где гуляем? У этих или у этих? Да эти вроде не звали! Ничего, позвоним, поздравим — позовут! Или в ресторане? Что, все к нам собрались?

А еще теперь модно ездить с места на место. Ни разу не видел, чтобы гаишник остановил кого-то в новогоднюю ночь и велел дыхнуть, хотя останавливай любого. Это уже будет какой-то совсем нечеловеческий поступок. Есть все-таки какие-то вещи.

А чего ездить-то? Как будто медом намазано! Везде будет одно и то же — примерно одинаковый стол и напитки (все-таки мы традиционалисты), а часа через два — примерно одинаковые лица. И обязательный «Огонек» по телевизору, или как он там теперь называется. И все сядут, будут смотреть и ругать. Это тоже новогодняя традиция — смотреть и ругать.

И что хорошего?

Нет-нет, говорит тебе голос из далекого детства. Будет настоящий праздник, и будет чудо. И ты встретишься с самыми близкими друзьями, и тебе будут рады, и все будут красивые-красивые, и вы встанете и поднимете бокалы за уходящий год, и чтобы все беды ушли вместе с ним, а потом — за Новый, и чтобы все у нас с завтрашнего дня стало чуть-чуть по-другому — лучше, и чтобы у каждого сбылось в этом Новом году все, о чем он мечтает. И ведь сбудется! Не может не сбыться, когда столько замечательных людей пьют за это одновременно!

И веришь! И сам уже седой дядька, и Дед Мороз умер лет сорок назад, а веришь!

Память тела. Или души?

А еще — с первого января в измученной предновогодней давкой Москве наступят две восхитительные недели — без пробок. Потому что ЭТИ с мигалками уедут отдыхать. А тут еще Рождество, а потом Старый Новый год! Ну где еще, в какой другой стране?

С наступающим!

Про бедных и богатых

И опять все оказалось враньем. Картина мира складывается у нас в головах из того, что такое хорошо и что такое плохо. Эти понятия нам вбили в голову в детстве. И сейчас что-то там поменять невероятно сложно.

Помните, как выглядел капиталист, он же буржуй (на картинках, разумеется, где мы тогда живых видели?). Жирный, злобный старикашка, на тоненьких скрюченных ножках, в скрюченных пальчиках с когтями зажат мешок с надписью «1 000 000 000». Рабочий: красного цвета, жилист, мускулист, строг, справедлив, и ставит этого буржуя на место.

Давайте откроем глаза и поглядим вокруг. Капиталист: молод (или средних лет), строен, спортивен, следит за собой, злоба в глазах не читается. Рабочий: черен, субтилен, плохо говорит по-русски, таджик. Если наш (уходящая натура) — немолод, красный цвет остался только на лице, склонен к пьянству, полноте и гипертонии.

Любит Родину. Буржуев ненавидит — это качество сохранилось нетронутым с семнадцатого года.

Горюет по советской власти. Ненавидит Горбачева за то, что он развалил страну, Ельцина — за то что он ее распродал. Буржуев — за то, что они украли его деньги. Он уже не помнит, что при советской власти не было у него ни денег, ни возможности их заработать. Украсть у него могли только его рабство, которое его, видимо, очень устраивало. Погодите, пройдет еще совсем немного лет, умрет последний человек, который помнит, что такое советская власть в деле, и она опять станет таким розовым притягательным мифом, что удержаться будет невозможно. Как в семнадцатом.

Что там рабочий! Один мой товарищ, научный работник, умница, бывший в семидесятые чуть ли не диссидентом, в середине девяностых вдруг жутко по совку затосковал. «Понимаешь, — говорил он — сидели мы в своем КБ на зарплате 130 рэ, ни черта не делали, на портвейн и колбасу всегда хватало, вот мы сидели, пили, читали запрещенные книжки и ругали советскую власть. Клево было! А теперь?» Потом, правда, все-таки поднялся с дивана, нашел хорошую работу — прошла тоска.

Бедность свою наш человек оправдывает собственной честностью. Всерьез думает: чтобы разбогатеть, достаточно стать прохвостом. Не желает видеть, что прохвостов вокруг пруд пруди, а богатых негусто. Не желает понять, чтобы разбогатеть, нужен талант, знания, железная воля и работоспособность, умение держать удар. Не желает знать, что налоги, которые платят богатые люди, составляют большую часть государственного бюджета. Нашего с вами бюджета. Не желает слышать о том, что богатые люди спонсируют учебные заведения, клиники, поддерживают театры, кино, финансируют восстановление храмов, монастырей и памятников архитектуры. Впрочем, откуда ему слышать. У нас это как-то не афишируется. Во всем мире, афишируется, у нас — нет. Портит образ капиталиста.

Вот вернулся Абрамович губернатором на Чукотку. И местное население этому очень радо. «Нет как же так? - заходит наш очередной телеумник. — Что-то тут не то! Какой то у него свой грязный неведомый нам пока интерес! Интересно, какой?»

А знаете, что самое противное? Это ведь не партия и правительство эту говорящую голову на борьбу с капиталом направило, и не руководство канала классово сориентировало — это он сам. От души. Кровиночка наша.

А правительство смотрит на все это дело и вроде не одобряет. Но вроде и не препятствует. Потому что плох тот правитель, который не слышит голоса своего народа.

Как жить-то будем?

Про время, людей, предметы и клуб «Индра»

Самолет сильно задержался, и в гостиницу города Гамбурга мы приехали поздно вечером. Погода за окном стояла отвратительная, я раскидал вещи по номеру и уже собирался прилечь и включить телевизор, как вдруг ко мне ворвался мой товарищ Володя — сильно возбужденный — и объявил, что мы немедленно едем на Риппербан — поклониться местам, в которых играли юные Битлы. «Сейчас или никогда!» — кричал он. Не знаю, почему я согласился.

Совсем молодая и еще никому не известная группа «Битлз» приезжала в Гамбург трижды — в шестидесятом, шестьдесят первом и шестьдесят втором году. В шестидесятом их вытурили из Германии, потому что Харрисону еще, оказывается, не исполнилось восемнадцати, а работали они в ночных клубах. Играли по 4-5 часов в день, точнее — в ночь, спали за экраном кинотеатра, в общем, все как надо. Риппербан — вообще веселое местечко: в шестидесятые годы все бордели и прочие ночные заведения располагались именно там.

Мы довольно долго перлись под холодным дождем поуже пустому Риппербану, отыскивая заветный поворот направо. Там, в переулочке, располагалось наиболее известное пристанище Битлов — «Стар клуб». Осталось от него только название — внутри гремела дискотека, толпились немецкие дети, и Битлами не пахло. Только мемориальная табличка сообщала о том, что именно здесь, столько-то лет назад... «Ну и ладно», подумал я.

А совсем рядом, чуть глубже в переулок, находилось другое, значительно менее известное заведение — клуб «Индра». Никакой толпы не наблюдалось, двери были открыты. Внутри клуб оказался маленьким и как-то странно неуютным. Непохоже, чтобы его ремонтировали за истекшие сорок лет. Попахивало сортиром. На крохотной и очень низкой сцене стояло древнее ободранное пианино — явно чудом сохранившееся после английских бомбежек сорок пятого. На стенах висели фотографии скачущих по этой самой сцене Битлов — любительские, сильно увеличенные и оттого особенно достоверные. Время, несущееся черт знает куда, почему-то застыло внутри этих стен. В клубе никого не было.

Почти никого. По ту сторону бара возвышался сильно немолодой, волосатый и бородатый бармен — живой монумент семидесятым. За стойкой сидела некрасивая белокурая деваха, уткнувшись в кружку пива. Бармен поприветствовал нас кивком головы, деваха даже не заметила. Здесь было как-то по-настоящему. Мы с приятелем выпили за Битлов и сразу еще раз за Битлов. Потом приятель пошел целовать стены, а я присел у барной стойки и стал думать о том, что предметы, как правило, живут дольше людей и явлений. Ладно каменные стены — бывает, какая-нибудь записная книжка в ящике стола переживет человек вдвое, а начнешь листать — внутри трамвайный билетик, и совсем как новый — где та улица, где тот трамвай? И вот уже никаких Битлов сто лет как нет, а запах их остался. Что-то такое восторженное я и произнес вслух, даже не обращаясь к девице, сидевшей от меня слева. На что она вдруг ответила, что это нам, туристам, тут в радость, а она всю жизнь живет этажом выше, и музыка грохочет ночами и мешает спать, и мы с нашими восторгами ей изрядно надоели. «Битлы, Битлы, — ворчала она, — подумаешь!

Этот самый Джон Леннон однажды ночевал у моей матери!» — «Ну и что?» — спросил я, замирая, понимая весь идиотизм вопроса. «Да ничего, — ответила девица, — напился пьяным и всю ночь читал ей стихи!»

Это было настолько обыденно и не по законам жанра, что я поверил ей сразу. Заведение закрывалось. Вернулся, весь в паломническом экстазе, мой приятель, мы еще раз выпили за Битлов, и, подняв воротники, вышли под проливной дождь.

Про злых и добрых

Меня страшно интересует: деление всего живого на добрых и злых — это прерогатива всех детей в мире или все-таки в первую очередь наших, постсоветских? Если наших — тогда это отголоски нашей жуткой отечественной истории (красные — хорошие, белые — плохие, рабочие — добрые, буржуи — злые), если всех — то это следствие взрослых попыток привить детям представление о том, что есть добро и зло.

А откуда еще? Ну а как же? Ужалила ребенка пчела: «Ах, она, пчела, злая-нехорошая!» Заурчала киска на коленках: «Кошечка хорошая, добрая!» А кошечка, прыг — и сожрала мышку.

Мы-то сами как насчет добра и зла? Разбираемся?

Ну, насчет самих себя — безусловно. Помогают нам хорошие, а жить мешают плохие. Это ежу понятно. А в целом? Как спрашивал Петька: «В мировом масштабе?»

Ну, в общем, разбираемся. В рамках морали. Христианской. Не делай другому, чего не хочешь себе. Ну и еще заповеди — то, что помним: не убей, не укради, не возжелай... что там еще?

А в Древней Греции каких-то две с небольшим тысячи лет назад считалось абсолютно нормальным слабого новорожденного ребенка сбросить со скалы всем на благо — и ему, и родителям, и отечеству. Другая мораль.

Вбитое в нас в детстве представление о добрых и злых мы легко переносим на окружающую природу. Действительно — очень просто: олени добрые — волки злые. Злая акула жрет людей, а добрый дельфин их спасает. А лебедь еще и верный, слыхали песню про лебединую верность?

Детское мифотворчество.

Природа не знает добра и зла. И морали — в нашем, человеческом понимании. И акула и дельфин — хищники. Это не хорошо и не плохо. Просто у дельфина морда посимпатичнее. И когда он, играя с тонущим человеком, как с мячиком, случайно толкал его к берегу, мы записывали его в спасатели. А когда толкал от берега (пятьдесят на пятьдесят) — не записывали. В убийцы он все равно не попадал — морда добрая. А ведь кровожадная убийца-касатка — всего лишь большой дельфин. Егеря расскажут вам, что прекрасный белый лебедь — самая поганая (опять-таки с точки зрения человеческой морали!) птица на водоеме: в радиусе двухсот метров от своего гнезда разоряет и уничтожает гнезда всех прочих птиц; согнанная с гнезда, никогда не возвращается к своему будущему потомству (чего о других птицах не скажешь) и в пресловутой верности тоже замечена не была.

Еще раз: лебедь не добрый и не злой. Он живет по законам Природы.

Интересно: навязывая животным нашу мораль, мы при этом отказывали им в наличии разума. А вот разум, как выясняется, есть — во всяком случае оперативная способность мозга многих животных оказалась сильно неизученной и недооцененной.

И вот еще интересно: зачем соловей поет? Жрать хочет? Самочку зовет — да нет, яйца уже в гнезде. Охраняет территорию — от кого? Кого напугаешь такой песней? Только привлечешь. Песня соловья иррациональна. При этом он совершенствует ее, перенимает у соседа новее коленца, старается всю ночь. Может, славит Всевышнего? Это ведь Он создал и соловья, и все сущее? И если Бог создал природу, то, может, она знает о Боге чуть больше, чем мы? Может быть, поэтому она не уничтожает саму себя так, как мы — и себя, и ее? А мы все — «добрые, злые...»

Про память и ее отсутствие

Человеческая память не вечна. Потому что ничто не вечно. И когда мне восторженно шепчут, что, скажем, музыка Битлов или Баха останется навсегда — меня корежит. Что-то проживет пятьдесят лет, что-то пятьсот. Нет, конечно останутся носители, но я имею в виду именно человеческую память, а не архивы узких специалистов. Мы совсем не знаем музыки Древней Греции, а я не могу поверить, что при общем высочайшем развитии культуры и искусств музыка древних греков была примитивна — просто время ее до нас не донесло.

А по поводу того, что время до нас донесло, я иногда мучаюсь вопросом — это действительно лучшее из того, что было создано в эту эпоху, или выбор истории был во многом случаен, либо обусловлен обстоятельствами, к искусству отношения не имевшими — случилась война и сгорела библиотека императора? Ну хорошо, мы можем во многом восстановить картину того, что творилось сто лет назад. А тысячу?

В 1913 году в России издавалась масса граммофонных пластинок. Была на них не только музыка — были и анекдоты, юморески, короткие рассказы. Так вот, было издано более ста произведений некоего Дротова, и одно — Чехова.

Кто такой Дротов? Я раскопал — совершенно бездарный юморист, невероятно популярный в те годы.

Так все-таки время выбирает безошибочно?

А ведь и Чехова забудут. Забудут-забудут. Увы.

У наших родителей культовыми писателями были Ильф и Петров. Говорили цитатами из «Стульев» и «Теленка», по ним, как по паролю, узнавали своих. Читают их сейчас? Всплесками — в момент появления очередной неудачной экранизации. А еще был такой хороший писатель Каверин. Вся страна читала. Помните?

Энди Уорхол пятьдесят лет назад произнес: «В двадцать первом веке каждый сможет стать знаменитым». И добавил: «На пятнадцать минут». Как же он угадал, собака!

Никогда еще человечество не пыталось выживать в таком плотном и агрессивном поле информации, им же созданном. Все, что давит на наше сознание и подсознание — радио, телевидение, реклама — появилось совсем недавно, в историческом масштабе, только что. Мы просто генетически не готовы от этого защищаться. Весь этот поток орет нам про новое. «Покупай новое!» — кричит реклама. «Читай сегодняшнее!», «Смотри сегодняшнее!» Читаем, смотрим.

И знаете, что происходит? Наша память становится короче. Может быть, это самозащита мозга. Потому что в каждую его клетку нам молоточками ежедневно вбивают что-то или кого-то, кого там хранить совершенно необязательно. А он и не сохранится — завтра перебьют.

Я сижу и беседую с девушкой лет двадцати трех (с девушками более молодыми я потерял способность вести беседу несколько лет назад — резко и навсегда. По причине отсутствия общих тем. А трендеть ни о чем я так и не научился). Девушка образованная, закончила гуманитарный институт, работает гидом. Разговор заходит о памяти. Случайно — я назвал фамилию Смоктуновского и увидел непонимающие глаза. Я навскидку называю имена: Галич? Тишина. Окуджава? Что-то слышала. Бродский? Трифонов? Катаев? Шкловский? Тишина. Аксенов? Что-то слышала. Бог ты мой.

А ведь память — это любовь. Потому что помним мы тех, кого любим. Нет памяти — нет любви. И когда человечество, проснувшись утром, не сможет вспомнить, что было вчера, наверно, и наступит конец света.

Кстати, память — это не только любовь. Это еще и ненависть. Народом, не помнящим, что с ним творили вчера, очень легко управлять. Ему можно каждый день придумывать новую историю. Только кончается это очень плохо. Помните? Ах, уже не помните?

Про предметы и людей

Еще недавно, создавая какой-нибудь предмет, будь то электробритва или автомобиль, человечество не заботилось сроком его жизни. Просто старались сделать как можно лучше и долговечней — с учетом тогдашних технологий. Сегодня выясняется, что самый лучший в мире студийный микрофон — «Пато-Маркони», изготовленный в конце сороковых годов прошлого века, и студии бьются за них. А их осталось-то целых всего несколько штук.

Вот ведь странно — ракеты полетели в космос, нанотехнологии осваиваем, а лучше микрофона с тех пор никто не сделал. По Кубе и сегодня разъезжают американские машины сборки начала пятидесятых — не какой-нибудь элитной ручной сборки — обычные, с конвейера. Это с их-то кубинским климатом — ливни, влажность, океанская соль! Ничего, ездят.

Сегодня японские (да и не только) конструкторы, создавая новую машину, с точностью до дня рассчитывают срок ее жизни. Надо предельно точно знать, когда она развалится и человек придет в магазин за такой же новой. Однажды у меня была подержанная «Хонда». В день, когда ей исполнилось десять лет, она просто рассыпалась на составные части. Думаю, что разработки эти не афишируются — кому охота знать, что в купленный тобой автомобиль уже заложен день его кончины. А без этого невозможно планировать современное производство, а главное — его расширение. Закон рынка. «Покупай новое!» — кричит реклама. Как помочь человеку купить новое? Сломать старое!

В голову лезет сценарий убойного голливудского триллера. Как мы его назовем? Скажем, «Затмение». Главный герой — красавец в годах, какой-нибудь бывший Брюс Уиллис, в прошлом боец секретного спецподразделения, откуда десять лет назад ушел со скандалом, но пару верных друзей сохранил. Борец за правду, проблемы с женой и детьми. И вот он замечает что-то странное. Скажем, у него умирает мать. Мать, конечно, немолодая, но умирает от пустяковой болячки — от насморка. Врачи разводят руками и прячут глаза. Выведенный из состояния покоя герой оглядывается вокруг и видит, что то тут, то там люди пенсионного возраста отправляются на тот свет без видимых причин. С помощью своего старого боевого товарища, заядлого компьютерщика, он взламывает секретный код Министерства здравоохранения, и выясняет, что всем клиникам и домам престарелых в обязательном порядке рекомендован новый поливитамин, разработанный специально для людей пенсионного возраста. С помощью подруги-журналистки (никакого секса — это только чтобы подчеркнуть скандал с женой!) они выходят на загадочную корпорацию. Называется как-нибудь «Солнце жизни», красивый логотип, гигантский зловещий небоскреб в центре Манхэттена, почему-то все засекречено, внутрь их не пускают. Подруга-журналистка с риском для жизни выясняет, что корпорация плотно связана с секретными службами и правительством, и дело там очень нечисто. Время действовать. Герой зовет двух своих боевых товарищей. Один отказывается идти против своей страны. Другой идет (в бою, естественно, погибает, спасая главного героя). Ночное проникновение в небоскреб через гараж, по трубам вентиляции или через крышу — как вам больше нравится, каратэ, перестрелки, охранники в одинаковых черных комбинезонах красиво падают, друг убит, наш герой легко ранен, и вот наконец он врывается в главный кабинет — верхний этаж, стеклянные стены, панорама Нью-Йорка — и застает там главного негодяя, который под дулом пистолета рассказывает ему, что правительством запущена секретная программа по сокращению количества пенсионеров в стране — толку от них все равно никакого, государственных денег они жрут немерено, а тут еще перенаселение и кризис. Финальная драка на фоне восходящего солнца, главный негодяй вылетает в окно, разбивая собой стекло в рапиде, окровавленный Брюс Уиллис спускается вниз и медленно выходит из здания, освещенный косыми рассветными лучами, навстречу целящимся в него полицейским и толпе журналистов. В кулаке у него зажата флэшка со всеми секретными данными, которую он в последний момент вырвал у негодяя изо рта. Навстречу ему бросается рыдающая жена с детьми. Старики спасены. Музыка, песня, титры.

Это в кино.

Про рай и ад

Мой товарищ писатель Юз Алешковский однажды сказал: «Ад — это жизнь на Земле при полном отсутствии Бога».

Степень присутствия Бога отнюдь не определяется количеством понатыканных вокруг новодельных церквей. Ад вползает в нашу жизнь медленно, незаметно и прочно. Вползает в виде хаоса. А хаос маскируется под что угодно. Например, под долгожданную свободу. Под новомодные веяния в искусстве. Хаос — это не что-то одно отдельно взятое. Это чудовищное несоответствие одного элемента другому в рамках целого. Полная противоположность гармонии. Я понятно объясняю?

Впервые я заметил что что-то происходит, когда несколько лет назад во всех барах, парикмахерских, спортивных залах и магазинах почти одновременно возникло странное явление: работает телевизор, на экране музыкальный канал, пляшут, поют и кривляются разнообразные артисты, а звука нет. Вернее, он есть, но исходит он не из телевизора, а из какого-то совсем другого прибора — и звучит музыка! Только не та, под которую в данный момент пляшут, открывают рот и кривляются артисты на экране. И это не какая-нибудь принципиально другая музыка — не Вивальди, в общем. Та же самая попса, просто не имеющая никакого отношения к изображению. Никогда не замечали? Говорите, вас это вообще не интересует? То есть смотрите и не замечаете? Вы уже больны.

А меня очень интересует. Я и в чистом-то виде музыкальный канал — с родным звуком — не могу назвать образцом гармонии. При всем своем либерализме. А тут черт знает что такое. И знаете, что самое интересное — ни один бармен, ни один администратор не смог мне объяснить, зачем они это делают. А ведь это непросто — надо проделать массу телодвижений: включить телевизор, найти подходящий музыкальный канал, вырубить звук, потом включить проигрыватель, подобрать сидишку с похожей лабудой, поставить, врубить звук и будет хаос. Они не знают, зачем это делают. Но делают. Все.

Может, это модно? Или это все-таки болезнь?

Я — счастливый человек: мне некогда смотреть телевизор. Возвращаясь домой вечером я предпочитаю ужин в компании друзей или в крайнем случае хорошую книжку или фильм. А тут недавно находясь на гастролях оказался в номере гостиницы с телевизором один на один. В дневное время. В этой ситуации телевизор побеждает. Потому что человек, которому нечего делать, не может его не включить. Прыгая с канала на канал, я с изумлением обнаружил, что везде идут детективы. (Кроме ТНТ, конечно там — «Дом-2».) С ментами и бандитами. Примерно одного качества. Примерно с одними и теми же актерами, сюжетами и количеством трупов и крови. Если детектив вдруг заканчивался, его сменяла «Дежурная часть» или «Хроника происшествий» или «Петровка, 38» или «Преступление и наказание», где настоящих трупов и крови было значительно больше. А потом опять начинался какой-нибудь детективный сериал. В полном соответствии с законом о рекламе каждые пятнадцать минут вся эта трупоедина перебивалась розовыми счастливыми малышами посреди чудес страны молочной, гламурными красотками с чашечкой кофе и простыми милыми девушками с прокладками в руках. Ненадолго — минут на пять. А потом опять четверть часа трупов, извращенцев и ментов, которые сурово шутят и пьют водку и пиво на рабочем месте. Контраст не поддавался описанию. Присутствие хаоса ощущалось физически.

Ребята! Вы совсем с ума сошли?

Мне шепчут, что для того, чтобы почувствовать себя хорошо, человек должен увидеть, как кому-то плохо. Хуже, чем ему. Это правда? А я всю жизнь начинал чувствовать себя лучше, когда видел, как кому-то хорошо. А когда видел, что кому-то плохо — мне тоже делалось хуже. Это, кажется, называется «сострадание», да?

Может быть, я мутант?

У моего сына нет телевизора. Я хотел подарить — не надо, говорит, с ума сошел? И у его друзей тоже нет. У них иметь телевизор считается дурным тоном. Если бы хаос полз только оттуда!

А еще мне шепчут, что хаос — это на самом деле одна из самых устойчивых систем. С точки зрения физики.

Беда-то какая.

С нами что-то происходит

С нами со всеми что-то происходит. Что-то очень плохое. Настолько плохое, что мне иногда хочется, чтобы получилось, как в американском фильме. Когда совсем уже плохое все-таки произошло, те, кто выжили, наконец-то вдруг прозрели и стали жить как надо. Сразу после этого, как правило, идут титры.

Он все время выезжает на перекресток. Пробка и без того жуткая, и видно, что впереди все равно все замерло — нет, он выезжает на середину перекрестка на желтый свет, и встает, и наглухо перекрывает движение слева направо, и знаете, какое у него при этом выражение лица? «Да пошли вы все. Вы что, не видите, что я еду?» Впрочем, вы наблюдали.

Скажите, что его вылечит?

Я не верю в чудо. При этом я знаю, что чудеса иногда происходят. Забавно, правда?

Представьте себе, что завтра всерьез затопит Лондон или Амстердам. Ну не такие же мы идиоты, чтобы предположить, что мировые магнаты тормознут свой промышленный бизнес из-за какого-то парникового эффекта. Так вот — затопит. И конечно, найдется энное количество людей, которые будут совершенно искренне переживать, и даже соберут денег на постройку бесполезной дамбы и спасение сохранившихся шедевров мировой культуры. А все остальные — и их будет в сто раз больше — вздохнут с облегчением. Во-первых, Лондон, а не родной Урюпинск. А во-вторых: Амстердам — гнездилище разврата (есть такое слово «гнездилище»? Сюда очень подходит). А Лондон — вообще: чего они там о себе возомнили? Ну и правильно, что затопило.

Ребята, я не сгущаю краски.

Сегодня уже известно, что каждому живому существу, будь то крыса или человек, необходимо минимальное индивидуальное пространство вокруг себя самого, в которое без спроса не вторгается другое живое существо. Буквально несколько десятков сантиметров вокруг себя самого — капсула такая или аура, как хочешь назови. И если в нее насильно вторгаются — в любой давке, например — то существо впадает в стресс, болеет и вообще делается неадекватным.

Может, из-за этого?

Новый президент Эквадора первым делом снял статус заповедника с Галапагосских островов. Это был один из последних заповедников в мире, хранивших жизнь Океана. Да нет, конечно не спас бы он эту жизнь в любом случае, вы что, с ума сошли? Так, продлил бы лет на пятнадцать-двадцать. А теперь китайские браконьеры (нет-нет — теперь уже законные рыбаки!) уничтожат все живое, и в первую очередь акул — самых древних и самых красивых обитателей океана — года за два. Насовсем.

Два года или пятнадцать — велика ли разница?

Я написал письмо этому президенту. Написал и отправил, чувствуя себя полным идиотом. Даже не Дон Кихотом, бьющимся с мельницей, а блохой, пытающейся укусить самолет.

Ребята, я совсем не романтик. Я очень трезвый и практически мыслящий человек. И все-таки. Может, что-то произойдет?

Какое-нибудь чудо?

Форс-минор

Форс-мажор — это обстоятельства непреодолимой силы, позволяющие партнеру отказаться от обязательств, указанных в договоре. Я, типа, отказываюсь от соблюдения своих обязательств, потому что у нас тут землетрясение. Или упал метеорит. Или нас всех косит чума.

Давайте-ка я вам лучше расскажу про форс-минор. Некоторое время назад у меня на пальце ноги выросла маленькая шишечка. Вещь совершенно безвредная — если ходить босиком. А вот ботинок создает затруднение. Потому что ботинки на нее не рассчитаны. В результате я исстрадался и позвонил знакомому доктору. Знакомый доктор позвонил знакомому хирургу, и тот согласился меня принять. Оказался очень приятным парнем, к тому же поклонником «Машины времени». Мигом уложил меня на стол и болячку отрезал. Категорически отказался от вознаграждения. Растроганный и счастливый я уехал домой.

Через пару месяцев шишечка выросла снова. На том же месте. Уже знакомый хирург очень удивился, велел мне приехать и проделал операцию еще раз. Даром.

Прошло еще три месяца, и шишечка была на прежнем месте. Хирург удивился еще больше и сказал, что тогда мы эту штуку возьмем лазером. По последнему слову техники. Мы пошли на другой этаж больницы, и строгая тетенька лазером, похожим на детский прибор для выжигания, эту штуку выжгла. Лазер гудел, лампочки мигали, пахло шашлыком.

Через пару месяцев все вернулось на свои места.

И тогда я плюнул, купил билет и полетел в Израиль. Пришел в клинику, заплатил две тысячи долларов. В кассу. После чего израильский хирург проделал надо мной уже до боли (шутка) знакомую операцию. Ножичком. Безо всяких лазеров. В процессе этой операции я спросил его: почему у его российских коллег ничего не получалось. Он удивленно посмотрел на меня, пожал плечами и сказал: «А они просто не до конца вырезали». «Ну погоди, — думал я, — утру тебе нос. Вот заявлюсь через пару месяцев в прежнем виде, хромая — что тогда скажешь? Небось, опять две тысячи сдерут?»

А больше ничего не выросло. Как отрезало. Два мира, два детства.

Совсем недавно я был уверен, что отечественное кино неспособно родить настоящий боевик или триллер как в Голливуде. Не из-за того, что нет денег, а в принципе. Очень уж аккуратненько и беспомощно бились в наших фильмах машины, погони выглядели смешно, драки российских артистов без слез смотреть было невозможно. Пропасть казалась непреодолимой. «Ну да, — понимал я, — это просто не наш жанр. Ну не дано нам. Зато у нас бездна психологизма и душевности. Омут естества». А прошло несколько лет и оказалось — все нам дано. И взрывы, и драки, и погони и все что угодно. Это не означает, что хороших фильмов стало больше — просто данный жанр освоили. На мировом уровне.

То есть где-то получается.

Я к тому, что форс-минор — это в принципе обстоятельства преодолимой силы.

Если, конечно, постараться.

Я боюсь хамства

Я боюсь хамства. Потому что если тебя обхамили, ты в любом случае в проигрыше. Не ответил хаму — значит, утерся, а ответил — опустился до его скотского уровня. Ситуация безвыходная. Хотя, если хамит человек, выход все-таки есть. Дать в морду, например.

А если хамит окружающая среда? В восемьдесят шестом году я впервые в жизни с какой-то делегацией выехал в капстрану — Грецию. У нас тогда еще понятия не имели о наружной рекламе (как и о любой другой) и художественное оформление столицы состояло из лозунгов «Слава КПСС!», «Коммунизм неизбежен!» и, на худой конец, «Мир, труд, май!» В Афинах я впервые в жизни увидел буйство наружной рекламы. Я ходил, зачарованный — как красиво! «Никогда, — думал я, — никогда у нас не будет такого!» Как я ошибался!

И ведь воистину — ко всему человек, подлец, привыкает. И быстро-то как! Ходим и уже не замечаем, что там для нас написали и нарисовали, истратив на это бешеные деньги. Устали. Защищаемся.

А дети, например, нет. Я недавно с изумлением слушал, как трое пятилетних общались между собой, используя исключительно слоганы телерекламы. Эту беспомощно-хамскую пародию на молодежный сленг — врубайся по-быстрому, оторвись по-черному... Дивное русское слово — «Сникерсни»!

Люди! Конечно, язык — живая вещь. Конечно, он постоянно меняется — хотим мы этого или нет. Конечно, глупо требовать, чтобы мы говорили как сто лет назад и галоши называли мокроступами. Но зачем же его настолько сознательно уродовать? Причем благодаря количеству ежедневных повторений вся эта помойка входит в детские головы как гвоздь в масло. А у нас на ушах нарастает бегемотья шкура — спасаться.

Мне очень хочется поговорить с этими хорошо одетыми молодыми людьми, за большие деньги придумывающими для нас этот нечеловеческий язык. Спросить: «За что?». В глаза посмотреть, на худой конец.

А вы не заметили, с какого момента реклама перестала обращаться к вам на «вы» и начала беспардонно тыкать? Недавно. «Как?! Ты еще там? Они уже здесь!» Так, видимо, доверительней.

Вижу у дороги большой рекламный щит какой-то стоматологической клиники (они у нас все в один день вдруг стали называться американскими, французскими, немецкими) и читаю: «Немцы предельно внимательны». «Стоп, — говорю я себе, — это же привет от доктора Геббельса!» То есть немцы предельно внимательны. А французы, наоборот, нет. А русские еще и туповаты. Ребята, вы что, с ума сошли?

А как вам сеть ресторанов восточной кухни под общим названием «Япошка»? На очереди армянские рестораны «Армяшка» и ресторан кошерной кухни «Жиденок». Что с вами, господа?

Ничего, ходим. Не вникаем.

Хаваем.

А мне, дураку, казалось, что оскорбление нации — подсудное дело.

А как трогательны провинциальные попытки соответствовать духу времени! Вы не увидите в маленьком городе магазин с вывеской, скажем, «Электроника». Нет! Это непременно будет «Мир электроники». Так сейчас надо. «Планета колготок», «Вселенная лифчиков»! И под этим — замурзанный ларек.

Ну и напоследок — шедевр: «Секонд хенд — новая коллекция».

Весь день ходил счастливый.