Сон № 9 Митчелл Дэвид

Сидя в вагоне на пути к Кита-Сэндзю, я оглядываюсь по сторонам. Паранойя. Ни один из трутней не смотрит на меня, мне удается поймать взгляд только какой-то маленькой девочки. По пути домой от станции я ловлю себя на том, что высматриваю преследователей в уличных зеркалах. В супермаркете я покупаю уцененное вполовину окономияки[77] и молоко для Кошки. «Бунтаро»,– думаю я, стоя в очереди. Я поселился у него, потому что один из родственников моего учителя игры на гитаре, который живет в Кагосиме, знаком с подругой жены Бунтаро – возможно, это он прознал про моего отца? Но разве может владелец видеопроката быть настолько влиятелен, чтобы использовать экраны банкоматов для рассылки личных сообщений? Что-то вроде коварного союза между Сугой и Бунтаро? Я возвращаюсь в «Падающую звезду» и застаю подозреваемого за телефонным разговором с женой, рукой он ворошит редеющую шевелюру. Речь идет о детских садиках для Кодаи. Он кивает мне и отвешивает шлепок пониже спины самым бесцеремонным образом. Я просматриваю пару сцен из фильма ужасов под названием «Ты пришел по мою душу». Полицейский преследует маньяка-убийцу, который узнает о самых мрачных страхах своих жертв и убивает их, погружая в соответствующий кошмар.

– Я знаю, о чем ты думаешь, парень,– говорит Бунтаро, вешая трубку,– Кодаи еще даже не родился. Но в этих заведениях списки претендентов на поступление длиннее, чем гитарные соло «Grateful Dead»[78]. Попадешь в правильный детский сад, и конвейер довезет тебя до правильного университета.– Он, вздыхая, качает головой.– Уж поверь мне. Отцу-воспитателю. Как твой день? Ты выглядишь так, будто из тебя высосали костный мозг.

Бунтаро угощает меня сигаретой и вычеркивает себя из моего списка подозреваемых. Как ни трудно в это поверить, единственный оставшийся кандидат сейчас наиболее вероятен: мой отец. И что же нам теперь делать? План «Д».

В обед во вторник я снова иду в то же самое отделение того же самого банка, чтобы испытать тот же банкомат еще раз. Дежурит та же самая женщина – узнав меня, она отводит глаза. Я вставляю карточку, набираю свой пин-код, и виртуальная кассирша отвешивает мне поклон. Вот это да!

– В какой темной комнате нет выхода, а только входы в комнаты, еще темнее, чем первая? Отец ждет твоего ответа.

Пытаюсь разгадать – это что, предупреждение? Оглядываюсь в поисках Минни-Маус, но Капитан Супер уже поджидает меня:

– Еще одно необъяснимое сообщение?

– Если это не необъяснимое сообщение,– ты, саркастичный ублюдок; я стучу по экрану костяшками пальцев,– тогда скажите, как его назвать?

– О боже, мы ведь с вами не совсем Билл Гейтс, правда? Возможно, это сообщение о том, что у вас недостаточно средств на выполнение вашей сделки?

Конечно же, экран вернулся в нормальное состояние и показывает жалкий баланс моего счета. Оглядываюсь по сторонам – не смотрит ли кто? Значит, он стирает сообщение, когда подходит свидетель? Но как?

– Я понимаю, это кажется странным,– начинаю я, не зная точно, что сказать дальше, Капитан Супер приподнимает брови,– но кто-то использует ваши банкоматы, чтобы дурачить клиентов.

Капитан Супер ждет продолжения.

– Неужели вас это не беспокоит?

Капитан Супер складывает руки на груди и кланяется с видом я-закончил-лучший-университет-Токио. Не сказав больше ни слова, я пулей вылетаю из банка. Сажусь на велосипед и возвращаюсь в бюро находок, с подозрением посматривая на припаркованные машины и приоткрытые окна, как и вчера. Моему отцу достало влияния устроить так, чтобы его имя не значилось в наших с Андзю свидетельствах о рождении, но это, несомненно, другая лига. Остаток дня я провел, приделывая этикетки к забытым зонтикам и отбирая для уничтожения те из них, что пролежали у нас больше двадцати восьми дней. Возможно ли, что моя мачеха пытается каким-то образом запугать меня? Если же это мой отец, то почему он выкидывает такие шутки, вместо того чтобы просто позвонить мне? Бред.

В пятницу нам, сотрудникам, набранным на испытательный срок в середине года, выдают зарплату. Банк забит под завязку – мне приходится ждать несколько минут, чтобы подойти к банкомату. Капитан Супер завис поблизости, ожидая, когда понадобится его вмешательство. Поглубже надвигаю бейсболку. Женщина со страусиными перьями на шляпке не переставая чихает мне в затылок и тяжко вздыхает. Вставляю карточку и запрашиваю 14 000 иен. Виртуальная кассирша улыбается, кланяется и просит подождать. Пока ничего необычного.

– Отец предупреждает тебя, что передышка окончена.

Я этого ожидал: из-под козырька кепки вглядываюсь в нетерпеливую очередь. Кто? Никакой подсказки. Автомат выплевывает деньги. Виртуальная кассирша снова отвешивает поклон.

– Отец идет за тобой.

Ну, так иди! Для чего же еще, как ты думаешь, я приехал в этот город? Я барабаню по виртуальному кассиру внутренней стороной кулаков.

– Вы не из Токио, не так ли? – Капитан Супер стоит У меня за спиной.– Я это сразу понял, потому что жители Токио обычно хорошо воспитаны, они не нападают на наши автоматы.

– Взгляните на это! Взгляните!

Я показываю ему на экран, и у меня с языка срывается Ругательство.

– Пожалуйста, заберите деньги и карту.

Банкомат пищит. Если я что-нибудь скажу Капитану Суперу или даже просто посмотрю на него, у меня возникнет непреодолимое желание его ударить, а я не уверен, что мой череп выдержит еще один удар, пока не прошла и неделя после предыдущего. Я оставляю без внимания его раздраженный вздох, забираю деньги, карточку, чек и какое-то время прохаживаюсь по вестибюлю, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. Очереди, мраморный пол, бой часов. В банках никто ни на кого не смотрит. Заметив, что Капитан Супер говорит с охранником и смотрит в мою сторону, я выскальзываю за дверь.

Между банком и Уэно находится самая убогая во всем Токио лавка, торгующая лапшой. Если в Токио самые убогие лапшевни во всей Японии, то эта, скорее всего, самая убогая в мире. Она так убога, что не имеет даже названия и определенного цвета. Мне рассказал о ней Суга – здесь дешево, как нигде, можно выпить сколько угодно воды со льдом и полистать подборки комиксов за последние двадцать лет. Я оставляю велосипед в переулке за углом, вдыхаю смолистый запах, выходящий через вытяжное отверстие, и вхожу внутрь сквозь висящие в дверном проеме унизанные бусинами нити. Внутри грязно, засижено мухами. Четыре строителя молча сидят вокруг четырех заляпанных жиром глубоких тарелок. Роль повара выполняет старик, который умер несколько дней назад. Единственный круглый светильник под потолком усеян тельцами дохлых насекомых, а стены украшены брызгами жира, мелкими и покрупнее. По телевизору крутится старый черно-белый фильм про Якудзу, но его никто не смотрит. Какого-то гангстера кидают в бетономешалку. Вентиляторы поворачиваются то туда, то сюда. Вздрогнув, повар реанимирует свой труп и садится прямо.

– Чем могу помочь, сынок?

Я заказываю собу[79] с тэмпурой, яйцами и луком и сажусь на табурет у прилавка. «Сегодня»,– говорилось в сообщении. Завтра в это же время я буду точно знать, оказался план «Д» верной ниточкой или очередной липой. Я должен держать свои надежды в узде. Мои надежды готовы оборвать узду от нетерпения. Кто это может быть, как не мой отец? Приносят лапшу. Посыпаю ее перцем чили и смотрю, как он расплывается по медузе растопленного жира. Едали лучше, едали хуже.

Выхожу из лавки на ослепительный солнечный свет и обнаруживаю, что велосипед исчез. Весь переулок занял черный «кадиллак», наподобие тех, что ФБР использует для президентских миссий. Его задняя дверца приоткрывается, и в щель высовывается ящерица – короткие, ежиком, белые волосы, глаза так широко расставлены, что могут видеть на двести семьдесят градусов.

– Чего-нибудь ищешь?

Поворачиваю бейсболку козырьком вперед, чтобы прикрыть глаза от солнца. Ящерица облокачивается о крышу «кадиллака». Он примерно моего возраста. Под один из коротких рукавов его рубашки из змеиной кожи уползает хвост дракона, а из-под другого выползает голова.

– Свой велосипед.

Ящерица что-то говорит, обращаясь к кому-то в «кадиллаке». Водительская дверца открывается, вылезает мужчина в солнечных очках с франкенштейновским шрамом на щеке, обходит «кадиллак», подбирает какую-то груду металла и протягивает мне.

– Это твой велосипед?

Его руки мускулистее и массивнее моих ног, а фаланги пальцев унизаны золотом. Он настолько огромен, что заслоняет собою солнце. Потрясенный, я беру в руки эту ГРУДУ и какое-то время держу.

– Да, это был он.

Ящерица фыркает:

– Беспардонное варварство, да?

Франкенштейн ногой отпихивает останки велосипеда:

– Залезай.– Он тычет большим пальцем в «кадиллак».– отец приказал привезти тебя.

– Вы от моего отца?

Франкенштейн с Ящерицей находят это забавным.

– От кого же еще?

– И мой отец приказал вам превратить велосипед в металлолом?

Ящерица резко подается вперед и сплевывает:

– Лезь в машину, ты, болтливый прыщ на члене, не то ща все руки пообломаю.

Поток машин тащит зной и грохот от светофора до светофора. У меня есть выбор?

«Кадиллак» грохочет по понтонному мосту через реку Сумида. Тонированные стекла смягчают яркий свет, а кондиционер охлаждает салон до температуры пива, только что вынутого из холодильника. Я покрываюсь гусиной кожей. Франкенштейн сидит за рулем, а Ящерица со мной на заднем сиденье, развалившись, как поп-звезда. Эта поездка могла бы даже доставить мне удовольствие, если бы я не был похищен Якудзой и мне не грозила потеря работы. Может быть, мне удастся найти телефон и позвонить госпоже Сасаки, чтобы сказать… что? Меньше всего на свете мне хочется ей лгать. Она мне нравится. Я говорю себе, что все это – пустяки, ведь за мной прислал мой отец. Вот что главное. Почему же я не чувствую восторга? Мимо проплывает Северный Токио, одно здание, другое, еще одно. Лучше быть машиной, чем человеком. Скоростные шоссе, эстакады, объезды. Тянутся километры обсаженного крючковатыми соснами трубопровода нефтеперерабатывающей фабрики. Огромный автомобильный завод. Акр за акром мимо проносятся белые каркасы кузовов. Так, значит, мой отец в каком-то роде член Якудзы. В этом есть определенный смысл. Деньги, власть и влияние. Белые полосы на дороге, раздуваемые ветром паруса-деревья и заводские трубы – как во сне. Часы на приборной доске показывают 13:23. Госпожа Сасаки будет гадать, почему я опаздываю.

– А нельзя ли мне позвонить?

Ящерица показывает кукиш. Я испытываю судьбу:

– Я только…

Но тут оборачивается Франкенштейн и говорит:

– Закрой варежку, Миякэ! Терпеть не могу хнычущих малолеток.

Отец не дал мне права голоса? Нечего гадать, надо откинуться на спинку сиденья и ждать. Проезжаем пропускной пункт[80]. Франкенштейн жмет на газ, и «кадиллак» рвется вперед по скоростному шоссе, 13:41. Здания становятся все роскошнее; дорога петляет среди гор, густо утыканных вышками. Справа на горизонте вычерчивается полоска моря. Ящерица зевает и зажигает сигарету. Он курит «Хоуп».

– Стильно путешествуем, а? – говорит Франкенштейн, обращаясь не ко мне.– Знаешь, сколько стоит такая тачка?

Ящерица крутит на пальце кольцо с черепом:

– До фига.

Франкенштейн облизывает губы:

– Четверть миллиона долларов.

Ящерица:

– А на наши?

Франкенштейн прикидывает:

– Двадцать два миллиона иен.

Ящерица смотрит на меня:

– Слышал, Миякэ? Если сдашь вступительные экзамены, всю жизнь прокорпишь в офисе, будешь откладывать премиальные и реинкарнируешься девять раз, тоже сможешь разъезжать в «кадиллаке».

Я смотрю прямо перед собой.

– Миякэ! Я с тобой разговариваю!

– Извините. Я думал, что мне надо закрыть варежку. Ящерица присвистнул, и у него из кулака выскочило лезвие ножа.

– Придержи свой нахальный…– Нож, сверкнув у моего запястья, рассекает корпус часов и задевает механизм,– хренов язык.

Лезвие ножа исчезает в его пальцах. Горящими глазами Ящерица вызывающе смотрит на меня, подзуживая открыть рот, и смеется, мерзко и отрывисто. Он победил.

«Ксанаду», расположенный на побережье за пределами Токийского залива, сегодня празднует торжественное открытие. Вдоль съезда со скоростного шоссе развеваются флаги, над невероятных размеров куполом парит гигантский дирижабль «Бриджстоун». У меня начинает болеть горло. «Валгалла» откроется под Новый год, а «Нирвана», с конечной станцией монорельсовой ветки до аэропорта, все еще строится. Поток машин ползет с черепашьей скоростью. Междугородные автобусы, семейные автофургоны, джипы, спортивные машины, снова междугородные автобусы бампер к бамперу выстроились в очередь перед пропускным пунктом. На шестах поникли флаги всех стран мира. Невероятных размеров транспарант с надписями: ««Ксанаду» – открытие сегодня! Земной рай для семейного отдыха! Девятиэкранный мультиплекс! Олимпийский бассейн! Танцевальный зал с криптоновым освещением! Караоке-центр! Кухня всех стран мира! Калифорнийский пляж! Аква-парк «Нептун»! Патинко[81] «Плутон»! Автостоянка на 10 000 – да, на 10 000! – автомобилей». Полицейский на мотоцикле машет нам рукой, указывая на отдельную подъездную дорогу.

– На «кадиллаке» всюду проедешь.– Ящерица выбивает из пачки еще одну «хоуп».

– Один из наших,– говорит Франкенштейн, пока стекло ползет вниз.– Возвращаются старые добрые времена.

Когда-то каждый хренов полицейский в этом хреновом городе относился к нам с уважением.

«Кадиллак» поворачивает и едет вверх по склону прямо на солнце, которое сквозь тонированное ветровое стекло кажется тусклой звездой. Перевалив через насыпь, мы въезжаем на стройплощадку, отгороженную от «Ксанаду» огромным экраном из листового железа. Кучи гравия, штабеля бетонных блоков, бетономешалки, непосаженные деревья с корнями в мешках.

– А где работнички? – спрашивает Ящерица.

– Выходной по случаю торжественного открытия,– отвечает Франкенштейн.

Из-за штабелей строительных блоков выплывает «Валгалла». Это ослепительная пирамида из треугольников черного стекла на основании из каменной кладки. «Кадиллак» спускается по пандусу в тень и замирает перед шлагбаумом. Сторож опускает окно своей будки. На вид ему лет девяносто, и он либо пьян, либо страдает болезнью Паркинсона. Франкенштейн сердито выглядывает из окна машины. Сторож продолжает кланяться и отдавать честь.

– Открывай,– рычит Франкенштейн.– Сезам, черт возьми.

Перекладина поднимается, и кланяющийся сторож исчезает из виду.

– Где его откопали? – спрашивает Ящерица.– На кладбище домашних животных?

«Кадиллак» стремительно въезжает в темноту, разворачивается и замирает. Меня охватывает возбуждение. Неужели я действительно под одной крышей со своим отцом?

– Выходи,– говорит Ящерица.

Мы в подземном гараже, вокруг пахнет маслом, бензином и пылью от строительных блоков. Рядом с нашим припаркованы еще два «кадиллака». Здесь так темно, что не видно даже стен, не говоря еще о чем-нибудь. Франкенштейн толкает меня в поясницу:

– Шагай, молокосос.

Я иду за ним – кружок тусклого света то появляется, то снова исчезает. Это круглое окошко в двустворчатой двери, за которой – полутемный служебный коридор, где пахнет свежей краской и гулким эхом отдаются наши шаги.

– Еще толком не построили, а освещение уже ни к черту,– замечает Ящерица.

От этого коридора ответвляются другие. Мне приходит в голову, что я должен бы испугаться. Никто не знает, где я нахожусь. Нет, не так: мой отец знает. Я пытаюсь удержать в памяти хоть какие-то ориентиры: у этого пожарного шланга – направо, дальше – прямо, мимо доски для объявлений. Франкенштейн останавливается у мужского туалета. Ящерица отпирает дверь:

– Входи.

– Мне не нужно в туалет.

– А тебя, черт возьми, никто не спрашивает.

– Когда я увижусь с отцом?

Ящерица ухмыляется:

– Я сообщу ему о твоем нетерпении.

Франкенштейн ногой распахивает дверь. Ящерица хватает меня за нос и зашвыривает внутрь – не успеваю я вновь обрести равновесие, как дверь уже заперта. Я в туалете. Плитки на полу, на стенах, потолок, светильники, раковины, писсуары, двери кабинок – все сверкает ослепительной снежной белизной. Ни окон, ни дверей. Та дверь, через которую я вошел, сделана из металла, и выбить ее совершенно невозможно. Я стучу по ней пару раз:

– Эй! Долго вы собираетесь меня здесь держать?

– Слышится шум спускаемой воды.

– Кто здесь?

Щелкает замок, и дверь одной кабинки распахивается – Кажется, я узнаю этот голос,– говорит Юдзу Даймон, застегивая ремень на брюках.– Какое совпадение. Ты застал меня врасплох. Так как тебя угораздило попасть в этот дурной сон?

Юдзу Даймон моет руки, глядя на меня в зеркало.

– Ты ответишь на мой вопрос или будешь играть в молчанку, пока за мной не придет наш тюремщик?

– Мне бы твою наглость.

Он машет руками под сушилкой, но ничего не происходит, и он вытирает их о свою футболку. На ней изображена школьница из мультфильма, опускающая дымящийся пистолет; рядом – слова: «Так вот что такое – убивать… Мне это нравится».

– Понятно. Ты все дуешься из-за отеля любви.

– Ты станешь выдающимся адвокатом.

– Спасибо за некомплимент.– Он отворачивается от зеркала.– Мы будем продолжать скорбеть или ты все же расскажешь, как ты сюда попал?

– Меня привез отец.

– А твой отец кто?

– Еще не знаю.

– Это довольно неосмотрительно с твоей стороны.

– А ты здесь зачем?

– Чтобы из меня вытрясли все дерьмо. Возможно, тебе удастся посмотреть.

– Зачем? Ты тоже удрал из отеля любви?

– Как смешно, Миякэ. Это долгая история.

Я бросаю взгляд на дверь.

– Ладно.– Даймон залезает на раковину.– Выбирай себе стул по вкусу.

Стульев нет.

– Я постою.

Бачок унитаза наполнился – воцаряется тишина.

– Это старинное предание о войне за наследство. Жил да был преклонного возраста деспот по имени Коносукэ Цуру. Его империя уходила корнями в дни оккупации, с рынками под открытым небом и выпотрошенными сигаретами. Ты, случайно, не?..

Я отрицательно мотаю головой.

– Полвека спустя Коносукэ Цуру настолько продвинулся вперед, что стал завтракать с членами кабинета министров. Его интересы простирались от преступного мира Токио до правительственных кругов, от наркотиков до строительства – удобный портфель в стране, у правительства которой есть всего лишь одно средство борьбы с экономическим кризисом: лить цемент на горные склоны и соединять висячими мостами необитаемые острова. Но я отклонился от темы. Правой рукой Коносукэ был человек по имени Дзюн Нагасаки. Его левой рукой был Риютаро Морино. Император Цуру, адмирал Нагасаки и генерал Морино. Следишь за моей мыслью?

Я отвечаю этому заносчивому фигляру кивком головы.

– На свой девяностый с чем-то день рожденья Цуру получает сильнейший сердечный приступ и поездку в карете «скорой помощи» в больницу Сиба-коэн. Это случилось в феврале сего года. Щекотливое время – Цуру стравливал Морино с Нагасаки, проверяя своих подчиненных. По традиции Цуру должен выбрать преемника, но он стреляный волк и обещает выкарабкаться. Через неделю Нагасаки решил заявить о себе и устроил свой Перл-Харбор[82] – но не против сил Морино, которые держатся начеку, а против людей Цуру, которые считали себя неприкосновенными. Более ста ключевых фигур Цуру ликвидированы за одну ночь, на каждого ушло не более десяти минут. Ни переговоров, ни пощады, ни милосердия.– Даймон поднимает указательные пальцы, притворяясь, что стреляет в меня.– Самого Цуру удалось вывезти из больницы – одни говорят, что его забили до смерти его же собственными клюшками для гольфа, другие – что он перебрался аж в Сингапур, где его накрыл повторный приступ. Его время вышло. К рассвету трон перешел к Нагасаки. Вопросы из зала?

– Откуда ты все это знаешь?

– Нет ничего проще. Мой отец – полицейский на содержании у Нагасаки. Дальше.

Слишком прямой ответ для такого скользкого типа.

– Что ты здесь делаешь?

– Дай закончить. Если бы это был фильм про Якудзу, уцелевшие члены группировки Цуру должны были бы объединиться с Морино и начать войну чести. Нагасаки нарушил закон и должен был быть наказан, верно? В действительности все не так интересно. Морино колеблется, теряя драгоценное время. Уцелевшие люди Цуру выясняют, с какой стороны дует ветер, и сдаются Нагасаки, поверив обещанию их помиловать. Их быстренько убивают, но это неважно. К маю Нагасаки не только прибрал к рукам операции Цуру в Токио, но и получил контроль над корейскими группировками и Триадами[83]. К июню он помогает выбирать крестного отца для внука токийского губернатора. Когда Морино отправляет к Нагасаки посланца с предложением поделить империю, Нагасаки отправляет посланца обратно, за вычетом рук и ног. К июлю Нагасаки заграбастал все, а Морино опустился до выколачивания страховых денег из владельцев борделей. Нагасаки Доставляет больше удовольствия наблюдать, как влияние Морино сходит на нет, чем пачкать себе ноги, наступая на него.

– Почему ни о чем таком не писали в газетах?

– Вы, честные японские граждане, живете на съемочной площадке, Миякэ. Вы бесплатные статисты. Наши политиканы – актеры. Но истинных режиссеров фильма, таких, как Нагасаки и Цуру, вам не видно. Постановкой руководят из-за кулис, а не с авансцены.

– Так ты мне скажешь, почему очутился здесь?

– Нас с Морино угораздило влюбиться в одну ту же девушку.

– Мириам.

Маска соскальзывает с Даймона, и я впервые вижу его настоящее лицо. Дверь со стуком открывается, и входит Ящерица.

– Леди удобно устроились?

Он щелчком открывает свой нож, подбрасывает его в воздух, ловит и указывает им на Даймона:

– Ты первый.

Даймон сползает со стойки с раковинами, продолжая смотреть на меня недоуменным взглядом. Ящерица причмокивает губами:

– Пришло время попрощаться с твоим оч-чарова-тель-ным личиком, Даймон.

Даймон улыбается в ответ:

– Ты прикупил это тряпье на благотворительной распродаже или тебе действительно кажется, что ты круто выглядишь?

Ящерица возвращает ему улыбку:

– Умно сказано.

Когда Даймон проходит мимо, Ящерица с силой бьет его по кадыку, хватает за затылок и швыряет лицом в металлическую дверь.

– У меня просто встает от немотивированного насилия,– говорит Ящерица.– Скажи еще что-нибудь умное…

С разбитым в кровь носом Даймон поднимается и, спотыкаясь, выходит в коридор. Дверь снова закрывается.

Или я схожу с ума, или стены туалета искажаются, выгибаясь внутрь. Время тоже искажается. Часы встали, я не имею ни малейшего представления о том, как долго уже здесь нахожусь. По полу бредет таракан. Набираю в ладони воду и пью. Потом начинаю играть в игру, которая часто помогает мне успокоиться: ищу Андзю в своем отражении. Я часто ловлю ее черты в верхней части своего лица. Пробую поиграть по-другому: сосредоточиваюсь на лице своей матери; отделяю ее лицо от своего; остаток должен принадлежать моему отцу. Может ли быть, что мой отец – это Риютаро Морино или Дзюн Нагасаки? Даймон намекнул, что именно по распоряжению Морино нас привезли сюда. Но он также намекнул, что Морино потерял свою власть. Потерял настолько, что не в состоянии содержать парк «кадиллаков». Я сосу бомбочку с шампанским. Болит горло. Госпожа Сасаки решит, что Аояма был прав на Мой счет: я – ни на что не годный тип без чувства ответственности. Снова появляется таракан. Рассасываю свою последнюю бомбочку. Ящерица наблюдает за мной в зеркало – я вздрагиваю.

– А вот и минута, которой ты так долго ждал, Миякэ. Отец хочет тебя видеть.

«Валгалла» – это курортный отель невероятных размеров. Когда его достроят, он будет самым шикарным в Токио. Сахарные люстры, молочные ковры, сливочные стены, серебряные светильники. Кондиционеры еще не установлены, поэтому коридоры отданы на милость солнцу, и под всем этим стеклом я уже через полминуты начинаю Сливаться потом. Густой запах коврового покрытия и свежей краски. Над дальним углом заграждения, идущего по периметру строительства, я вижу громадный купол «Ксанаду», внизу – внутренние дворики и даже искусственную реку и искусственные пещеры. Окна полностью лишают внешний мир цвета. Все окрашено в тона военной кинохроники. Воздух сухой, как в пустыне. Ящерица стучит в дверь с номером «333».

– Отец, я привел Миякэ.

Я понимаю, как ужасно ошибся. «Отец» – значит не «мой отец»; «отец» – значит «крестный отец Якудзы». Я бы рассмеялся, если бы сегодняшние события не приняли такой опасный оборот. В следующую секунду раздается хриплый голос:

– Входи!

Дверь открывается изнутри. В идеально чистом зале для совещаний за столом сидят восемь человек. Во главе стола – мужчина лет пятидесяти с небольшим.

– Дайте малышу стул.

Его голос дерет слух, как наждачная бумага. Впалые глазницы, толстые губы, покрытая пятнами шелушащаяся кожа – так обычно гримируют молодых актеров, исполняющих роли стариков,– и бородавка в углу глаза, будто огромный сосок, выросший не в том месте. Мои запоздалые опасения оправдались: если этот тролль – мой отец, то я – Кролик Миффи. Я сажусь на место подсудимого. Меня собирается судить сборище опасных незнакомцев, а я даже не знаю, в чем обвиняюсь.

– Итак,– говорит этот человек,– вот он, Эйдзи Миякэ.

– Да. А кто вы?

***

Смерть предоставила мне выбор. Выстрел в упор, который вышибет мне мозги, или падение с тридцати метров. Франкенштейн с помощником режиссера этого черного фарса заключают пари – какой способ я предпочту. Когда кончается надежда, уже не теряешь от страха голову. Вот и Монгол, идет ко мне по недостроенному мосту. Мой правый глаз так распух, что ночь перед ним плывет. Да, конечно же, я напуган и расстроен тем, что моя глупая жизнь заканчивается так быстро. Но больше всего на меня давит кошмар, груз которого не дает идти. Я – как скотина на бойне, ждущая, что ей размозжат череп. Зачем говорить что-то? Зачем умолять? Зачем пытаться бежать, когда единственный выход – падение в темноту? Если голова и уцелеет, то остальное тело – нет. Монгол сплевывает и кладет в рот свежую пластинку жвачки. Вынимает пистолет. После того что случилось с Андзю, мне по нескольку раз в неделю снилось, что я тону, пока у меня не появилась гитара. В тех снах я справлялся со страхом, прекращая борьбу, и сейчас я делаю то же самое. У меня осталось меньше сорока секунд. В последний раз я разворачиваю фотографию своего отца. Его лица сгиб не коснулся. Да, мы действительно похожи. Хоть в этом мои мечты сбылись. Он грузнее, чем я думал, но выглядит отлично. Касаюсь его щеки в надежде, что, где бы он ни был, он это почувствует. Далеко внизу, на отвоеванной у моря земле, слышны восклицания Ящерицы:

– Додергался!

Бах!

Добивать раненых ему интересней, чем смотреть, как умру я.

– На тебя тоже икота напала, а?

– Бах!

– Пушка! Вот самая клевая видеоигра!

Бах! Один из «кадиллаков», оживая, шуршит колесами. На фотографии мой отец сидит за рулем, улыбаясь тому, что говорит ему Акико Като, которая садится в машину. Далекий черно-белый день. Ближе друг к другу нам быть не дано. Звезды.

***

– Кто я? – Глава Якудзы повторяет мой вопрос. Его губы едва шевелятся, а голос звучит совершенно безжизненно. – Мой бухгалтер называет меня «господин Морино».

Мои люди называют меня «Отец», Мои налогоплательщики называют меня «Бог». Моя жена называет меня «Деньги». Мои любовницы называют меня «Потрясающий».– Всплеск юмора.– Мои враги называют меня именами своих кошмаров. Ты будешь называть меня «Господин».– Он вынимает сигару из пепельницы и зажигает ее снова.– Сядь. Мы и так выбились из графика.

Делаю, что приказано, и обвожу взглядом присяжных. Франкенштейн, чавкающий биг-маком. Одетый в кожу человек с обветренным лицом, который, по всей видимости, медитирует, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону. Женщина, которая набирает что-то на портативном компьютере со скоростью пианистки. Она напоминает Маму-сан из «Пиковой дамы», и тут я понимаю, что она и есть Мама-сан из «Пиковой дамы». Она не обращает на меня внимания. Слева – три фоторобота из списка бандитов Якудзы. Отделение духового оркестра на отдыхе. Сквозь щель приоткрытой двери уголком глаза я замечаю одетую в свободную юкату девушку, которая лижет фруктовый шербет на палочке. Когда я пытаюсь поймать ее взгляд, она отступает и скрывается из виду. Ящерица садится на стул рядом со мной. Риютаро Морино смотрит на меня поверх наваленной перед ним кучи пенопленовых коробок с закусками. Звуки дыхания, скрип стула, на котором сидит Кожаный пиджак, теппети-теп-теп компьютерной клавиатуры. Чего мы ждем? Морино прочищает горло:

– Эйдзи Миякэ, что ты скажешь в свое оправдание?

– В чем меня обвиняют?

Нож Ящерицы оставляет глубокую царапину по краю стола. Он останавливается в дюйме от моего большого пальца.

– В чем меня обвиняют, господин?

– Я сглатываю.

– В чем меня обвиняют, господин?

– Если ты виновен, то знаешь, в чем тебя обвиняют.

– Значит, я невиновен, господин.

Девушка с мороженым хихикает в соседней комнате.

– Невиновен.– Морино с серьезным видом качает головой.– Тогда объясни, зачем ты был в «Пиковой даме» в субботу девятого сентября?

– Юдзу Даймон здесь?

Морино кивает головой, мое лицо прижимается к крышке стола, рука заламывается за голову; еще градус поворота – и перелом. Ящерица бормочет мне в ухо:

– Как ты думаешь, что ты только что сделал не так?

– Не… ответил… на… вопрос.

Моя рука на свободе.

– Умный мальчик.– Морино прищуривается.– Объясни, зачем ты был в «Пиковой даме» в субботу девятого сентября.

– Меня привел Юдзу Даймон.

– Господин.

– Господин.

– Однако ты сказал Маме-сан, что не знаком с Даймоном.

Мама-сан бросает взгляд на меня.

– Я тебя предупреждала – терпеть не могу хнычущих малолеток. Может мне кто-нибудь сказать, как будет «пятнадцать миллиардов» по-русски?

Кожаный пиджак отвечает. Мама-сан продолжает стучать по клавишам. Морино ждет моего ответа.

– Я не был знаком с Даймоном. Я до сих пор ничего о нем не знаю. Я забыл свою бейсболку в игровом центре, вернулся обратно, она оказалась у него, он вернул ее мне, мы заговорили…

– …а остальное, как говорится, уже история. Но «Пиковая дама» не обычный клуб. Юдзу Даймон внес тебя в список гостей как своего сводного брата. Ты утверждаешь, что это ложь?

Я прикидываю, каковы могут быть последствия.

– Ты слышал мой вопрос, Эйдзи Миякэ?

– Да, это ложь. Господин.

– А я утверждаю, что ты шпион Дзюна Нагасаки.

– Это неправда.

– Так тебе известно имя Дзюна Нагасаки?

– Да, я узнал его час назад. Одно только имя.