Когда вырастают дети Борисова Ариадна

Я к вам пишу…

У Жени вошло в привычку, приходя домой с вечерней репетиции, проверять отопление. Начальник Морозов не подвел, даже перевыполнил норму – хоть блины на батареях пеки. Лимпопо нервно курит в сторонке, сказал бы Гладков. Леха – ходячая урна всякого словесного мусора. А на улице неожиданно потеплело, и начавшаяся было у Жени ангина быстро прошла.

Так бывает перед Новым годом. Стужа притормаживает, бережет силы, чтобы крепче вдарить в Крещение.

Папа спел своего Ленского. Это было красиво. Лампы сцены лили мягкий золотистый свет на торжественного папу в черном костюме, с роскошной гривой до плеч, и на рояль с концертмейстером сбоку. Лоснящийся рояль походил на только что вылезшего из воды морского льва с приподнятым ластом. Зрение всегда побеждает слух, и, чтобы ничего не мешало слушать живую музыку, Женя с мамой прикрыли глаза.

Мама, конечно, предпочла концерт педсовету, иначе нытья и попреков хватило бы ей на всю оставшуюся жизнь. Ариозо не показалось Жене оригинальным. Папин Ленский, на ее взгляд, остался сентиментально-романтически настроенным персонажем. Маме вроде бы понравилось. По крайней мере, с виду. Папа был от себя в экстазе. Когда его волосы растрепались от поклонов, он стал точь-в-точь ликующий дед Паша с фотографии. Только вместо тайменя держал охапку букетов.

Сейчас папа готовится к новой, куда более важной премьере. Будет исполнять партию графа Альмавивы в «Севильском цирюльнике». Чтобы соответствовать облику пылкого героя-любовника из Андалусии, хорошо упитанный папа воздерживается от мясной и жирной пищи. Стоя утром перед зеркалом, горячо внушает себе:

– Я не люблю есть! Я ненавижу еду, все это чавканье, сопенье, жеванье, глотанье, переваривание… Как можно пожирать бифштексы, ростбифы, бефстрогановы, когда известно, что они приготовлены из трупов животных?! Тьфу! Прочь, мертвечина, прочь! Только искусство, только театр! Я молод и строен, богат и влюблен!

Женя мысленно ставит предлог «не» к каждому прилагательному его последней фразы. Фраза, впрочем, относится не к папе, а к роли. По опере он влюблен в Розину, у которой бессердечный и жадный опекун. В жизни, как всегда, в себя.

Слушать эти мантры было бы смешно, если бы папа не ограничил семейный рацион овощной диетой. Женя замучилась мыть овощи с мылом, а мама – изобретать всевозможные салаты и лепить впрок морковные котлеты. Если Женя по приходе домой проверяет работу ЖКХ по батареям, то папа – холодильник. Норовит уличить домочадцев в преступном мясоедении. Поэтому недостаток калорий, необходимых для усвоения школьной программы, Женя вынуждена восполнять шаурмой и хотдогами за стойками занюханных киосков. Она не травоядна. Мясом питаются даже добрые люди, любящие животных. Разум человека не проникает в глубь продуктовых событий до тех мгновений, в которые ростбифы и бефстрогановы еще пасутся на лугу.

Вместе с неприятием вегетарианской еды Женя уже чувствует легкую ненависть к ни в чем не повинному графу Альмавиве. Репетиции отнимают у папы массу времени. Иногда, смертельно усталый, он является из театра почти к ночи. Редкие часы досуга все равно несвободны: папа посвящает их прослушиванию партии в магнитофонных записях. Ищет в голосах исполнителей какие-то нюансы, сравнивает с собственным перформансом на видео-аудио, совершенствует образ влюбленного испанца.

Женя решила изменить Родриго-Игорю. То есть вообще изменить своего мужчину. Она разочаровалась в испанцах в связи с папиным новым сдвигом по фазе. К тому же рядом с манекеном в витрине магазина «Кипежград» появилась женщина, и выяснилось, что муляж настоящего мужчины похож на особей своего пола по классификации Кислицыной от 30 до 35: «карандаши для бровей: тонко рисуются и стремительно тупеют». Вид у Родриго-Игоря стал какой-то глупый. Асфальтово-серые глаза по-прежнему смотрят в никуда поверх прохожих, но отведенная влево рука уже не приглашает их войти, она застыла в попытке обнять за талию женщину. На ней драгоценная соболья шубка, мех переливается под светодиодами, как коричневые бриллианты. Лицо могло быть понатуральнее – уж больно напоминает куклу Братц с вампирскими губами. Пара выглядела бы гламурно, если б не ценник, грубо свисающий с подола шубки. Стоимость у нее запредельная. На такие деньги можно купить хороший подержанный автомобиль, недаром к женщине с краю тянутся тонкие проводки, – наверное, сигнализация.

Никогда бы Женя не надела такую шубку. Вовсе не из-за отсутствия денег (какой бы национальности ни принадлежал ее настоящий мужчина, средства у него найдутся), а из-за соболей. От мысли, сколько было истреблено красивых зверьков, чтобы кто-то покрасовался в их шкурках, у Жени холодеет сердце. В детстве мама читала ей книгу индейского писателя Серая Сова о девочке Саджо и ее бобрах. Из шкур этих симпатичных речных млекопитающих тоже шьют модные шубы…

Женя тяжко вздыхает: папа со своим овощным заскоком совершенно прав. Парнокопытных жаль не меньше. Лицемерно воображать себя человеком, озабоченным участью животных, уплетая шаурму из говяжьего мяса над стойкой у киоска. Вкуснятина, м-м-м… Раньше Жене не доводилось ежедневно наслаждаться сомнительными прелестями фастфуда. Тут ей становится жалко маму.

В тихом свете настольной лампы мамино лицо, склонившееся над тетрадями, кажется больным.

– Мам, ты бы хоть гуляш, что ли, поела в школьной столовке, – виновато говорит Женя.

– Это будет нечестно по отношению к папе, – отвечает мама, не поднимая головы, и, слава богу, не видит густо краснеющего лица дочери. – Женечка, ты что-то совсем припозднилась сегодня. Вы с папой как будто помешались на своих репетициях.

– Всего восемь часов вечера! И сорок пять минут. Детское время. Вот поставим спектакль, и не буду задерживаться. Потерпи, мам, не волнуйся и не звони часто, ладно? Я же не маленькая.

– Поужинай, и за уроки.

Женя молча бежит переодеваться. Хорошо, что мама не спросила об оценках. Не хочется расстраивать ее известием о двойке по физике. Может, удастся исправить на следующей неделе, Миша обещал устроить ликбез по недопонятым темам.

Стыдно вспомнить, как физичка вызвала к доске. Сказать просто «не знаю» Женя не отважилась и в отчаянии нарисовала на доске формулы, которые никто, включая ее саму, не понял. Класс подло хихикал во главе с язвительной физичкой.

Вторжение в жизнь Жени физики и алгебры приносит одни неприятности. Стихи впечатываются в память с ходу, а формулы и числа выскальзывают, точно песок сквозь пальцы. В дверь квартиры старого дома, из которого Шелковниковы переехали сюда, был врублен замок с цифровым кодом, вот только его Женя и запомнила твердо: 2744840973. Долго маялась, пока не изобрела для себя способ запоминания по буквам: 2 – это «д», 7 – «с», 4 – «ч» и так далее. Потом придумала к буквам слова и уже не ошибалась, открывая замок. Легко запомнить: «Дунька сказала, что черта видала, черт не дурак – смолит табак».

Мама почему-то не верит в неспособность дочери к точным наукам. Надеется, что до конца одиннадцатого класса в ее гуманитарную голову каким-то чудом можно вбить физико-математические знания, соответствующие вопросам ЕГЭ и, как следствие, обеспечивающие поступление в медицинский институт. Женя же тайно от мамы полагает, что нелюбимые школьные предметы не станут ее жизненной необходимостью.

С отвращением проглотив капустно-свекольный рулетик, она думает, как бы выпросить через папу из костюмерной театра фраки для мальчишек. Юля принесла Наде сохранившееся свадебное платье старшей сестры – атласно-голубое с декольте и плоеной пелериной. Самой Юле важен грим, а «нянина» старушечья одежка найдется. У Жени осталось платье от выпускного бала после девятого класса: красиво льющийся светло-лиловый шелк, кокетка под грудью и длинный бант на спине.

Прикрыв дверь своей комнаты, Женя предупредила мамину возможную ревизию – разбросала по столу учебники. Кое-как натянула платье и критически осмотрела себя в зеркале: ужель та самая Татьяна? В плечах тесно, в груди поджимает – вот и кара за увлечение едой из киоска. Что ж, пришла пора честно примкнуть к родительской диете.

Переоделась в домашний халат. Ой, как хорошо, просторно… Женя быстро худеет, тонкая талия – дело наживное. Но похоже ли ее лицо на лицо бесхитростной и в то же время страстной Татьяны? Женя свела брови домиком, и на переносице оттиснулись продольные морщинки. «Улыбнись!» – подсказал невидимый суфлер. Улыбнувшись, она увидела в себе что-то постороннее. Сквозь наслоенные одно на другое лица Жени и Лариной отчетливо проступила простодушная физиономия Шишкина. Раздосадованная Женя провела по лицу ладонью, словно стерла маску, и перед ней предстала Рената Литвинова. Задачи постепенно усложнялись в привычной разминке лица. Игра поможет проявиться Татьяне…

Не получалось из-за Миши. В повседневной жизни его актерский дар незаметен, а в пьесе Шишкин перевоплощается на ходу, легко до зависти. Ясно чувствуя малейшие нюансы души в пушкинской строке, движется с непередаваемой грацией, что удивительно при его росте и сложении. Девчонки откровенно ему подражали.

Жене нравится Миша, и она ему нравится, хотя он как будто влюблен в Ирину Захаровну (всезнающая Юля говорит, что точно влюблен). Несколько раз кто-то звонил на домашний номер, дышал в трубку и не отвечал. Миша? Нет, Шишкин, пожалуй, не стал бы строить из себя таинственного незнакомца. Такой, как он, если по-настоящему влюбится, и письма не напишет. Подойдет и с присущей ему застенчивой прямотой признается: «То в вышнем суждено совете… То воля неба…»

Женя засмеялась. Миша – не Татьяна, да и не Онегин, по большому счету. Онегин – это Дмитриевский. В Саньке есть что-то благосклонное, снисходительное… неприятное. Не он ли звонил?

Вспомнилось, как однажды случайно остались с ним вдвоем во «дворце», и с окна сорвалась кошка, ловящая воробьев. Невезучая охотница вдохновила Дмитриевского на удачный экспромт. Когда вышли за гаражи на дорожку, загорелись фонари, и Женя увидела круглый подбородок одноклассника. Твердый, как коленка, и, кажется, бритый. Смешно – бритая коленка. Кожа щек была чистая, без прыщей, а глаза темно-серые и блестящие, как у витринного Родриго-Игоря. Но живые. И смотрел он не поверх Жени, а на нее…

Вот еще! С чего это ей в голову полезли мысли о Дмитриевском? Женя расправила лоб и свободнее раскинула брови. Веки подтянулись к вискам, и глаза, светлея, обрели вопросительно-доверчивое выражение. «Я к вам пишу…»

А как это, интересно, – впервые писать письмо любимому человеку? За всю жизнь она лишь дважды писала письма и отправляла их по настоящей почте. Когда жива была бабушка…

У электронной почты нет романтизма, она вроде переписки на уроке. Быстро, удобно, и никакого очарования. Никто не заставит плясать, весело потрясая конвертом в поднятой руке. Сердце не екнет – кто прислал? Не пощупаешь письмо, проверяя заранее, сколько вложено листов, не надорвешь, торопясь… Много волнующих моментов ожидания и предвкушения лишил современного человека бездушный Интернет.

Жене вдруг захотелось написать кому-нибудь обыкновенное, от руки, письмо, пока еще существует не виртуальная почта. Кому? Родриго-Игорь покинул девичьи грезы. Перед тем, как уйти без «прощай», закрасил пустотой все, что Женя себе о нем навоображала. Теперь в том месте посвистывает ветер и метет поземка. Не тепло… Некому взять Женю за руку и, глядя ей в глаза, сказать главное. Три коротких слова, которые всегда, от первых шагов до смерти, ждет любой на земле человек.

А что, если написать настоящему мужчине, кем бы он ни был, то есть своему будущему мужчине? Оставить послание до поры до времени, а едва он появится на горизонте, отправить письмо. Не то, оглянуться не успеешь, молодца захватят другие – с голубыми глазами и льняными локонами…

Письмо не должно напоминать Татьянино. Не в стихах, разумеется, и лучше на листе с вензелем под старину. Линованные листы с вензелем – буквами ЕШ, переплетенными лавровой веточкой, – лежат где-то в ящиках папиного письменного стола. В этом случае очень удобно, что у Жени с папой инициалы совпадают. Он заказал «именную» бумагу для переписки с друзьями очень давно. Теперь они, как все, пользуются Интернетом, а ненужная никому стопка осталась.

Женя проскользнула в папин кабинет и выдвинула верхний ящик стола. Нет бумаги. Во втором ее тоже не оказалось. Третий был заперт на ключ. В плотно пригнанном зазоре торчал уголок цветного, в блестках, картона. Похоже, открытка. Отогнув упругий край, Женя прочла: «Женеч…» Так-так, интересно… Стараясь не обшарпать красочный слой, она тихонько потянула застрявший уголок. Туго двинувшись, добыча поддалась, заскользила и очутилась в руках.

Еловая ветка с шишками, сверкающий алмазными снежинками сиреневый шар в пружинках серпантина. От нарядной открытки исходил слабый запах духов – корица, что-то цитрусовое… апельсиновый ликер? Аромат был сладкий и чуть-чуть отдавал вином. Женя перевернула картинку и прочла то, что уже рассмотрела в урезанном виде: «Женечка!» Почерк кудрявый и крупный. Кто мог назвать папу уменьшительным домашним именем Жени?

Должно быть, открытка прислана ей! Папа не успел передать, они же сегодня не виделись. Или просто забыл.

Ниже, на голубоватом фоне рисованных тенью веток, было выведено буквами мельче и витиеватее: «Как я люблю тебя! Как скучаю по тебе! Наша встреча…»

Женя оторопела. Нет, адресовано явно не ей… Но какой тогда «Женечке»? Неужели… Неуловимый образ вклинился в мысли бесстыдно, нагло, точно реклама во время телевизионного фильма. Прежде чем голова успела осмыслить, а сердце сжаться от дурного предчувствия и стыда (чужое письмо!), глаза побежали по прыгающим строчкам. «…встреча была короткой, но незабываемой… жить без тебя… в этом Новом году! Женечка, милый, ненаглядный…» Подписи не было.

Черные глыбы вопросов с ужасающим грохотом рушились в пропасть. Хлопали двери, обваливалась штукатурка, дребезжали оконные фрамуги. Дом шатался, на краю невыносимого открытия Женю хлестал ледяной ветер. Алмазные снежинки жгли пальцы.

– Женечка! – окликнула мама. – Что ты делаешь в папином кабинете?

– Я за бумагой! – прокричала Женя тонким голосом, дернула ручку второго ящика и кинула в него открытку. Ящик поехал на роликах в стол и хлопнул звонко, как пощечина.

– Недавно же целую пачку брала, – удивилась мама, появляясь в дверях.

– Кончилась… Рефератов море…

Женя поспешно выхватила десяток чистых листов из кипы на столе и нечаянно ее столкнула. Бумага ступеньками рассыпалась по столу, часть полетела на пол. Снизу показалась линованная с вензелем ЕШ…

– Сейчас приберу, мамочка, сейчас все приберу, – забормотала Женя, обеими руками подметая упавшие листы.

– Ох, неловкая, – мама покачала головой и ушла.

Вот где пряталась заказная стопка… тщеславные листы с лавровой претензией… Ни о каком письме настоящему мужчине Женя не могла больше думать. Настоящих мужчин, вероятно, уже нет на свете, они вымерли в войнах и на дуэлях. С этой секунды она заставит утихнуть в себе брожение кошачьих флюидов и закалит иммунитет против так называемого сильного пола. Проклятая открытка…

Помедлив у двери, Женя снова ринулась к столу. Верно говорят, что все познается в сравнении. Она внезапно осознала, что была безмятежно счастлива всего три минуты назад. Все предыдущие напасти представлялись теперь смешными и мелкими. Чужое послание в один момент вышвырнуло ее из счастливой жизни. Слыша, как мама зовет ее из кухни, Женя беззвучно задвинула ящик стола и сунула открытку в карман.

– Давай чаю с печеньем попьем, – грустно сказала мама. – Звонил папа, у них там какие-то архиважные обсуждения начались. Спектакль неровный, неудачный подбор певцов. Приедет ночью…

Женя не дослушала.

– Мамочка, подожди! Извини, мне приспичило… Я быстро!

В туалете она прислонилась к стене и зажмурилась. В черных ночных кругах полыхали электрические сиреневые шары. Вызывающе виляя змеящимся серпантином, как хвостами, они уносились в темень, а вместо них вспыхивали новые. Женя достала из кармана ненавистный прямоугольник надушенного картона. Разодрать в мелкие клочья, в пыль, прах, спустить в унитаз…

Не выбросишь в унитаз беду. Не лучше ли, пронзительно глядя папе в глаза, самой, из рук в руки, отдать доказательство его измены? Помешкав, Женя вернула открытку в карман и сползла по стене на прорезиненный коврик. Не открывая глаз, нащупала пальцами ручку слива… Вода полилась с таким звуком, будто дом стошнило.

С закрытыми глазами звуки громче и выразительнее. Особенно если плачешь.

Нет, я не Шишкин, я другой

Санька купил пачку сигарет «Ява», и кто-то окликнул его у киоска.

– А я смотрю, блин, и думаю: ты, не ты? – высокий мужчина в кроличьей шапке-ушанке широко улыбнулся щербатым ртом.

– Я, – ответил Санька. – А вы кто?

– Ну, ты даешь, пацан, не узнал? Я так сильно изменился? Я ж Петров! Муж Василисы Онисифоровны. Бывший, – уточнил мужчина.

Санька вспомнил. Он учился в третьем классе, когда мастер золотые руки Петров подрался с кем-то в пивной и угодил в тюрьму.

– Давненько никого не видал из старых знакомых, – балагурил Петров, шагая рядом. – Не здесь жил. Как там моя? Все бабам когти красит?

– Замуж вышла, – осторожно сказал Санька. Василиса Онисифоровна после Петрова сменила второго мужа.

– Знаю, знаю… Что поделаешь. Санта-Барбара, блин… Говорили тебе небось, что я сидел? Так вот этот фильм «Санта-Барбара» тогда по телику шел. Пока я мотал срок, в мире столько всего наслучалось – охренеть не встать. Откинулся – страна опять другая, а «Санта» как шла, так и дальше шурует. Она шурует, блин… а Васенька меня не дождалась… Пришлось к матери в деревню ехать. Там в комбайнёрах ходил, покуда хлеб сеяли… Напрочь отсеялись. Никто из нормальных начальников село поднимать не хотит, одни чмыри едут, блин… Вот такие кошки-мышки.

Он помолчал в ожидании сочувствия, и Санька вздохнул:

– Жаль.

– Сейчас-то у меня все пучком, – заторопился Петров. – Сантехником устроился в ваше ЖКХ. Ты же в этом районе живешь? Что, жарко дома? Одна журналистка пригрозила Морозову в газету пожаловаться на холод в ваших квартирах. Морозов – начальник мой. Вот он мне осенью говорил – закрути, Петров, «блины» для экономии, теперь велел раскрутить. Так-то он ничего, нормальный мужик. На зарплату не жалуюсь. Только напарника нету, блин, не успеваю. Все нонче норовят кожаные папочки с бантиком носить, некому работать… Извиняюсь, разболтался. Чао, тут мне налево. Васень… Василису Онисифоровну увидишь – привет от меня передай…

Дома было шумно. Санька с лестничной площадки сообразил, что с «приветом» разговорчивого Петрова он не замедлится. Из гостиной раздавалось оживленное бла-бла-бла и взрывы оглушительного смеха – будто гуси гогочут в бочку. Гоготал четвертый муж Василисы Онисифоровны (Петров был второй).

Отец сидел в кухне и, помешивая ложечкой сахар в стакане с чаем, читал книгу. Санька глянул на яркую обложку: сборник рассказов с его полки, «Дорожные работы» Стивена Кинга. С каких это пор отец увлекся хоррором? Вредно в его возрасте.

– В честь чего сабантуй? – спросил Санька.

– Обмывают новую Василисину шубу.

– А ты?

– Что – я? Я, как ты знаешь, не пью. Им скучно со мной. Индюшатину поставили в духовку греть. Вот, караулю, чтоб не пригорела.

– Кому еще с кем скучно…

Санька заглянул в гостиную.

– Ой, Санечка пришел! Как вырос, какой интересный стал мужчина!

Точно так же тетя Леночка кричала неделю назад, когда он зашел в парикмахерскую постричься.

– Привет всем, – сказал Санька, – а вам, Василиса Онисифоровна, персональный – от Петрова. Велел передать, я его на улице встретил.

– Мерси, – поблагодарила маникюрша. – Мне уже жэкэховская кассирша доложила, что Петров из деревни вернулся. У них сантехником вкалывает.

– Да ты что! – обрадовалась мамик. – Я как раз собралась кран в кухне на медный поменять.

– Сядь, Санька, с нами, поешь, – подвинулась на диване тетя Мариша.

– Прокуроры садят, – хохотнул четвертый муж. – Людей за стол присаживают.

Поесть было что. Гостьи, свои люди, натащили вкусностей, и мамик постаралась. Тетя Леночка хвалила:

– Какой славный салатик, Лиза! Правильно, что вместо майонеза сметана. Говорят, витамин С плохо усваивается с молочным, но с майонезом хуже всего.

– Молоко вдвойне смешней, если трескать с огурцом, – изрек муж Василисы Онисифоровны и загоготал в невидимую бочку.

– Зачем тебе, Лиза, медный кран?

– Он экологичный.

От крана перешли к экологически чистым молочным смесям – тетя Мариша недавно обзавелась внучкой. Тетя Леночка посетовала, что неуемная человеческая жадность безвозвратно губит экологию леса, рек, лугов, уничтожает бедных зверушек, и спохватилась:

– Василиса Онисифоровна, вы шубку-то соболью Санечке покажите!

– Чичас, – прогудела маникюрша полным ртом, не спеша доела салат и вышла.

Да-а!.. Великолепная шуба переливалась коричнево-искристым мехом и сидела на владелице, будто та в ней родилась.

Красавица Василиса Онисифоровна крупная, внушительная женщина. Таких не выставляют на демонстрациях мод и в конкурсах миссок. Такие стоят в музеях. Их ваяют в бронзе и мраморе. Другие рядом с царственной розой смотрятся как полевые цветы. Между тем, она до сих пор только и делает, что возится с чужими ногтями, даже на ногах.

Маникюрша прошлась у стены подиумным шагом:

– Ну как?

– Вы – леди, – Санька был в восхищении.

– Бери выше – бизнесвумен, – залюбовался новый муж.

В кухне что-то заскворчало. Василиса Онисифоровна с легкой тревогой повела носом, величаво выплыла и появилась через минуту все еще в шубе и с огромным стеклянным блюдом в руках. На блюде возвышалась печеная индейка.

– Вы что, вы что! – воскликнула тетя Леночка. – Разве так можно, ведь испачкаетесь!

– Можно и нужно, – Василиса Онисифоровна торжественно водрузила блюдо на середину стола. – Не первая, чай, обновка и не последняя.

– Не последняя, – заверил муж, окидывая ее обожающими глазами. – Сдам с бригадой объект, шиншилловую купим.

Смугло-коричневые выпуклости индейки обрамлял золотой багет картофеля фри. Облитая жирным соком, она сверкала не меньше шубы. Санька глянул на сжатую пухлой щепотью индюшачью гузку и понял, что сыт по горло. Под шумок тоста за будущую шиншиллу и звон бокало-кружек удалось тихонько выскользнуть из-за стола. Спустя некоторое время гостиная заголосила: «Там, где клен шумит…»

– Леонид Григорьевич! Санечка! Идите с нами петь! – покричала тетя Леночка. Они не отозвались, и слабый ее дискант потонул в стройном хоре, ведомом мощным контральто Василисы Онисифоровны. Пели слаженно, с душой. Парикмахерши и на работе иногда пели.

– Принеси мне, пожалуйста, книгу «О Цезарях», – попросил отца Санька. – А то женщины меня не отпустят. Историк советовал почитать.

Книга Аврелия Виктора Секста (цвет желудь) стояла в гостином книжном шкафу между «Библейскими легендами» (цвет красная медь) и бестселлером «Эксгибиционистка» (цвет формы гитлеровских штурмовиков СА).

– Еще чего, – сказал отец задиристо и перевернул страницу «Дорожных работ». – Тебе надо, ты и неси.

Вздохнув, Санька сел ждать, когда гости уйдут.

– Через полчаса, – кивнул понятливый отец. Пользуясь безнадзорностью, он ел киви. Совмещать еду с чтением мамик категорически запрещала.

…Интересно, что сейчас делает Женя? На прошлой неделе Санька вызнал по школьному журналу номер ее домашнего телефона. Рискнул позвонить несколько раз. Слушал, как она говорит: «Але? Почему не отвечаете?», вбирал в себя нежный голос и молчал. Потом ловил гудки, как азбуку Морзе. Звуковая тень Жени жила в нем то время, пока он ее не видел.

Сегодня она улыбалась Мишке так загадочно, словно между ними вне школы и репетиций произошло что-то радостное. Все знают, что он неровно дышит к Ирине Захаровне, но Санька изводился и замечал, как темнеют голубые «Ольгины» глаза. Ленский-Леха спотыкался чуть ли не на каждом слове, а ведь выучил текст назубок…

После звездного вечера Женя почему-то совсем замкнулась. Ни слова лишнего, ни улыбки. Странная и противоречивая штука – любовь. Она сокрушает, а тебе как будто нравится сокрушаться, к тому же кажется, что ты нашел себя и одновременно – что ты себя потерял. Это у всех так, или только у него, Саньки?.. А ревность? О-о! Он как будто знал в себе все – от души высоких порывов до чертенят в потаенных омутах, но пришло дразнящее чувство и сказало: «Фигушки, ничего ты не знаешь!» Ревность начала перебирать заслуги, переоценивать достоинства, жалить обидой: почему Шишкин? почему не я? что я, хуже? чем? Обнаружилось, чем хуже: не гений. Пробудилась зависть, подначивала заехать Мишке по лбу (хотя ему-то за что), повергала в отчаяние: не долбануться ли самому башкой «ап стену» – выбить физической болью душевную маету. Мучительные мысли преследовал привкус сладкой мазохической горечи – истязающий, пленительный… невыносимый.

Курили на крыльце «дворца» вдвоем с Лехой, и он сказал:

– То Кислицына сигареты стреляла, то теперь ты.

Санька удивился:

– Юлька курит?

– Как ты, от расстройства, – засмеялся Леха. – Ты же смотришь на нее мимо кассы.

А ведь Саньке казалось, что проследил все линии (шестигранник + Мишкина любовь к Ирэн) как Штирлиц.

…Отцовский прогноз был точен: гости засобирались ровно через полчаса. Санька стойко вытерпел салатно-винный поцелуй в щеку от тети Леночки и прощальные вопросы Василисы Онисифоровны о «герлах». Едва за могучей спиной ее четвертого мужа закрылась дверь, мамик побежала в кухню.

– Дмитриевский! Ты видел Васину шубу? Видел?! И тебе не стыдно, что я, как обдергайка, в китайской норковой хожу? Даже не в греческой!

– Душно дома, – рассеянно сказал отец. – Пот градом, а Василиса в шубе по такой жаре… Чуть я ее индюшатину не проворонил. С ума они в ТЭЦ посходили, что ли, так топить?

– Начальник ЖКХ распорядился заглушки с труб снять, – пояснил осведомленный Санька.

– Сашхен, не мешай! – мамик отстранила его крепкой рукой. – Ты слышишь меня, Дмитриевский? В «Кипеже» на манекене последняя соболья осталась. Все разобрали, а было три!

– Ну и что ты хочешь этим сказать, – отец заложил в книгу чайную ложечку.

– Я хочу шубу.

– Соболью?

– Норковую!

– Сама же плачешь, что у тебя норковая.

– У собольей цена занебесная, мы не потянем, – затараторила мамик, – мне такая длинная и не нужна, я же машину вожу, я там короткий вариант приглядела, из норки, «Автоледи» называется, такая хорошенькая светлая шубка с хвостиками под горностаевую мантию, нам по карману… если ты найдешь халтуру!

– Где?

Мамик подбоченилась, прищурила глаза.

– А вот это, Дмитриевский, не мое дело. Иди на свой «Парнас» и думай.

Санька помог ей вымыть посуду. Голова пухла от духоты, запахов пищи и досады. Если мамик чего-то завожделела, ее не переубедить.

– Дура Ленка, – сердилась она вслух. – Заколебала талдычить об экологии. Однова живем, чего жалеть?

– Рядиться в шкуры зверей – атавизм, – не выдержал Санька. – Человек не пещерное существо.

– Не надо ля-ля, – отмахнулась мамик. – Человек такой же зверь, и лучше быть хищником, чем сусликом. Ты не урвешь – другие прихватизируют. А Ленка просто завидует. У нее ж ни красоты, ни квартиры, и мужики от нее в вечность кануют без зазрения совести… Как правильно, Сашхен, сказать «канули», если они кануют вот сейчас?

– Канают.

– А Василису возьми – все при ней. Мужики – выбирай не хочу, то таксист, то прораб, и руки не крюки, сантехника звать не нужно кран менять. Везет же некоторым…

– Завидуешь?

– Дурак, – правый уголок ненакрашенных, «домашних» губ мамика поехал вбок и вниз. – У меня есть ты. Сын. У Ленки с Василисой в этом плане швах, и годы за пазухой не спрячешь. Мариша дочь замуж выдала как отрезала. Так что это они мне завидуют. Они знают: я тебе высокую планку ставлю, чтоб ты над нами всеми возвысился. Ты ж у меня не слюнтяй и сусликом не будешь.

– Ясно, – усмехнулся Санька. – Буду хищником. Вознесусь орлом и сусликов стану клевать.

– Не над музейным же добром трястись, ему в обед сто лет, и все равно не твое!

Санька неопределенно пожал плечами, и мамик разъярилась:

– Ты вокруг глянь! Кто не умеет хапнуть – тот без прав! Какие музеи?! Я тебя умоляю! Понятно – Третьяковка там или Эрмитаж, а тут кое у кого антиквариат в домах покрасивше, чем в фондах! Что, отцу денег девать некуда, хоть жопой ешь?

– Мамик, ты почему-то добро в одном смысле понимаешь.

– Это в каком-таком смысле?

– Тебе оно больше нравится в магазине, чем в душе.

– Ой, отвянь! Душа – воздух, ее в банк на счет не положишь. У нас в стране только олигархи хорошо живут. Купаются в фонтанах шампанского, икру жрут золотыми ложками. Богатой тетки у нас в америках нету, самому придется вверх лезть. И ты залезешь!

– В икру?

Мамик глянула затуманенными глазами:

– В экстра-класс. Наследство у тебя подходящее – отцовский ум и моя воля, вот что главное…

Она вдруг отвлеклась от воображаемых капиталов сына и подозрительно принюхалась.

– Ты курил?

– Нет, – соврал Санька.

– От тебя табаком несет.

– А от тебя – вином, – огрызнулся он.

– Смотри! – погрозила кулаком мамик. – Увижу – всю морду разобью!

В дверях показался отец.

– Что за шум, а драки нету? Лиза, я подумал. Позвонил кое-кому и нашел деньги. Возьмешь завтра свою «Автоледи».

– Где нашел? Кто дал? В долг?

– Красть не умею, – развел руками отец. – Деньги дадут сейчас, а летом в отпуск отработаю. Оформительскую работу предложили.

– Я помогу, – обрадовался Санька.

– Чего «помогу»! – с ходу взвинтилась мамик. – И думать не смей! Тебе к экзаменам готовиться надо, в экономический поступать! Зря, что ли, я как дура доцентшу с прошлого года окучиваю?!

Опомнившись, смачно поцеловала отца:

– Спасибо, Дмитриевский.

Ее сжатые щепотью губы напомнили Саньке что-то виденное недавно. Да: индюшачью гузку.

В груди теснило, хотелось покурить. От сигарет першит в горле, и голова кружится, зато табачная горечь перебивает другую. Санька включил торшер, прилег. Полистал книгу, выхватывая глазами абзацы и строки. Не читалось. Не по настроению, и Цезари оказались до изумления кошмарными людьми. Вскоре выяснилось, что не спится. А дом смолк и уснул. Гасли одно за другим окна напротив. За ними засыпала жизнь со всеми своими привязанностями и любовью, но чаще с привычкой, терпимой, как неизбежность. Покой плохонький, да свой. Свои погремушки и скелеты в шкафах, «посторонних просим не беспокоиться».

Санька прокрался в прихожую, бесшумно оделся и, не щелкая замком, притворил дверь.

Иней кутал игольчатым кружевом ветки бабушки-ели в Новогоднем парке. Белые балетные пачки топорщились на нижних лапах елочек, березы сливались со снегом, и казалось, что черточки на их стволах нарисованы прямо на сугробах. Луна сеяла в воздух пыль сизого света. Сигаретный дым тек, как туманный ручей в перевернутое вверх дном ущелье, повторяя все изгибы его и выступы. Голова снова кружилась, но легко и приятно. Вместо того чтобы вернуться, Санька перепрыгнул через штакетник детской площадки. Днем этот маленький двор жил шумно и весело в объятиях большого двора. Снег спрессовался здесь до крепости наста. Чей-то грузовичок так и не довез до точки назначения ворох жухлых листьев. За столиком под крышей заснеженного мухомора ждал хозяина плюшевый медвежонок.

Санька взошел на железную горку. Он мог бы с зажмуренными глазами забраться на нее и съехать. Каждая пядь его тела помнила все ее мелкие выемки, щербинки и крутую обрывистую волну. Девочки останавливаются внизу осторожно, а мальчишки летят с разгона и без тормозов. Еще мгновение, еще одно… навстречу твердому кулаку земли.

С горки Санька увидел возле Жениного дома девичью фигурку в черном. Девушка что-то подобрала в сугробе и забежала обратно, а дверь оставила открытой. Выстудится подъезд – батареи могут замерзнуть.

Не вышло полета. Как же он вырос. Санька встал и заскользил по обкатанной дорожке к распахнутой двери.

Лампочки на первом этаже почему-то не горели, внутри зиял мрак. Кто-то кашлянул или почудилось? В темноте всегда что-нибудь мерещится. Санька вошел тихо-тихо, прислушался. Дом был полон звуков. Издалека раздавался автоматный стрекот – в какой-то квартире смотрели военный фильм. Урчали трубы, кашляла девушка. Пахло табачным дымом. Где у них выключатель?

…Она сидела на лестнице в осенней куртке, без шапки, притулившись плечом к стене, и курила «бычок», засунутый в трубочку от фломастера.

– Выключи сейчас же! – вскричала глухим шепотом, почему-то не удивившись Санькиному явлению.

– Женя? Ты что тут делаешь?

Кошка, та самая, черная охотница на «дворцовых» воробьев, лакала из блюдечка молоко. Настороженно косилась на ногу пришельца зеленым глазом: поставил ботинок ступенью ниже, мог пнуть. У странствующих кошек большой опыт в отношениях с ботинками.

– Живу в этом доме, – просипела Женя. – А ты что?